Глава 8. Хозяин подгорных троп

      Герцог перевёл дух и приблизился к Эмме, слегка склонил голову набок, с любопытством изучая её встревоженное, бледное лицо.              — Такая маленькая и щупленькая, костлявая, точно птенчик, — повторил он слова шахтёров, но немного иначе — без шероховатого подтекста. Он просто озвучивал то, что видел. — Знаешь, на нижнем уровне нам иногда дают с собой птенчиков — вроде бы канареек? Они сидят на жёрдочках в крохотных клетках и так же пугливо вертят шейками.       Посреди черноты мужского лица сверкнули белые зубы — Герцог, мечтательно улыбаясь, потёр заросший щетиной подбородок.              С этой улыбкой, несмотря на крепкое сложение и грозный вид, он не казался страшным, как прочие его товарищи. И не слишком старым — должно быть, въевшаяся в лицо грязь добавляла ему лет. Не больше сорока, машинально прикинула Эмма. Хотя, как и в случае с Лансло, она могла ошибаться.              — Надо же, с виду вы оба такие разные… — тем временем невпопад продолжил он, откликаясь на что-то в своих мыслях. В его голосе проскочили нотки нежности. — Моя сестра на меня тоже ни капельки не походила: была стройная, светлая, изящная, всё равно что солнечный луч. Поговаривали даже, что её подменили в колыбельке феи — только подкинули из озорства не чумазого троллёнка, а одного из своего племени…              Он неожиданно нагнулся и без малейшего стеснения пощупал край её шарфа — Лансло обмотал от души, и тот напоминал кочан капусты, поверх которого на Герцога таращились испуганные Эммины глаза.              — Фу, в каком болоте ты искупалась! — с обезоруживающей прямотой удивился он. А следом потрепал Эмму по торчащей над шарфом скуле: — Хотя и от меня не лучше пахнет, мало того что в пыли извалялся, так ещё и сгрыз недавно целую луковицу.              Если от него и разило луком, то через привычную Эмме вонь это явно не пробивалось. Впрочем, ей было не до сравнения запахов, она охнула от бесцеремонного прикосновения, инстинктивно качнула головой, стремясь убежать от чужих пальцев. Незнакомец своими улыбками и странной болтовнёй просто заговаривал ей зубы, давал расслабиться, а сейчас, похоже, решил приступить к тому, за чем явился изначально.       Эмма нервно, до боли в суставах сжала рукоять спрятанного кинжала.              рано, сохраняй спокойствие              Сердитое напоминание Хоара привело её в чувство: всё в порядке, так и должно быть. Даже если немного потискает — надо потерпеть. Выждать, когда он отвернётся, отвлечётся… Ведь только дураки станут атаковать в лоб того, кто победил здоровяка Рэрта. Хоар там или нет, а этот парень с лёгкостью выбьет кинжал у неё из руки, если заметит.              Но Герцог ни отворачиваться, ни тискать её не спешил, вместо этого выпрямился и указал на лежащую на полу сумку:              — Это твоё?              Эмма машинально кивнула.              — Забирай, мы отсюда уходим. — Он оглядел мешки с овощами и снова улыбнулся: — Бедняжка — и как ты тут столько высидела? Я вот репу с детства не выношу…              …Когда они проходили мимо молчаливо сидящих на площадке шахтёров, кто-то не сдержался и с огорчением выкрикнул:              — Эх, нелюдимый ты наш, заведёшь её в какую червиную нору в поисках уединения — да сгинете оба. И никто из нас девчонку так и не попробует…              — Предлагаете мне здесь её оставить, что ли? Из вашей короткой памяти в два счёта выветрится, кто из нас победил, — бодро откликнулся Герцог. Эмма за его спиной пригнула голову, уткнула взгляд в пол, стараясь не отставать от своего шаткого укрытия — пока остальные не передумали их отпускать.              — Пускай забирает, раз уж подтвердил, что достоин, — внезапно вступился за недавнего противника Рэрт, сплёвывая кровь и мрачно изучая на ладони выпавший зуб. Борода почти не скрывала его наполовину опухшее лицо. — Под землёй все мы вне закона, но негоже забывать обычаи предков — без них окончательно озвереем. К тому же кому, как не королям, причитается право первой брачной ночи?              Все рассмеялись — эхо грубого хохота заметалось под неровными каменными сводами. Эмма не поняла причины их веселья, но облегчённо перевела дух: если Герцог и в самом деле решил завести её в штольни, подальше ото всех, то с кинжальчиком отбиться от него одного будет гораздо проще.       Перспектива ранить или убить человека её совсем не прельщала, но придётся действовать по ситуации. После — постараться выбраться наружу. А что делать дальше, посреди голых пустошей, она придумает позже. Сама, в одиночку — не хватало снова связаться с кем-то вроде подлого рыжего!              «Разве можно вообще кому-то доверять?»              Она не разобрала, принадлежала ли эта случайная мысль Хоару, или наложилась её собственная — на его недавние уроки. Но Эмма была близка к тому, чтобы с этим согласиться. Кого ни возьми: один воспользовался ею как счастливым шансом, как средством достижения цели, другой заявил права на владение её телом, словно это платье или сапоги, третий коварно предал после согласия помочь…              А этого человека — Герцог обернулся, проверяя, не отстала ли она часом — Эмма вообще только что встретила. Он вёл себя странно и не казался злым. Но был клеймённым преступником, мужчиной, который её ещё и «выиграл»… Эмма, спохватившись, покрепче прижала к груди сумку, под которой спрятала ладонь с кинжалом. И напомнила себе ни на секунду не терять бдительности.              Складывалось впечатление, что в этом сумасшедшем мире не стоило доверять даже себе самой.

***

      Яблоко оказалось вялым и кислым, но Лансло всё равно вгрызся в него зубами, меряя шагами пятачок возле уходящей глубоко вниз шахты лифта.              Незадолго до этого ему пришлось хорошенько полыхнуть изнутри в попытке изгнать всё то неестественное, что поселилось в нём на шахтёрском кладбище. То, что заставляло его поворачивать не туда, нести временами полную чушь и делать вещи, возмутительные даже для него самого.              Вначале он грешил на незримых хозяев горы — в его родных краях, Хледибю, считалось, что те от скуки крутят и сбивают с толку случайно забредших путников. Особенно тех зазнаек, кто прошёл за свою жизнь не одно подземелье. Но духи камня обычно рокочуще сдвигали проходы, затапливали туннели, искажали ориентиры уже знакомых, хоженых троп. А не путали мысли, заставляя сомневаться на каждой развилке!              Хорошо хоть мелкая Эмма доверчиво следовала за ним, ничего не замечая. А сам он на очередном витке кружений собрал наконец волю в кулак и заставил себя свернуть туда, куда подсознание ни в какую сворачивать не желало, — и они всё-таки вышли к шахтёрским баракам. Сперва Лансло обрадовался, что сумел преодолеть овладевший им морок…              А потом произнёс и сделал то, чего произносить и делать не собирался.              Яблочная мякоть снова недовольно хрустнула у него во рту. Да, он крупно рискнул, и чудесный шарф в который раз принёс удачу. Но впервые Лансло не был этой удаче рад. Хотя, разумеется, принял её, поскольку познал на собственной шкуре: с неудачей всё вышло бы гораздо хуже.              К тому же он привык глядеть сквозь пальцы на вопросы морали. Сколько таких несчастных девчонок прежде встречалось ему на пути? Лансло никогда не был героем, паладином в начищенных до блеска латах и с пафосным девизом на устах — и не собирался им становиться. У него имелась вполне конкретная, невероятно важная цель, а свалившаяся ему на голову Эмма этой цели попросту мешала. Да, он действительно собирался вернуться, ведь соглашениями, скреплёнными именами богов, не разбрасываются, а через пару дней у неё наверняка созрело бы условие — в такой-то обстановке…              И тем не менее при виде её дрожащих губ и карих глаз, застывших в неверящей оторопи, Лансло в кои-то веки не смог уйти просто так. Она была обузой, но при этом смышлёной, любопытной и порой непредсказуемой, с ней было весело…              Тут уже его мысли никто не путал, Лансло действовал по наитию — как и всегда. И отдал ей шарф.              