Глава 1. Клетка

      — …Проклятое отродье! — вплелось в уши привычным, но одновременно непривычным звучанием.              Эмма вздрогнула и вскинула подбородок, постепенно приходя в себя после короткого беспокойного сна. Плечи и грудь чуточку знобило, и это ей не понравилось — не хватало только заболеть в довесок ко всем прочим напастям…              Перед глазами мелькали огни, выхватывая из мрака печальные лошадиные морды и светлые плащи с красноватым солнечным кругом, рассыпаясь мелкими отблесками по звеньям кольчуг и наконечникам выставленных копий.              Крытая, поставленная на колёса клетка, которую несколько дней подряд послушно тянула парочка неприхотливых лошадок, стояла на месте. Порывистый ветер в очередной раз ударил Эмме в спину сквозь прутья решётки. Щурясь и натягивая на плечи съехавшую вниз соломенную рогожку, заменявшую ей одеяло, она с тревогой заозиралась по сторонам — страшилась увидеть очертания высоких каменных стен поселения.              Но, кажется, долгий путь ещё не подошёл к концу. Во всяком случае, это место — глухая ложбина посреди заросшего кустарником оврага — совсем не походило на местный оплот инквизиции, где, как уловила Эмма из обрывков разговоров чужаков, напыщенно именовавших себя Братьями Солнца, её собирались «допросить, осудить и очистить огнём».              Всего-навсего обычный ночной привал. Так с чего бы кругом такая суматоха?              Повозка неожиданно качнулась, звякнуло железо: угрюмый, слегка помятый со сна охранник (он же возница) провернул в замке ключ — и цепь, скреплявшая дверцу клетки, сползла в его руки. Он глянул на Эмму исподлобья, его длинные, обвисшие усы дёрнулись, когда из-под них привычно вырвалось:              — Saarahu…              Эмма одними губами повторила уже знакомое ей, полное ненависти и презрения слово: «Ведьма». И забилась в дальний уголок клетки, не зная, чего ожидать. Всё прежнее взаимодействие с охранником, помимо редких проклятий с его стороны, сводилось к тому, что он пару раз в день проталкивал через прутья плошку с капустной похлёбкой, небрежно расплёскивая при этом половину, да кидал пленнице засохшие хлебные корки (точнее, не ей, а в неё).              К облегчению Эммы, стражник тут же утратил к ней всякий интерес. Махнув кому-то рукой, он отворил скрипучую дверцу. Из темноты выплыли двое Братьев, волочивших по земле какой-то тёмный продолговатый куль, напоминающий очертаниями человеческое тело.              Неужели очередная несчастная, в которой инквизиторы заподозрили непристойный душок колдовства?              Однако тело, которое зашвырнули внутрь, прямо к ногам оторопелой Эммы, ничуть не церемонясь и сплюнув тому вдогонку, оказалось мужским — судя по фигуре и густо заляпанной грязью одёжке. Сначала Эмме и вовсе почудилось, что перед ней труп, который просто некуда было деть, вот и запихнули на время в единственное подходящее для перевозки место.       Действительно, какое им дело до «ведьмы», составившей вынужденную компанию мертвяку? Потерпит, перебьётся…              Но вот упавший пластом мужчина захрипел, судорожно задёргался, засучил ногами, будто в приступе удушья, потом одним рывком приподнялся и встал на корточки. Мельком глянул Эмме в лицо, напоминая косматую, вдосталь накувыркавшуюся в грязи собаку… И что-то невнятно булькнул, точно пьяный, прижимая к горлу ладонь.       Братья сочли его куда более опасным, нежели Эмму, — запястья незнакомца были надёжно скованы короткой трёхзвенной цепью. В неверном свете факелов, которыми взмахивали возбуждённо переговаривающиеся у повозки мужчины, звенья и браслеты цепи странно блестели — на сером железе проступали матовые пятна сине-зелёного оттенка, как если бы металл густо порос плесенью.              