Глава 5. Искушение

      К Источнику Откровений вёл просторный туннель — если спускаться под гору не по лестницам и переходам, через лабиринт жилых покоев, куда прежде отвели Лилию с Нэйвом, а двигаться от главных ворот напрямик, по пологому спуску, никуда не сворачивая.              Главная святыня находилась под куполом гигантской пещеры. В естественном провале в толще скал журчала текущая вода и приглушённо рокотало эхо — где-то там, в глубине пещеры, докуда не доставал свет пылающих жаровен, низвергался невидимый водопад.              По левую руку от Лилии под усеянными шипастыми сталактитами сводами ступенчато громоздились десятки неровных, источающих влажный пар каменных чаш — размером от тазов для умывания до широких ванн. Знаменитый Источник обнаружился там же, чуть поодаль от соседей, на возвышении, где с шелестом выбегал из темноты и впадал в запруду мелкий ручей.              По правую руку — дорога продолжала уходить под уклоном вниз, пока не обрывалась стеной с грандиозной аркой, высотой в три-четыре человеческих роста. Сквозь эту арку можно было провести горного тролля. Или же там свободно разъехались бы две повозки, даже бортами не притёрлись бы.              Лилия не думала о том, для чего неведомые строители проявили такой размах и проложили под гору дорогу для гипотетических троллей и повозок. Вместо этого при каждом взгляде на арку она молча ругалась в своей голове. Спасибо тесному общению с языкастым Локке — ругательства получались заковыристыми и выразительными.              Врата оказались запечатанными.              И совсем не на запоры, засовы или замки, для которых пришлось бы долго и утомительно выискивать по всей крепости подходящие ключи или переводить отмычки. Даже если бы вышло избавиться от охранников (десяток человек при оружии, рассредоточенных по освещённой части пещеры), отвлечь их или прокрасться мимо них незамеченными… К запечатыванию монахи подошли основательно.              Да, их с Нэйвом маскарад более чем удался, и в крепость они проникли без сучка и без задоринки… Но как, скажите на милость, взломать непроницаемую стену из скрупулёзно подогнанных гранитных глыб, поверх которых переливалось выложенное синевато-зелёной мозаикой священное Солнце?! Тут бы и десяток горных троллей не справился — окажись те каким-то чудом поблизости и не пожелай отгрызть всем присутствующим головы и конечности.               Вот почему этот путь, при всей простоте, не рассматривался изначально! Не в охранниках было дело.              «Придётся вернуться несолоно хлебавши, — уныло размышляла она. — И Локке, если только его не засыпало где-нибудь в шахтах, сочинит об этом целую хохму. И заявит, что был прав: плохая была идея — разделиться. Вот как у него так выходит: вечно он оказывается прав, ну, кроме совсем уж ребяческих глупостей… Я опасалась его неудачи, а вляпалась в свою же собственную. На фоне этого провала и ему может повезти больше…» — Лилия закусила щёку от досады: её упрямая вера в собственную правоту опять всех подвела.               Не хотелось оборачиваться и глядеть на спутника, снова видеть его снисходительный прищур… О, Нэйв примет любое её решение, которое не граничит с самоубийством. Но про себя от души посмеётся.       Она лихорадочно прикидывала: Ключ начнёт распадаться через семь дней, вернее, уже через шесть — в дорогу им выдали стандартный, небольшой. Если богатые гильдии могли позволить себе любые Ключи, то нищим мерсенариям выбирать не приходилось, брали, что дают. Вычесть ещё день на возвращение в лагерь, день на предполагаемые розыски Локке в шахтах...              «А вдруг его и вправду засыпало?..»              Преподобный Эссер, сопровождавший Лилию всю дорогу, между тем пытался развлечь свою гостью как мог: водил от одного старинного барельефа к другому, пересказывал местные поверья, указывал на особую прозрачность воды в бурлящих чашах, предлагал взойти на высокие ступени и, преклонив колени, погрузить персты в чудесную купель Источника. Лилия следовала за ним бездумно, как ослик на привязи, изредка бросая отрывистое, ничего не значащее «да-да».       