любовь

      "Не кури, не тоскуй, не хватайся за острия, особенно нежных чувств..."

Из авторского стихотворения

***

      Он без зазрения совести забирает ее у грязного мира, скручивает, связывает, заламывает и не планирует отдавать.       Химавари следует за ним точно послушная собачка, еле дыша и не поднимая глаз с земли. Пальцы Скарамуччи сжимают запятье некрепко, осторожно, но ей все равно кажется, что рука от его хватки немеет.       И дрожит.       Химавари едва успевает рассмотреть небольшой серый дом, в который они вошли, и мрачную прихожую, а он тянет ее дальше. Провожает до самой двери в ванную комнату и лишь тогда отпускает и оставляет в одиночестве.       И только тогда весь ужас накрывает ее волной.       Она истошно молчит, чувствуя, что не может заставить себя произнести ни звука. Судорожно открывает кран и смывает с запястья и ладони кровь. От звука шумящей воды становится дурно, глаза слезятся, и Химавари зажмуривает их, заставляя себя не плакать. Вглядывается в отражение, смывает с щек бордовые разводы и снова закрывает веки.       Она с трудом успокаивает себя и выравнивает дыхание.       — И что дальше? — спрашивает, когда наконец обретает стойкость и возвращается в гостиную, где и находит Сказителя.       Химавари старается, правда, чтобы ее голос звучал уверенно, но тот оказывается сиплым до безобразия.       — Очевидно же, солнце, ты будешь жить со мной.       Он скалится. Она словно инеем покрывается, и все лицо ее приобретает жесткие черты. То, какой несломленной, упрямой, сильной Химавари хочет казаться в глазах предвестника, доводит до умиления.       Казалось, она хочет что-то добавить, но разворачивается и уходит. Это забавит Сказителя ещё больше.       Ему тяжело представить, каким серым и атрофированным было его существование до ее появления. Теперь после каждого задания фатуи, после путешествия в Снежную ради собрания, после выполнения очередного этапа к становлению Богом Скарамуччу встречают холодный отблеск хризолита и сплетенные в короткую косу русые пряди.       Первые дни она выглядит точно призрак. Химавари скрывается, почти не передвигается и держит язык за зубами. Страх гуляет под кожей и щекочет ребра — страх боли, страх одиночества, страх неизвестности. Она все ждет чего-то безжалостного, ограничивающего, извращенного, но Скарамучча бездействовует и лишь изредка ловит ее силует взглядом.       Скарамучча не из тех, кто терпеливо выжидает, когда имеет все возможности взять свое незамедлительно.       Но он дает Химавари время, словно милостивое божество.       — Ты поздно. Я уж понадеялась, что не вернешься, — не может сдержаться от грубой колкости.       Предвестник проходит на кухню, снимая шляпу, облокачиваясь о дверной косяк, и произносит ехидно, растягивая слова:       — О, поглядите, у кого-то голосок прорезался.       Она кривится, обжигая руки чашкой горячего чая.       — Что нового, кроме того, что ты за меня волновалась?       Сказитель точно знает на какие слабые точки стоит давить, чтобы Химавари реагировала, преображалась. Становилась мягче.       — Что нового в сидении в четырех стенах? — скептично поднимает бровь и хмыкает, вальяжно откидывается на спинку стула. — Создала новый рецепт салата из того, что нашла, помедитировала и развила речь, придумав пятьдесят эпитетов к твоему имени.       — Так мило, что ты обо мне думала, — хитро щурится и подходит к столешнице, чтобы приготовить крепкий зеленый чай.       И сам он прячет привычную циничность, словно иглы загоняет обратно под кожу. Его непримиримо тянет к этому едва знакомому чувству.       На грани с безопасностью. Настолько близкое к ней, что возможно позволить себе лишиться контроля… через десяток лет.       Их взаимные издевки разбавляются спокойными беседами о чем-то личном и бытовом, иногда Химавари рассказывает о прошлом. Она расслабляется, почти свыкается и начинает замечать, каким необязывающим и спокойным может быть Сказитель. Кажется, ему совершенно ничего не нужно, кроме ее присутствия и вовлечённости, но и того он не просит.       Ощущение безопасности становится слишком отчетливым и всеобъемлющим. Химавари убеждает себя в ложности этого чувства, умоляет быть сильнее и стабильнее, но неизбежно открывается и отвечает на самую очевидную манипуляцию предвестника.       Она не может иначе. Иначе — просто сойти с ума от одиночества в клетке.       И можно ли не думать о том, каким действительно хорошим он может быть, когда признаки своеобразной молчаливой заботы врезаются в сознание. То Химавари найдет плед у себя в комнате: предвестник точно знает, что она мерзнет дома в особо ветренную погоду и потому любит все теплое и вязанное. То с утра увидит на кухонном столе ещё горячую кружку черного чая: предвестник точно высчитал время ее подъема и предпочтения в еде.       От подобного Химавари теряет равновесие. Ей приходится отдергивать себя и повтор за повтором проматывать в голове картинки случившегося.       Ты же помнишь, что он убийца?       Помнишь его руки в чужой крови и склере?       Теперь ты будешь пить чай, заваренный этими руками? Или укутываться в плед, купленный после очередного убийства?       Да...       Химавари должно было быть мерзко, но при всем желании она не ощущала ничего близкого к этому. Зато чувствовала, как его жестокий мрачный образ, ею придуманный, раскалывается на кусочки и становится в чем-то лучше, во многом идеальнее. До приятного удивления.       Она в очередной раз берет кружку и садится в кресло в гостиной, накрывая ноги пледом. На рядом стоящем столике находит книгу в красной твердой обложке с витиеватыми серебристыми узорами.       «Всевозможные синонимы для обогащения речи».       И, к своему ужасу, искренне улыбается на чужую издевку.              — Мне нужно сходить на торговую площадь, — невзначай роняет, расчесываясь перед зеркалом.       Поздний вечер подкрался незаметно и осел на оконные стекла ночным мраком и завываниями ветра, слишком похожими на чей-то бессильный плач.       — Зачем?       Химавари раздраженно вздыхает и, не оборачиваясь, отвечает с сарказмом:       — Дай-ка вспомнить, для чего может быть нужна торговая площадь. Если мне не изменяет память, чтобы что-нибудь купить.       — О, а ты разучилась двери открывать? — В отражении зеркала она видит его небрежный взгляд. — Сходи и купи.       Скарамучча не из тех, кто охотно отвечает всем просьбам.       И все же Сказитель позволяет Химавари слишком многое. Щедро предоставляет самостоятельность, не сковывает в движениях, ослабляет незримую петлю.       — Но за эту вольность ты мне споешь, — шутливо улыбается, оголяя резцы, и щурится.       Химавари давит пренебрежительный смешок и, не пытаясь скрыть ложь в словах, вторит:       — Спою, но потом обязательно.       Скарамучча улавливает, что это значит ровно никогда, и смеется. До чего она острая на язык.       Химавари видит в отражении, как черты его лица сглаживаются, приобретают оттенки невинности, и потому застывает между двумя крайностями. Едва выдыхает через открытый рот и задерживает на нем взгляд дольше нужного.       Нитки — в узлы, узлы — в сети, а в них только путаться и погружаться на дно. Никакого баланса и равновесия в чернильных покойных водах.       Химавари царапает язык о зубы и заставляет себя опомниться, пока Скарамучча развязывает ей руки.       И, как оказывается, зря.