Богохульство

Путешественница медленно, тягуче отстраняется, оставляя на его губах влагу и вкус чего-то горького. Почти острого. Словно этим поцелуем ему порезали губы, дали звонкую пощечину, вырвали зуб... Однако вместо гнева и боли он тянется за ней, пытаясь продлить эту чёртову муку. Он ошибся. Он так чертовски облажался. Согрешил, совершил преступление, осквернил святое... Да, пожалуй, лучшее слово - это осквернил. Именно осквернил своей кармой, своей черной душой и грязными губами. Позволил случится тому, чему никогда и ни за что нельзя было позволить случиться. - Сяо? - тихий шепот и дрожь светлых ресниц. Взгляд спокойный, будто прощающий его за его бессилие. Он тяжело сглатывает, так и оставшись неподвижным. Не сумевшим ринуться от нее, не сумевшим рвануть к ней. Как и всегда - ни туда, ни сюда. Ни живой,ни мертвый. И от этого в сто крат больнее и обиднее. И от этого хочется исчезнуть, да ноги тоже не двигаются. Он может только стоять и смотреть на то, что запятнал своим эгоистичным желанием. Порывом, что стоил ему всего. - Прости... - шепчет он, словно не по своей воли кладя руки ей на щеки. Мягкие, бледные, мнущиеся под его пальцами, словно нарисованные или придуманные. Такая кожа не может быть у реальных людей, но вот она перед ним. Такой человек не может существовать вне сна. Но вот она его целует. И он тянется к ней, чтобы вновь ощутить это проклятое прикосновение губ к губам, вновь согрешить и осквернить то, что поклялся защищать, лишь по одному зову. Люмин цепляется за его плечи, тянет ближе подаваясь вперёд и прикрывая свои пышные ресницы, щекоча его ими. Невинно, чисто, обманчиво. Знает ли она как ломает его? Знает ли она насколько сильно он прогнил рядом с ней? Насколько сильно она его сломила? Знает. Он уверен. Иначе бы не отвечала на его голод своим, кусая губы в ответ и встречая его язык. Не прижималась всем телом, вдыхая громко запах его кармы, запах его проклятия, словно не гнилью он пахнет, а цветами. Отвратительно. Он отвратительно встрял, но хочет ещё этой боли, как самый последний мазохист. Пусть падшие боги, бездна и прочее зло скалит зубы на его слабость, пусть он сам будет себя корить и обвинять, сам будет себе судьей, присяжными, адвокатом и прокурором - не важно. Важны только ее губы и этот потрясающе сладкий запах, чарующий его как мотылька пламя. Мотылька, что сам сгорит и погубит огонь.