Заложенная гранитом арка притягивала её, будто была куском железа, которое особым образом умели зачаровывать гномы, а сама Лилия — потерявшейся шпилькой или подковой.              В какой-то момент сухие старческие ладони деликатно, но твёрдо надавили на её плечи, и в самом деле вынуждая преклонить колени. Лилия настолько погрузилась в свои мысли, что даже не прикрикнула на дерзость со стороны отца-настоятеля. Вместо этого уставилась на оказавшуюся перед ней запруду: ровная, почти недвижимая гладь непривычно голубого оттенка. Пар над водой не поднимался, и когда Лилия, отчасти заинтригованная, стянула перчатку и прикоснулась к поверхности кончиками пальцев, то сразу поняла почему: этот источник, в отличие от прочих, не был горячим, а отдавал ей в руку студёным холодом.              Она опустила в воду ладонь целиком — и тут на неё резко, как по щелчку пальцев, накатила глухота.              Вернее, звуки остались, но Лилия разом перестала распознавать человеческую речь, окружающие заговорили невразумительно и каркающе. А стоящий подле неё отец Эссер каркал громче всех.              Неужели на неё нашло неведомое «откровение»?.. Нет-нет, что за чушь!              Отдёрнув руку, Лилия взяла протянутое ей мальчиком-служкой полотенце и вытерла о него мокрые пальцы. Она едва сдерживалась, пытаясь сохранять надменное величие, хотя в панике ей хотелось поскорее стереть с себя проклятую воду. Догадка подтвердилась, и спустя несколько мгновений понимание чужих слов вернулось. Стараясь не выдать нервозности, Лилия медленно поднялась и отошла от голубоватой запруды подальше.              Келенит! И как только сразу не сообразила? В этих горах явно встречались его жилы. Крохотные крупинки вымывались из них капля за каплей текучей водой — и собирались, оседая, в каменной купели, придавая воде этот странный оттенок. Из-за соприкосновения с ними магия спрятанного под платьем Лилии амулета отчасти приглушилась.              «Неудивительно, что источник считается святым и целебным — он рассеивает любые следы порчи или зачарования, достаточно дотронуться».              Она отдала мальчику полотенце и, утомлённая навязчивым многословием Эссера, велела оставить её наедине со своими молитвами. Преподобный проглотил оскорбление с достоинством и в конце концов удалился вместе со свитой. Однако стражники никуда не делись. Вдобавок Лилия продолжала ощущать на себе со стороны неотступный, буравящий взгляд.              Инквизитор последовал за ними из Гостевого зала и всё это время обретался поодаль, сдерживаемый присутствием настоятеля — видимо, ветви Ордена, к которым они оба принадлежали, не сильно ладили между собой.       Как назло, его коренастая фигура в серой рясе застыла прямо перед каменной кладкой, куда утыкался обрубок дороги и куда больше всего стремились помыслы Лилии: подойти поближе и изучить — быть может, не всё потеряно, быть может, где-то там, среди стыков гранита, скрывалась невидимая издали потайная дверь? Не ради же одной подкрашенной келенитом воды сотни лет назад воздвигли целую крепость!              Но этот жилистый, резковатый и непредсказуемый в словах и поступках человек настораживал её. С другой стороны, инквизитор был один на всю обитель и явно не в статусе почётного гостя… Лилия наконец сдалась и приблизилась.              Ещё на подходе она провокационно сдвинула с лица душную вуаль — и с жадностью глотнула прохладного, пахнущего солью воздуха пещеры.              Инквизитор предсказуемо впился взглядом в её безмятежное лицо: бледное, чуть удлинённое, с тонкими чёрными очерками бровей и ресниц и нежным мазком губ цвета земляники… Вместе с тем что-то в его блёклых глазах настораживало. Реакция была несколько иной, чем ожидала Лилия, — он выдохнул как будто с облегчением. Впрочем, Лилия не поручилась бы за свои наблюдения: она долго прожила среди людей, но её до сих пор удивляли и ставили в тупик их повадки.       — Вы очень красивы, — коротко отметил он.       — Мне многие это говорят.       Воспользовавшись тем, что собеседник всё-таки отвлёкся, Лилия небрежно, словно в задумчивости, провела ладонью по гладким гранитным плитам — тайком ощупывала мельчайшие трещинки, сколы и выбоинки.              