мучительная

«Даже не знаю, что заденет меня больнее — увидеть его грустным или счастливым?»

Хелен Уолш «Низость»

***

      Скарамучча не из тех, кто жертвует своим временем, бегает по теням переулков и старается быть внимательнее ради несмышленной смертной девчонки.       Кто-то внутри язвительно смеется — жалкая ложь.       Именно это предвестник и делает. Поначалу тихо, совсем незаметно наблюдает издалека, будучи увлеченным не то ядовитым цветом глаз, не то переливающимся звонкой россыпью голосом. Ловит взглядом девичью недоулыбку, скользящую походку и ворох непослушных волос, заплетенных в косу.       Она ежесменно появляется в разных уголках острова Наруками и главного города, так или иначе близь деревни Конды, и подолгу поет замысловатые напевы со сказочным флером, пока ее осыпают золотом. Сказителю кажется это столь же жалким, сколько естественным, потому что звон монет, их перелив и блеск в объятиях заката, даже унизительное нахождение подле ее тонких ног, облаченных в вязаные светлой шерстью гетры, — все сливается с ее бронзовой коже, зелеными глазами и небрежным видом в отточенный, проработанный до деталей образ.       Грамотно спланированное шоу.       И нельзя не заметить, как она, мнимо открываясь людям, пока ее взгляд столь же холоден и далек от участия, сохраняет свое таинство.       Маленькая смертная душа видит его впервые краем глаза и даже не придает значения. Он, прислонившийся к стене в большой шляпе и темной одежде, стирается из памяти точно марево на водной глади. А Скарамучча уже не может отказать себе в шалости и добраться до ее сокрытой сущности.       Дальше — больше. Следует по пятам, находит во всех частях Инадзумы.       С каждым последующим днем предвестник появляется чаще. Теперь она не может просто забыть и позволяет себе наблюдать в ответ, приветливо щурясь. Он хитро улыбается в ответ, и в его взгляде отражается серебристый блеск. Она путает это с любопытством.       Скарамучча правда старается быть с ней мягче. Настолько, насколько способен.       В Инадзуме зажигаются фонари, когда она заканчивает песню и под удовлетворённый гул толпы собирает мору, теряется между домами и выходит из города на главную тропу. Его голос отскакивает глухим эхом по просторам Тейвата.       — И не боишься столкнуться с дикой кицуне в такой поздний час?       — А что? Появилось желание составить компанию? — тут же возвращает издевку.       На все саркастичные комментарии и язвительные укоры она охотно вторит ему тем же. Сказитель про себя смеется: до того забавно, что она воспринимает его слова как вызов.       Хи-ма-ва-ри.       Ее имя разливается на языке тягучей горькой патокой.       Это означает солнечный цветок. На солнце она, увы, не была похожа, но манила своим внутренним прохладным светом так же, как все живое тянется к теплым лучам.       И это единственное имя за всю жизнь, которое он высечет у себя в памяти до кровавых рубцов.       Скарамучча не из тех, кто отдает смертным настолько высокое значение.       Тем не менее, он понимает, что увлечен не столько ее глазами или певучим голосом, сколько ей всей.       Химавари определенно не особенная. Напротив, посредственная, серая. Нет в ее внешности присущей красоте гармонии, а внутри у нее меланхолия, лужи, избитая рациональность и безразличие. Спектр эмоций, который она может показать, крайне беден и невыразителен. Но с ним она раскрывается иначе.       — Недавно я посещала Риту, — невзначай молвит Химавари.       Сказитель, конечно, знает.       Она оборачивается к нему и лукаво тянет уголки губ.       Внутри Скарамучча трепещет, стоит солнцу отразиться в хризолите глаз и осветить ее лицо так же сильно, как она освещает его тьму улыбкой.       — Познакомилась с парнем, он вроде милый, — клонит голову в ожидании.       — Милый? — фальшиво удивляется. — Ты правда так думаешь, солнце?       Химавари пожимает плечами:       — Глаза у него красивые, янтарные, как плавленое золото.       — Глупо играть с огнем, — совсем рядом выдыхает в шею. — И даже не пробуй исчезнуть, решив сбежать.       — Да я и не планировала, — скалится, но после долгого взгляда Скарамуччи добавляет: — Обещаю не сбегать. Еще указания будут? — насмешливо спрашивает.       — Не позволяй делить себя с другими.       Химавари закатывает глаза. Ей бы стоит отнестись к этому серьезнее, но она слишком привыкла к подобному приказному тону со стороны Скарамуччи. Химавари воспринимает это за игру, которая цепляет струны ее души.       — И откуда только берешь права на ревность.       Ее притворное равнодушие и спесь мешаются с яркими бликами симпатии и следами смущения на щеках. Химавари признается себе, что он ей нравится — не страстным ураганным чувством, напротив, рутинно, но неизбежно. Предвестника это знание доводит до будоражащего насыщения.       Он подкрадывается ко всем засовам ее души точно хищник, и чужая искренность — сладкий яд.       Угощайтесь, мои милые демоны в темноте. Демоны охотно принимают и просят больше, только все внезапно ссыпется из рук и трещит по швам, стоит увидеть Химавари с тем никчемным человеком. Снова.       Разве он не был с ней милостивым?       Скарамучча забирает его глаза, точно срывает спелые ягоды с куста, и давит в руках, плавит это янтарное золото своей леденящей яростью.       Разве не дал выбор?       Он сворачивает чужую шею под крики жертвы и напуганный девичий взгляд.       Скарамучча не из тех, кто прощает ошибку.       И несмотря на это, он ласково обхватывает лицо Химавари ладонями, оставляя кровавые разводы на бронзовой коже, и произносит раздраженно:       — Я ведь предупреждал, нет?       Химавари испугано смотрит на него и не видит ничего, кроме пятен крови и жестокости. Ни вздохнуть ни выдохнуть.       — О, так ты ни слова сказать не можешь из-за чувства вины? — едко добавляет.       Пальцы неспешно, почти любовно гладят ее щеки, но Химавари ничего не чувствует. Весь окружающий мир словно под толщей воды, а сама она на дне, совершенно потерянная. Она перестает чувствовать тело и остается лишь в своей голове наедине со зрительным кошмаром и пересохшим горлом.       — Я, — титаническими усилиями выдыхает, — уяснила. Больше не буду ни с кем проводить время, — словно кусачками насильно вытягивает слова.       — Ха-ха-ха!       Его смех, искренний, снисходительный, какой бывает, когда ребенок творит глупости, морозит внутренности. Химавари скашивает взгляд и видит позади труп знакомого парня с пустыми глазницами. Сглатывает осевший на языке вкус крови и чувствует подступающую тошноту.       — Не строй из себя идиотку, тебе не идет. Мы же оба понимаем, что я больше не могу тебе доверять.       Химавари понимает, но не хочет в это верить. Как это могло случиться? Как она могла пересечься не с тем человеком. Какой там — почувствовать симпатию — как?!       Скарамучча убирает темно-русые пряди с ее лица, размазывая кровь по коже и пачкая волосы, и вглядывается в ее лицо.       — Только не говори, что тебе поплохело от вида крови и чужой смерти, — саркастически тянет и закатывает глаза. — Забудь о нем и пойдем, выглядишь скверно.       И тянет ее как послушную куклу. Химавари напугана тем, что свалилось на нее и заковало в цепи, но еще больше она в ужасе от привычного, безобидного, тона предвестника, словно все как прежде. Он такой же по-доброму язвительный и шутливый, а она — едкая и острая на язык. Потрясающий симбиоз.       Только в системе изначально был перебой — Скарамучча никогда не пытался казаться добрым.