только полюбуйтесь на этого красавца              Эмме почудился тихий смешок. Слух и зрение с недавних пор подводили её — и ей мерещилось то, чего не видели и не слышали остальные. Впрочем, нельзя было утверждать наверняка, что такого не случалось с нею раньше. Или что она и раньше умела распознавать чужой язык — умом ведь понимала, что тот ей незнаком, но в мозгу на причудливо звучащие слова всякий раз всплывали нужные образы и ассоциации.       Дело было в том, что в случае Эммы «с недавних пор» означало «всю сознательную жизнь»: самое старое воспоминание, которым она владела, жило в её памяти каких-то три дня — ну, или три с половиной, если считать нынешнюю ночь. Воспоминание о том, как чей-то голос обеспокоенно и требовательно позвал её по имени…              Но вместе с тем что-то свербело внутри и подсказывало, что в прежней Эмминой жизни не было ничего похожего на то, что окружало её сейчас: ни озлобленных мужских лиц и каркающих голосов, ни выцветших изображений солнца, ни повозки, влекомой среди пустошей и безлесных холмов, ни самих этих пустошей и холмов, вечно затянутых бесцветным зябким туманом. Просто потому, что всё это казалось Эмме неправильным, неестественным, нереальным. Чужим.       Собственное тело тоже отчего-то казалось чужим.              Даже тот, кто временно поселился в нём, — бесплотный гость, вынудивший Эмму заключить с ним сделку — выходил более реальным, нежели всё остальное.              Ах да, ещё её имя. Оно тоже было ужасно реальным.              эмма!       Имя эхом соткалось в глубине, отозвалось вибрирующе в груди, в такт обрывистому удару сердца. Она никак не могла привыкнуть, что от каждой подобной мысли — чужой, не принадлежавшей её собственным! — легонько, как от холода, немели суставы, а по позвоночнику разбегалась липковатая дрожь. Но в этот раз Хоар сделал это не нарочно, не затем, чтобы напугать или поддразнить, — просто предупреждал.              И Эмма, следуя этому предупреждению, настороженно вскинула голову, перехватив очередной мутный мужской взгляд из-под спутанных, слипшихся в грязные сосульки волос. Ближайший факел с шипением вспыхнул — и на этот раз глаза незнакомца показались ей совсем молодыми и не такими уж дикими. Но секунду спустя пленник вновь захрипел, словно в горле у него клокотала вязкая болотная жижа, привстал над Эммой, вздымая к небу руки и яростно потрясая сковавшим их, непонятным на вид металлом.              Что-то набухло чёрным, опасным пятном в районе его замотанной тряпками шеи, и оттуда Эмме на тыльную сторону ладони, случайно высунувшейся из-под соломы, упала горячая тёмная капля, тягуче скользнула вниз, распространяя отчётливый запах железа. Эмма машинально вытерла руку о бедро.       Да он же был ранен, истекал кровью! И вроде бы хотел что-то сказать, но никак не мог из-за искалеченного горла.       Повозка дрогнула, приходя в движение; пленник покачнулся, как если бы хотел навалиться сверху на Эмму. И та, очнувшись от наваждения, буквально вдавилась плечами в твёрдые грубые прутья: «Не подходи — не подходи — не подходи!..» И малодушно, по-черепашьи, втянула голову под рогожку — как будто, скрыв бродягу из поля зрения, можно было благополучно избавиться от его соседства. Но, судя по удалившемуся перезвону цепи, он всего лишь подался назад и привалился спиной к закрытой дверце.              Эмма с трудом перевела дух: не было печали — и нате вам…              А что, если этот безумный дикарь придушит её во сне? Вряд ли Братья сильно этому огорчатся, иначе не стали бы сажать двух предполагаемых колдунов в одну тесную клетку… Или вдруг решит сделать что-то иное, похуже? Хотя с его-то раной… Разве люди могут жить с такими ранами? Да он истечёт кровью ещё до рассвета, и в следующий раз она уж точно проснётся в компании окоченелого мертвеца!       С другой стороны, одной проблемой станет меньше, с мертвецом всё же поспокойнее будет…              бессердечная              Хоар без спросу прочитал её всполошённые мысли и снова леденяще засмеялся — где-то там, глубоко внутри.