За исключением видимых стыков стена под подушечками пальцев была отвратительно цельной.              — Как, говоришь, тебя зовут, брат? Возможно, ты ранее упоминал, но мне плохо даются чужие имена.              — Брат… Арсемнин, — произнёс он с нажимом и странной улыбкой. — Нет, не называл — это имя вы обязательно бы запомнили.              — Разве? — равнодушно отвернулась от него Лилия, и не подумав представиться в ответ украденным именем. Окинула взглядом стену от пола до границы арки: материал, из которого был выложен сам проём, отличался — это был благородный белый мрамор. — Имя как имя. Вероятно, ты хорошо известен среди своих, но меня никогда не занимали дела Ордена.              Его улыбка расширилась, теперь он внимательно рассматривал шитый золотом герб на её плече.              — Воистину, счастье — в неведении… Вижу, вас интересуют Врата? Нет, не отрицайте, пока вы здесь находились, вы постоянно поворачивали сюда голову. Даже Источник впечатлил вас меньше. Недавно на словах вы так стремились к святыне, но, оказавшись рядом, почти не задержались возле неё.              Брат Арсемнин поднял руку и тоже провёл пальцами по стене — в отличие от Лилии он просто повторял мозаичные контуры лучей священного символа.              — Они называют это место Вратами Источника Откровений, — продолжал он. — Но правильнее было бы назвать их Вратами близ Источника Откровений. Некоторые из тех, кого мне доводилось… допрашивать, утверждали, что сам Источник — ничто по сравнению с тем, что таится там, в глубинах, что всё это место — лишь преддверие того, к чему стремились наши язычники-предки. Пожалуй, я склонен этому верить.              — У тебя любопытные и весьма вольные трактовки. — Лилия была раздосадована, но постаралась это скрыть. — Простолюдинов хватали и за меньшее.              Губы Арсемнина вновь преломились в улыбке.              — Чем ближе к святости — тем больше пространства для трактовок. Чем ближе к трону — тем сильнее закрывают глаза на проступки. Мне ли вам говорить?.. — Он подался вперёд, желтоватый свет ближайшей жаровни вырисовал резкие тени на его лице и очертания широких плеч воина под складками монашеской рясы. — А вы… Хотелось бы вам хоть раз совершить проступок — да ещё и под эгидой святости?              — На что ты намекаешь?              — Не вы первая и не вы последняя, кто стремится бросить вызов устоям и ступить за грань запретного. И я единственный здесь, кто может вам в этом помочь. За исключением, пожалуй, самого почтенного Эссера — но тот откажет в подобной просьбе не только вам, но и самому королю. И уж он-то точно донесёт.              Лилия вздёрнула подбородок, пронзая его ледяным взглядом. Возможно, стоило обругать наглеца, ударить его по щеке снятой перчаткой — скорее всего, так бы и поступила настоящая хозяйка платья. Он неприкрыто её провоцировал. И одновременно искушал.              Ударить его — значило бы спугнуть нечто, промелькнувшее отблеском шанса.              — Помочь? — Она попыталась изобразить недоумение. — Чем же это?              — Ключ и карта, — сухо сказал он, и у Лилии предательски дрогнуло сердце.              — Для чего? Я не понимаю…              — Не отпирайтесь, я ясно вижу: вы приехали сюда не ради Источника, вы желаете пройти за Врата.              Уронив это, Арсемнин отступил на шаг назад, оценивая эффект своих слов. Лилия молчала, поражённая его проницательностью, и он вполне миролюбиво продолжил:              — Я прожил достаточно лет, госпожа, чтобы понять: таких, как вы, юных и считающих себя всемогущими, надо защищать от самих себя. Ваш недавний интерес к пленным колдунам это только подтверждает. Нет ничего дурного в том, что молодёжь время от времени нарушает правила. Главное, чтобы поблизости нашёлся кто-то, в чьём присутствии вы безопасно удовлетворили бы своё любопытство и убедились в бессмысленности вашего порыва. Лучше оступиться один раз, несильно, под бдительным присмотром, и раскаяться в этом, чем ринуться слепо вперёд в одиночку и навеки сойти с верного пути… Я предлагаю карту и ключ, — веско повторил он. — У вас нет ни того, ни другого. Карта у меня уже есть, а ключ я раздобуду.              