Он и так выбрал свою удачу по максимуму — следующий бросок незримых кубиков судьбы стопроцентно вышел бы не в его пользу. Правда, теперь он вновь страдал от мелких неурядиц: в плотно подогнанный по голени сапог непонятно как угодил колючий камешек, а голая шея чесалась от укуса пещерного жучка-паучка, упавшего ему за шиворот… И, возможно, не лучшей идеей было просить сущего незнакомца, выделенного ему в проводники, разведать, что сталось с его спутницей (тому всё равно надо было вернуться в бараки, и Лансло понадеялся, что эта просьба входит в комплект его текущего везения). Ведь губы опять плохо слушались, когда он пытался объяснить тому парню, что произошло в пещере.              И лишь тогда Лансло осенило: нет, не духи камня! Всему виною было неказистое колдовство, которое на него навесила девчонка. Вознамерилась помочь, да только сама от своей затеи пострадала. Ей стоило научиться колдовать получше — раз против неё восстало собственное заклятье, будто не желая больше иметь с хозяйкой никаких дел.              Всё-таки худо-бедно, борясь с собственным языком, Лансло удалось изложить своё беспокойство по поводу Эммы. А парень со смешной кличкой Герцог — и клеймом на лбу, точно безобразная, сдвинутая набок корона — посмотрел на него очень странно:              — Это ты сестру свою под гору затащил, что ли? — уточнил он, когда короткий, сбивчивый рассказ подошёл к концу. — А наши, получается, её себе затребовали?              Лансло кивнул, чтобы не вдаваться в ненужные детали, а тот отчего-то помрачнел и приказал ему оставаться на месте, подле чадящего смоляным дымом факела, и в одиночку к подъёмнику не соваться.              Едва Герцог скрылся за поворотом, как Лансло наконец-то перестал сдерживаться и вспыхнул, сердито выжигая всё лишнее, пытаясь доказать своему телу, что главный здесь он, а не какое-то непутёвое колдовство. С заклинаниями частенько срабатывало — он не рассеивал магию, а словно выпаривал её из себя, Лилия всякий раз этому поражалась…              Вроде бы получилось: больше он не был способен выдать ни единого словечка на местном языке, как ни старался, зато разум прояснился, а в теле воцарилась приятная лёгкость.              Провожатый, как назло, не торопился, и Лансло в нетерпеливом ожидании уменьшил Эммины запасы невкусных яблок вдвое. Собственную сумку с кинжалом он оставил ей вместе с шарфом — лучше что-то, чем ничего, а ему было не привыкать обходиться без оружия. Но теперь его начало грызть нехорошее предчувствие, что Эмма могла, защищая свою честь, сотворить что-то нехорошее не с другими, а лично с собой — женщины бывают ужасно впечатлительными…              Или везение для неё сработает, но таким причудливым образом, что, к примеру, вернувшись через пару дней, он застанет шумную шахтёрскую свадьбу и счастливую невесту. Эта мысль его тоже покоробила — доводилось уже встречать таких, «судьбоносных», невест…              Лансло помаялся ещё немного, пропустил между пальцев тонкую петлю огненной плети, раздражённо тряхнул кистью, смахивая пламя на камни… А затем не выдержал и направился обратно к туннелю.              К дьяволу всё это! Надо будет — разберётся со всеми до единого в той пещере. Не потому, что он герой, а для того, чтобы услышать, как спасённая ведьмочка-неумеха опять бормочет своё «Великолепно»… Даже если из-за этого они лишатся проводника — ничего, справятся, сами отыщут дорогу. Да и будущая сага выйдет на порядок эпичнее.       