***

      К утру бродяга не умер.              Правда, накидываться на неё или творить иные безобразия тоже не спешил.              А Эмма бессердечной всё-таки не была, что бы там ни говорил Хоар, поэтому поутру при виде незнакомца, нахохлившегося сычом и кутавшего подбородок в грязную, побуревшую от крови тряпку, испытала не только прилив беспокойства, но и слабое подобие облегчения.              Когда достаточно посветлело, выяснилось, что в его волосах, сбившихся в неприглядный колтун, проскальзывает рыжина. А тряпка была вязаным шарфом — некогда пушистым и даже зелёного цвета. Временами по шерсти влажновато расползалась свежая кровь, но не сильно — он больше не порывался вскакивать или разговаривать, чтобы не терзать понапрасну рану. Определить навскидку его возраст было затруднительно — что-то между двадцатью и сорока.              Как-то не сильно смахивал он на страшного колдуна. Впрочем, как и сама Эмма — на ведьму.              Но так называемые Братья всех подряд не хватали — редких путников, боязливо обтекающих по краю дороги маленькую процессию под стягом с символом красного солнца, они не трогали. Никто из двух дюжин суровых мужчин, походивших одновременно и на воинов, и на монахов, ни разу не повернул головы в сторону случайных прохожих. А вот в ней, Эмме, явно что-то углядели — но вряд ли Хоара. Тот изредка выскальзывал наружу мерцающей тенью, блуждал по округе, но далеко не уходил и очень быстро возвращался обратно, пробираясь под самым носом людей и лошадей. Порой и сквозь них, но никто, кроме Эммы, его не замечал.              Наверное, ей просто не повезло: не лучшая идея встречать инквизиторов на пороге обиталища местного чернокнижника — если верить их разговорам. Хорошо хоть сразу не сожгли, вместе с проклятой башней.              Эмме хорошо запомнилось яркое, взметнувшееся столбом пламя на горизонте, когда повозка отъезжала, громыхая колёсами по полуразрушенной, заросшей вереском дороге.       Что произошло с нею прежде, в этой самой башне, как она вообще туда угодила — оставалось неизвестным, на месте воспоминаний в сознании клубился чёрный, непроницаемый туман. Расспрашивать Хоара было без толку, тот молчал — то ли не знал, то ли был по-призрачьи неразговорчив, то ли просто вреден по натуре (Эмма склонялась к последнему). Даже первая жутковатая встреча с ним, незадолго до прибытия незваных гостей, виделась обрывчатой и зыбкой, будто пришедшей из давнего сна.              Она сердито повернулась с боку на бок, разминая одеревеневшее за ночь тело: «И почему Хоар не предупредил, не велел скрыться, почему допустил, чтобы меня поймали? Хотя чего ещё ждать от бесполезного злого духа…»              одна ты тут бесполезная              — Пошёл вон из моих мыслей! — шикнула на него Эмма, вслух, на своём родном языке, и сосед по клетке с подозрением покосился на неё. Хоар, разумеется, никуда не ушёл, пусть и затих, притаился на время.              Весь день пленники провели в клетушке один на один, расползшись по противоположным сторонам и отгородившись друг от друга подгнившей плетёной соломой, но вместе с тем невольно объединённые злой бранью тюремщика да сдвинутым в дальний угол поганым ведёрком. Соседей у них не прибавилось.              В обед бродяга жадно выхлебал скудный капустный суп, при этом в его горле опять что-то мерзко хлюпало и булькало, пуская в прорехе между слоями обмотки кровавые пузыри. На чёрствые хлебные корки он не претендовал, несмотря на то что отслеживал их полёт лихорадочно блестевшими глазами. И не мешал Эмме, если те приземлялись прямо к его ногам, метнуться, вцепиться в свою добычу — и так же трусливо и быстро отползти обратно.              Эмма и представить себе не могла, что способна так унижаться из-за еды (хотя какая там еда, не смешите, почти отбросы!), но от голода хорошие манеры и нравственные ориентиры смазались, отступили на задний план. Пусть её и пугало будущее, уготованное ей неразговорчивыми мрачными людьми, в глазах которых пылал фанатичный огонь, но тело оставалось живым и голодным, вопреки всем страхам и тревогам.              Стоило бы подумать о побеге.       