Всё-таки информатор не обманул, у Братьев действительно имелись карты! Но она же видела собственными глазами: буря проморозила целое поле — как мог уцелеть злополучный сундук? Сам хвастун Локке выбрался оттуда лишь благодаря сделке с той подозрительной девчонкой! Снежные щупальца разошлись тогда с удивительной силой, разили в полную мощь, а ведь в библиотечной хронике утверждалось, что земли Иддны скудны магией…              Или карты изначально были у предводителя отряда при себе? Но где в куцей рясе можно спрятать ворох свитков?              Лилия испытала нестерпимое желание облизнуть пересохшие губы, но сдержалась. В его словах явно таилась какая-то ловушка, подвох. Тем не менее он был прав: просто так им с Нэйвом не пройти. Келенитовое солнце напоминало об этом, издевательски мерцая зелёным и синим на поверхности несокрушимого гранита.              — Ты забываешься, брат Арсемнин… Слишком привык во всём выискивать скверну и замахнулся чересчур высоко, — наконец произнесла Лилия, почему-то шёпотом. Её обуревало недоверие пополам с частичкой надежды, и она не знала, что ему отвечать, как реагировать на это неожиданное и щедрое предложение. — Мне непременно стоит доложить о твоих крамольных речах отцу Эссеру!              Арсемнин снисходительно покачал головой, будто перед ним стояло малое дитя:              — У вас впереди целая ночь. Выспитесь — или проведите её в молитве. Уверен, и то и другое в равной степени прояснит ваш разум, и вы придёте к правильному решению. Вернётесь обратно в столицу под крыло семьи и позабудете эту беседу и свои фантазии, как зыбкий сон. Или же… утром я буду ждать вас здесь, на этом же самом месте. Стану вашим проводником, и мы поищем скверну и колдовство вместе.              Он оторвался от стены и не спеша направился к проёму, ведущему в жилые покои. Лилия обернулась на безучастного спутника, маячившего в тени, — нет, в этом Нэйв ей не советчик, без амулета он всё равно что глух и нем, ни словечка не разобрал! — потом снова к инквизитору.              — Нечего там искать! Никакого колдовства не существует! Одни лишь крестьянские суеверия и доносы завистников!.. — спохватившись, запоздало бросила Лилия в его удаляющуюся спину. Кажется, он не расслышал.

***

      …Она смеётся и танцует на предрассветном лугу в такт музыке, звучащей в её мыслях. Приподнимает юбки, обнажая босые щиколотки — и выше, до самых колен… Белые ноги все мокрые от росы, с налипшими на них травинками. Безмятежная невинность, не ведающая о пороке.       Они сбежали вдвоём из замка, подальше от бдительного ока слуг, и теперь жаворонки щебечут им свадебные песни.              По старым поверьям, из первых весенних трав ворожеи варят одурманивающие мужчин зелья. Но она сама — чистый дурман. Пьянит его, словно мёд, лукавыми улыбками и свившимися во влажные кольца прядями волос над тонко выгнутой, беззащитной шеей.              «Колдовства не существует, Арсемнин…»              …Ряса из грубой шерсти с непривычки щекотала неприкрытую кожу голеней и предплечий. Для него Эссер, чувствуя себя полноправным хозяином, поскупился на хорошую ткань, да и сам Арсемнин привык за годы разъездов по пустошам носить под рясой, поверх штанов и плотной рубахи, металл и сыромятную кожу. Здесь всё это пришлось на время снять, как и оставить в келье оружие. Дознавателей сторонились даже внутри Ордена, но его, Арсемнина, сторонились особо.              Он миновал один за другим несколько низких, высеченных в толще камня коридоров, помедлил на очередной развилке, припоминая план обители. Затем уверенно двинулся направо. Здесь потолки вытянулись, количество стягов увеличилось, к ним добавились фривольного вида гобелены с девами и единорогами или же картинами охоты — вызвав усмешку на узких, резко очерченных губах: очередное подтверждение того, что высшему клиру дозволялось гораздо больше, нежели простой братии.              Память у Арсемнина была отличная, он нигде не заплутал — хватило пару раз просмотреть старые пожелтевшие карты.              Сундук со всем его содержимым воистину сберегла рука провидения. Когда Арсемнин вернулся к повозкам к рассвету, после проведённой в пустошах ночи, всё в радиусе трёх лиг было покрыто рыхлой снежной коркой, ближе к эпицентру переходящей в ледяную изморозь. В некоторых возвышавшихся над землёй заснеженных холмиках до сих пор угадывались застывшие очертания людей и предметов. Но священный металл в сети, накрывавшей сундук, отвёл от него буйство стихии.              Кроме сундука, Арсемнин больше ни к чему не притронулся. Обошёл по широкой дуге остатки клетки, чьи прутья треснули и причудливо изогнулись, перекрещиваясь ломкими, покрытыми сажей сосульками. Днище провалилось, снег вокруг почернел, будто вокруг клетки разводили костёр — вероятно, кто-то из отряда всё-таки уцелел и решил напоследок очистить это место огнём.              Сколько Арсемнин ни вглядывался, так и не смог различить в бело-чёрном хаосе очертания тел колдунов. Их либо выморозило, как и прочих, и погребло под обломками и снегом, либо ветер уже давно разметал их прах по пепелищу.              От клетки по снегу шла цепочка следов, чуть запачканных гарью: выполнив своё дело, неизвестный отправился восвояси. Инквизитор проехался вдоль них верхом до края мёрзлого поля: следы были чёткие, глубоко вдавленные в снег — шедший оказался весьма грузен. На память сразу пришли пара Братьев подходящей комплекции, но все они отличались высоким ростом, и оттого подошвы сапог у них должны были быть крупнее. На границе мерзлоты след терялся в жёсткой траве, но поблизости, на земле и на снегу, обнаружились несколько отпечатков лошадиных копыт. Человек подозвал лошадь, сумевшую убежать от ярившейся бури?..              Вопросов было больше, чем ответов. Да и буря сама по себе выдалась странная и страшная.              За четверть века, что Арсемнин провёл в рядах инквизиции, ему не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Хитрый фокус с факелом, продемонстрированный накануне пленным мальчишкой, не слишком его впечатлил: само собой, тот был эффектным, но годным лишь для смущения суеверных и слабых умов. С заклинателями огня на ярмарках Арсемнин встречался не раз, при малейшем подозрении все они охотно демонстрировали Братьям секреты мастерства. И ни в одном из священных трактатов не было упоминаний про давшие осечку оковы.              Но буря… Она впервые за долгое время пробудила в нём нотки скепсиса, заставила вновь и вновь вопрошать: а что, если?.. Перед глазами огненными буквами горели строки писания — в юности он заучивал их тысячами, но именно эти всплыли сейчас чётко и живо:              «Испорченное молоко, пролитое особенным образом в колодец, сотворяет удивительные вихри в воздухе. Производя смешение элементов, ведьмы вызывают град и бурю, приводят в замешательство души, наводят безумие, ненависть и туманящую разум любовь…»              Он нахмурился, вспоминая мелкую пленницу, которую сам же посчитал тихой и неопасной. Как там ещё говорилось про ведьм? «Коли омоет она в ручье широкий лист папоротника, а затем встряхнёт высоко вверх воду, папоротник тот приносит дождь…» Но под рукой у неё не было ничего, одна гнилая солома… Ненароком Арсемнин вспомнил и другую женщину — после встречи с которой, как будто по случайному стечению обстоятельств, и поднялась буря.              Тот же герб — как насмешка судьбы. Невыносимо похожие очертания высокой, изящной фигуры. Разве что голос отличался. Не такой тёплый и ласковый — сплошь хрусталь и лёд. И прутом она хлестала без сожалений, на его запястье до сих пор краснела ссадина.              Тогда, при встрече, Арсемнин благоразумно сдержался, но как же ему хотелось сдёрнуть с лица благородной госпожи вуаль и убедиться!..              Отправляясь в дальнейший путь, он уничтожил и сундук, и карты, чтобы те не попали в руки чужаков. Что не тронул мороз — выжгло пламя, оставив десятки вычерченных комнат, коридоров, туннелей и переходов в местных горах запечатлёнными исключительно в его памяти. При желании чертежи всегда можно было нарисовать заново. Но скверне, таившейся в старых чернилах и пергаменте, нельзя было давать шанса.              «Уничтожай, едва зародилось подозрение», — учил его старый наставник.              