Правда, если всё-таки удастся каким-то чудом выбраться наружу, протиснувшись на очередной ночной стоянке через прутья (ещё пара-тройка дней вынужденной диеты — и вполне можно рискнуть, она и так худая, одни кости торчат), то куда бежать-то?.. Ни направлений, ни местного языка и обычаев Эмма не ведала. Не поймают сразу, так первый же бдительный встречный сдаст её с потрохами инквизиторам — неважно, этим же или другим…              Но язык учить она пыталась — простого понимания было недостаточно. Иногда Эмма забывала, что в клетке она больше не одна, и принималась вновь, как и в прошедшие несколько дней, терзать язык и губы подслушанными незнакомыми словами, пытаясь воспроизвести их звучание и заодно хоть как-то отвлечься.              — Saarahu… saarahu… — рассеянно шептала она для разминки собственную неприглядную кличку или же прозвище своего соседа (что поделать, если эти слова повторяли при ней чаще всего!): — Rahta… Выродок, — не замечая, как тот дико пялится на неё и заново перематывает шею закоробевшим от запёкшейся крови шарфом.              Из-за кровопотери он был ужасно бледен — это было заметно даже сквозь покрывавшую его лицо и руки грязь. А ещё порой принимался елозить под своей соломенной накидкой, бросая исподлобья странные взгляды на поджавшуюся девичью фигурку. Эмма от всей души надеялась, что тот всего-навсего не оставляет бесплодных попыток высвободить из кандалов руки. Или дрожит от холода.              В последнюю свою прогулку Хоар, вернувшись, встал прямо перед ним: неясно различимый, отливающий зелёным силуэт угловато накренился, будто стараясь как следует изучить интересный ему экспонат в наступающих сумерках. А потом призрака что-то спугнуло, и он прянул прочь, растворяясь в отбрасываемой Эммой тени.              Растянувшаяся по тракту процессия замедлилась, повозка и вовсе стала — навстречу по дороге двигались очередные странники, которые в этот раз сходить с пути, подобно прочим, не спешили. Наоборот, путь уступали именно им, и те неспешно и элегантно, словно юркие рыбки в каменистом ручье, лавировали меж серых плащей инквизиторов.              Их было двое, мужчина и женщина, на тонконогих вороных жеребцах. Оба остановились почти вровень с повозкой, с любопытством изучая грубую клетку и её обитателей.       Мужчина был долговяз и худ и своим внешним видом напоминал головёшку: чёрный стёганый доспех, высокие чёрные сапоги, чёрный плащ с наброшенным на голову капюшоном, из-под которого торчал один лишь угловатый, затянутый платком подбородок да поблёскивали такие же чёрные, внимательные глаза. Изящно правившая поводьями женщина, в противовес ему, была одета в мягкие оттенки жёлтого и коричневого, её лицо и волосы были полностью скрыты под густой вуалью, а на дорогом, шитом золотом плаще красовался затейливый герб. Она держалась в седле весьма непринуждённо, легонько похлопывая по крупу животного небольшим блестящим стеком.              Эмма осторожно высунула нос из-под рогожки, рассматривая чужаков в ответ: наверняка эти двое были важными шишками, местной знатью или кем-то в этом роде. Они резко отличались ото всех, кого ей довелось повстречать за эти дни, включая самих Братьев. От обоих, особенно от женщины, исходила какая-то опасная и уверенная властность.       Впрочем, даже просто видеть женщину — первую встреченную особу своего пола! — казалось Эмме странным. Ей начало уже мерещиться, что весь этот серый и угрюмый мир состоит сплошь из серых и угрюмых, не ведающих жалости мужчин.              Замыкавший отряд предводитель Братьев (это именно он схватил её у башни, больно заломив руку и чуть не придушив; Эмме хорошо врезался в память его взгляд, белёсый, ничего не выражающий, как у дохлой рыбины) тем временем приблизился и, развернув свою лошадь, частично отрезал чужакам дорогу. Он холодно поприветствовал мужчину в чёрном, требуя назвать имена. В ту же секунду звеняще свистнул в воздухе стек: незнакомка хлестнула инквизитора по предплечью, а следом неожиданно и куда сильнее ударила своего спутника.              Эмма вздрогнула: звучный удар пришёлся прямо по щеке, вряд ли тонкая ткань платка его смягчила. Так и нос сломать недолго… Однако мужчина не издал ни звука, только покорно пригнул голову и безо всякого недовольства отъехал в сторону. Инквизитор сжал челюсти, но тоже смолчал.              — Как смеешь ты, монах, обращаться не ко мне, а к этому Псу?! — гневный окрик прозвучал тонко и мелодично, почти хрустально. — К тому же он тебе не ответит. В моей семье всё ещё придерживаются старых обычаев — в том числе вырывать слугам языки. Низшим они без надобности.              Женщина горделиво вскинула невидимое под вуалью лицо.              — Да и к чему твой вопрос — разве ты не признал моего герба?              — Признал, госпожа. — Глаза инквизитора невыразительно скользнули по её стройной фигуре, он чуть поклонился. — Просто удивился, увидев представителей столь уважаемой и благородной семьи в одиночестве на пустынной дороге. Не соизволите ли сообщить цель вашего путешествия?              Пальцы в тонких перчатках стиснули стек. Женщина колебалась, будто раздумывая, не слишком ли много тот себе позволяет. Не хлестнуть ли ещё.              — Твой отряд же некогда был вторым в клире Солнца, если я правильно читаю символы? Попали в немилость и теперь выслуживаетесь?.. — наконец нехотя уронила она, кивая на стяг, и продолжила, не обращая внимания на закаменевшие плечи инквизитора: — Всего лишь небольшая прогулка, мы оторвались от основной группы паломников, направляющихся к Вратам Источника Откровений, — на этот раз вуаль качнулась к тускло вырисовывавшейся вдали зубчатой кромке гор. — Свернём на следующей же развилке и нагоним их. Она скоро?              — Четверть часа езды. Не отъезжайте слишком далеко, уже темнеет, а здешние пустоши кишат дикими тварями и… ведьмами.              Блёклые серые глаза вскользь прошлись по Эмме, прислушивающейся к их беседе. Оба говорили нервно и быстро, и смысл их речи для неё капельку запаздывал, хотя то, что она успела уловить, ей не очень понравилось. Она даже машинально подвигала языком во рту, словно желая убедиться, что тот по-прежнему при ней.              — Ведьмами? Вроде этих оборванцев? Пёс с удовольствием на них поохотится. — Внимание женщины тоже переключилось на пленников. Хрустальный голос переливчато задрожал: — Или хочешь сказать, что эти… настоящие?.. Неужели нас ждёт новая Ночь Костров?              — Возможно. Но вначале всегда идёт дознание. Если вдруг окажется, что эти двое невиновны, — светлые глаза блеснули сталью, когда Брат Солнца с неуютной небрежностью произнёс слова «если» и «вдруг», — мы их отпустим. Правда, чутьё редко меня подводит. Одну мы обнаружили в логове колдуна, на которое нам указали добрые люди, а второй этой ночью проявил повышенный интерес к тем немногим вещам, которые мы оттуда вывезли.              — Вот как?       Всадница тронула поводья, надменно подводя своего скакуна ближе к клетке. Эмму она явно проигнорировала, а вот к углу, где сидел вонючий бродяга, придвинулась седлом почти вплотную. Видимо, скованные руки привлекали больше любопытства, обозначали, кто являлся главным хищником в зверинце. Раздался разочарованный вздох:       — Да он едва дышит. Эдак ещё и окочурится до прибытия в столицу. — Она с презрением ткнула пленника стеком, пытаясь его растормошить. Потом второй раз, третий… Четвёртый тык пришёлся в скрытую под шарфом рану на шее, отчего тот всё-таки вскинулся, недовольно шипя и зыркая на благородную даму полным бешенства взглядом.              Затем — Эмма не поняла, как так обернулось — он молниеносно крутанул скованными запястьями и выдернул тонкий металлический прут из ладони всадницы, со звоном отбросил тот на пол клетки, к себе под ноги. После чего, не мешкая, с диким оскалом прянул к прутьям, цепляясь и подтягиваясь за них руками, и вызывающе уставился на жестокосердную девицу. Белки его глаз лихорадочно поблёскивали в сероватом сумраке. Ещё чуть-чуть — и клацнул бы на неё зубами, что твой волк!              Дама взвизгнула от неожиданности и рванула поводья; её конь с резким ржанием переступил копытами, прядая в сторону.              — Ах ты выродок! А ну назад! — Подбежавший возница застучал по решётке рукоятью кнута, пытаясь отогнать безумца прочь. — Не извольте беспокоиться, миледи! Сейчас достанем вашу вещичку! Непременно! — и принялся рыскать у пояса в поиске ключей.              — Нет, не надо! Оставьте! Предлагаете взять её в руки после мерзкого колдуна?.. — помотала та головой и раздосадованно цыкнула: — Не следовало здесь задерживаться… Эй, Пёс, за мной! Живо!       Всадница пришпорила своего скакуна и, не оборачиваясь и не прощаясь, устремилась вперёд по дороге. Облачённый в чёрное слуга безмолвно последовал за госпожой. В застывшем воздухе некоторое время раздавался, постепенно затихая, дробный перестук копыт.              А потом подошёл черёд взвизгнуть Эмме: обозлённый охранник успел зажечь факел и ткнул в прутья уже не деревяшкой, а живым огнём, прямо колдуну в лицо — отгоняя его, как дикого зверя (или намереваясь подпалить ему волосы). Но тот даже не отпрянул, когда его подбородок горячо лизнуло пламя, а снова сделал хитрый взмах руками — и точно так же, как и прежде стек, выхватил у опешившего мужчины факел.              Да, именно так: вцепился голыми ладонями за горящую, пропитанную маслом тряпицу в навершии и потянул на себя!              Эмма невольно зажмурилась, ожидая криков боли. Но крикнул только охранник, с гневом и изумлением уставившийся на опустевший кулак. Эмма осторожно приоткрыла один глаз: бродяга резким рывком оттянул с горла шерстяную намотку и прижал факел к распухшей, багровеющей ране на своём горле. Языки огня прильнули к коже — по повозке распространился удушливый, сладковатый запах горелой плоти — и внезапно погасли. Вернее, не погасли, а впитались в кожу, будто вода в сухую губку, отразившись напоследок всполохом в стальных глазах молчаливо горбившегося на своей лошади инквизитора.              Страшная рана не просто прижглась, её неровные края перестали кровоточить и стянулись, оставляя разве что некрасиво обугленные подпалины на коже да выпуклую паутину розоватых шрамов. Бродяга покрутил головой, повращал плечами, как бы проверяя результат, и пренебрежительно откинул потухший факел в руки утратившему дар речи тюремщику.              — Выкусите, больные ублюдки! — впервые прорезавшийся голос прозвучал по-старчески кряхтяще и хрипло. И с вызовом.       Пленник выдавил ещё парочку бессвязных ругательств, закашлялся — а со всех сторон уже блестели злые наконечники пик, скрипели стиснутые рукояти окованных железом дубинок, колыхались голоса обступивших клетку монахов.              «Колдун…»       «И я вам говорю, братья, истинный колдун!..»       «Видали? Его и благословенный металл не сумел удержать…»       «Что он там кричит, никак проклятье насылает?..»       «Не людские это слова!.. Убить его здесь, на месте — и вся недолга!..»              На Эмму никто не смотрел, но она на всякий случай привычно схоронилась за рогожкой, подглядывая из-под неё в щёлочку: а ну как и про неё вспомнят и решат убивать, за компанию?              И одновременно кое-что осознала: Братья его не понимают! Она понимает, а они — нет! Ни словечка не разобрали… Язык, на котором он выдал свои оскорбления, был другим — тоже незнакомым ей, но другим.       Пожалуй, эти фанатики, даже без эффектного фокуса с факелом, готовы были осудить (и убить) человека за один лишь чуждый им язык. А она-то обратилась к ним с порога башни с целой речью, испуганно ища помощи. Выходит, стоило молчать, не усугубляя мнимую вину «не людскими словами»?..              Предводитель после недолгого раздумья вскинул руку, властно сжал ладонь в кулак, пресекая дальнейшие разговоры.              — Нет, он нужен нам живым. Конклав непременно захочет допросить его. Нам попался… очень любопытный экземпляр, — в сумерках его лицо казалось застывшей маской, но в голосе дрожала плохо скрываемая радость. — Он, да ещё и мелкая приспешница демонов… Помяните моё слово, если его способности подтвердятся, больше нам не придётся скитаться по пустошам. А благородная госпожа всё-таки дождётся Ночи Костров. Впрочем, в его случае — сначала четвертования!       — Но что, если он опять что-то выкинет? Даже цепи не справились…       — Они прекрасно справлялись до этого. Пока что я увидел лишь ловкость рук и хитрый трюк. Но на всякий случай, не приближайтесь к нему с огнём, — коротко распорядился инквизитор.              Он отвернулся от клетки и неспешно направил вперёд свою лошадку. Братья начали расходиться — за исключением возницы-охранника, который, прежде чем занять своё место подле лошадей, с опаской покосился на продолжавшего покряхтывать колдуна. Кажется, этот безумец смеялся.              Эмма только-только выдохнула с облегчением: никто никого в ближайший час «убивать на месте» не планировал, — как её сосед, не прекращая издавать каркающие смешки, наклонился и подобрал с пола упавший трофей (после своей фантастической выходки с огнём бродяга двигался гораздо шустрее). Покрутил в правой руке изящный стек, то ли колеблясь, то ли к чему-то примеряясь, в то время как рваным движением левой руки, по въевшейся за день привычке, подтянул на шее обвисший заскорузлый шарф…              И внезапно, перехватив покрепче обеими ладонями металлический прут, переломил его надвое о своё колено — легко, словно обычную хворостину.              От резкого сухого треска Эмма вскинулась, а пленник поймал её взгляд и, ощерив в усмешке удивительно белые зубы, выдал очередную сиплую абракадабру, которая переложилась в сознании Эммы ритмично и жутковато-певуче:

«Буря пряла белый

Саван клёнов копий,

Низвергалась яро

Ратью стрел Имира…

Бойтесь в доньях ветра

Волчьей стать добычей,

Бойтесь зимней бури

— и чужой удачи!...»