Стоило уничтожить изначально, но преподобные отцы в столице разнежились и коллекционировали редкие свитки, хвастались ими между собой, как аристократы похвалялись собаками, лошадьми и любовницами. Что дурного может быть в картах, рассуждали они. А ведь пленного мальчишку интересовал именно сундук.              Он, девчонка, скучающая знатная дама… Что-то не сходилось, что-то грызло инквизитора изнутри — скорее всего, привычное ощущение взятого призрачного следа.              «Колдовства не существует, Арсемнин…»              Она качает головой в неверии и скорбном упрёке. В прозрачных, родниковых глазах нет ни слезинки. Они высохли, выцвели, превратились в два горьких колодца.              Но он сделал окончательный выбор, его солнце нынче иное. Не юное и беззаботное, красящее равнины нежно-розовой зарёй. Нынче оно огненно-красное, опасное и опаляющее. Солнце амбиций и единственной, непреложной истины.              Больше ей не удержать его в сладкой медовой ловушке речей и объятий…              …У богато изукрашенных дверей спальни Арсемнин предъявил знак дознания двум монахам, охраняющими покой отца-настоятеля — всё равно что покой самого короля. И те отступили в сторону: в чужой обители у него, одиночки, не было власти. Но эта власть была у Солнца, красного от пролитой на нём справедливости.              Он был гораздо моложе Эссера, да и его невысокое звание могло лишь насмешить хозяина почитаемой всеми святыни. Клир давно списал Арсемнина со счетов и вынудил влачить свою службу в глуши. Всё, что двигало им нынче, — почти прогоревшие угли старых амбиций.              Но это не означало, что он был бессилен. Что утратил хватку. Что ему не удастся отыграть всё назад, если представится случай, ведь никто не собьёт его со взятого следа — и это укрепляло его веру сильнее, чем что бы то ни было. Инквизиции были подотчётны все, даже монархи, — пусть и не все помнили об этом в нынешние времена. Значит, предстояло напомнить.              Вкрадчивый голос Арсемнина выдернул старика из мягких объятий сна:              — Брат Эссер? Брат Эссер!              — Арсемнин?.. Ты? — подслеповато прищурился Эссер, пытаясь выпутаться из-под одеяла. Пышная пуховая перина никак не хотела его выпускать. — Что ты себе позволяешь? Являться сюда посреди ночи, подобным образом… Я кликну стражу!              — И пойдёте против воли Солнца?.. — осадил его инквизитор. — Тише, тише, преподобный, в этот раз я пришёл сюда исключительно как друг. Предупредить, что в отношении вас у Ордена с недавних пор возникли… хм, назовём это опасениями. Сколько лет вы возглавляете эту обитель? Двадцать? Двадцать пять? Вы единственный, кто после смены династии продержался на одном месте так долго.              Инквизитор подцепил пальцем золотой солнечный кружок, болтающийся поверх ночной сорочки. Шёлк и праздное безделье — старику было что терять. Арсемнин продолжил с напором, не давая заспанному оппоненту времени, чтобы собраться с мыслями.              — В Ордене прекрасно помнят, кто находится совсем близко от вас — по ту сторону горы. Те же двадцать долгих лет… Он ведь всё ещё жив — свергнутый, заклеймённый, но не забытый. А тут в вашу обитель является некая дама, которой вы так откровенно благоволите. Древняя кровь — и та же ветвь запятнанного рода. И хочет разведать путь под горой под предлогом юного любопытства. Путь, ключи к которому остались на хранении у вас, что в каком-то роде делает вас тюремщиком. А вы, если не ошибаюсь, сами состоите в дальнем родстве с кланом Пеллы-Чародея?.. Вы видите то же, что и я? Или предпочитаете закрыть на это глаза?              — На что? Что ты имеешь в виду?..              — Заговор, Эссер. Заговор. Вот о чём нынче болтают в столице. Вам придётся сильно постараться, чтобы найти убедительное свидетельство своей непричастности. Когда высший клир проявляет недовольство, ему нет дела до происхождения и статуса. Не верите? Да я сам стою перед вами живым тому примером!       — Не сравнивай, ты же замучил ту девочку… И люди едва не восстали… — протестующе пробормотал Эссер.              Эти неуклюжие слова окатили Арсемнина ледяным душем, но тут отец-настоятель наконец сложил два и два, и худая старческая шея затряслась от осознания.              — Я… я не при чём! Я прикажу схватить! Допросить!       Губы Арсемнина против воли дрогнули в улыбке: он не особо верил в то, что говорил, но всё складывалось так удачно. Смешно, если бы это действительно оказалось правдой.              — Меня или благородную госпожу? — в голосе инквизитора проскрежетала издёвка. — Если меня — я лишь первая ласточка немилости, на моё место придут другие. А что до неё… Поднимете на неё руку — и что предъявите аристократам потом, без доказательств? Среди них до сих пор немало тех, кто недоволен старым процессом. Чтобы убедить их, нужно представить улики, а не обрывки домыслов. И если вы мне поможете эти улики собрать — я, так и быть, засвидетельствую перед клиром вашу благонадёжность. В которой пока имеются определённые сомнения.              …Полчаса спустя Арсемнин вышел из покоев, оставив хнычущего старика позади — подбирать жалкие остатки достоинства. В ладони инквизитор сжимал крупный, чуть проржавевший ключ, рассеянно проходясь большим пальцем по его угловатой металлической бородке.       Теперь осталось воспользоваться собственным советом — нет, разумеется, не истязать себя бодрствованием и молитвами, силы ему ещё пригодятся. А добытый старый ключ приятно холодил кожу, выступал залогом крепкого сна.       Девица со своим верным, не умеющим лаять Псом никуда не денется. Поутру она может отказаться от капризной, спонтанной задумки — и развеять его подозрения. Может сбежать — и подтвердить фантазии, до икоты напугавшие преподобного Эссера. Или будет ждать его — и даст ему шанс распутать этот клубок, а заодно поставить точку в том, что мучило его долгие годы.       Он собирался вывести на чистую воду посланную ему искусительницу, притворяющуюся, что ей незнакомо его имя, — или же лживую самозванку, никогда этого имени не слыхавшую. Арсемнин сразу почуял, что с этой женщиной что-то нечисто, что она — ключ к его давним поискам, недостающее звено в россыпи случайностей, нелепиц и подозрений.       Потому что он, Арсемнин-убийца, Арсемнин-палач, чья рука ни разу не дрогнула, выводя подпись на десятках приговоров… сомневался.       Под пытками рано или поздно сознавались все, перечисляли такое, что и вообразить было тяжко. Но ни один из колдунов не сумел вживую воспроизвести то, в чём каялся, — даже когда Арсемнин втайне от других, один на один, предлагал им смягчение наказания. Братья-дознаватели снисходительно убеждали его, что прикосновение святого металла в казематах вытравливает всякую скверну подчистую. А сами подсудные, рыдая, клялись, что под светом божественного солнца никогда более не посмеют сотворить чародейскую мерзость, — или плевались и безумно хохотали ему в лицо.       Помимо прочего, существовала святая сила молитв, доступная немногим избранным, доступная ему самому. И если у всякой вещи или явления имелась своя противоположность, как утверждали старинные трактаты, значило ли это, что непременно должна существовать нечистая сила ворожбы?       Но логических заключений было мало. Потому что в нём изначально зрело крохотное зёрнышко недоверия, выкорчевать которое одним лишь умом у Арсемнина не выходило. Ведь от той, кто заронила в нём это зерно, нельзя было дождаться ответов. Сквозь неё давно уже проросли живые цветы и травы…       Он должен был убедиться лично, увидеть своими глазами, как кто-то намеренно, своей волей творит заклинания. Как мудрёная последовательность слов или жестов преломляет воздух, преобразует стихию, очаровывает податливую душу и порождает из ниоткуда нечто невероятное, чудесное. Проклятое.       Хотя бы раз. Убедиться, что оно существует.              …Лицо белое, восковое, с застывшей непреклонностью мученицы. По нему стекают капли воды; волосы тонко облепили щёки и шею — как мокрые от росы травинки…              Она ушла — наперекор ему. Выбрала в отместку худшую из пыток — навеки заставить его терзаться сомнениями. Оставила неизбывную трещину в его, казалось бы, безупречно выкристаллизовавшейся вере.              «Колдовства не существует, Арсемнин…»