А пока лучше поспешить.              Но в тот момент, когда Лансло на ходу принялся подбирать в уме рифмы к «разил не глядя» и «победой осиянный», в проходе раздались шаги. Из мрака навстречу ему выдвинулись широкие плечи Герцога, следом за которым выкатилась щуплая фигурка Эммы, чьи глаза лихорадочно горели над плотно окутывающим её шею счастливым шарфом Падрейга. В её вскинутой правой руке блестело что-то вытянутое и острое.              Она чуть было не споткнулась, разглядев, кто ждал их у спуска под трескучим факелом.              Лансло не успел обрадоваться её возвращению, как Эмма быстрым и решительным шагом налетела на него с зажатым в пальцах кинжалом. И так же быстро и решительно, изо всех сил, зарядила… нет, не кинжалом в бок, хотя Лансло уже приготовился уворачиваться, — а твёрдым носком сапожка ему по лодыжке!              Кусок ткани внутри сапога смягчил удар для её пальцев, а вот Лансло болезненно взвыл: ему прилетело прямо в косточку! Эмма меж тем разразилась целым букетом ругательств, возмущённо размахивая кинжалом, — и Лансло, подпрыгивая на одной ноге, подумал только: по крайней мере, из него вышел первоклассный учитель, ругалась она чисто, будто выросла среди закоулков Воробьиных Стаек.              — За что-о?! — возмущённо протянул он.              В её непонятном, но гневном ответном возгласе читалось: «За всё хорошее!»              — Но ведь я же был прав, они тебя не убили… — попытался неубедительно оправдаться Лансло. И последовавшую за этим возмущённую тираду для себя перевёл как: «Не убили, но могли сотворить кое-что похуже!» Эмма рассерженно сунула кинжал в сумку и вскинула ногу в новом замахе.              — И ничего не сотворили! И парень этот приличным оказался, по моей просьбе присмотрел за тобой, сюда вот даже привёл, хотя я мог бы ему про тебя ничего не рассказывать… — Он указал на Герцога, наблюдающего за ними с весёлым недоумением, и дёрнул её за концы шарфа, отвлекая от очередного обидчивого пинка: — Я же говорил, Эму, ты везучая!              На её лице пронеслась сложная гамма эмоций. Нога опустилась: Эмма явно перехотела ему врезать — и захотела его придушить…       

***

             Того, что ещё можно было высказать Лансло, у Эммы имелось с запасом, но она умолкла.       При виде его сконфуженного лица ей неожиданно стало весело. И она засмеялась — от осознания, что всё позади. Что Герцог не собирался с ней ничего делать — не при Лансло же! — а значит, и нападать ни на кого не нужно. И что Лансло не всё равно, что он её не бросил. Что рад её возвращению.              Вернее, ничего толком не позади и очень даже бросил. Да и в его приоритетах она определённо занимала первое место с конца… Но всё-таки занимала!              Тем не менее Эмма не была полностью уверена, что за него опять не говорит или действует дух, зловредно усыпляя её бдительность, — до тех пор, пока Хоар не шуганул из-за столба подъёмника лиловую тень. Эмма перестала смеяться и направилась к съёжившемуся подле его ног детскому силуэту.              …Дух юлил и вертелся ужом на сковородке, вымаливая у неё прощение. Клялся, что больше такого не повторится, что ему всего лишь хотелось пошутить… За последние слова Хоар снова едва на него не набросился, и тот зыбко затрясся и стал умолять Эмму не подпускать к нему «этих двух страшилищ».              — Все такие жуткие, — жаловался он. — Что призрачный господин, что мой якорь… Особенно якорь! — он замахал бесформенно-лиловой ладошкой в сторону Лансло. — Сперва и не сообразишь, а потом… Представляешь, сестричка, недавно он разозлился и вышвырнул меня прочь из своего тела — да так, что почти спалил нить! Души у него нет! А чужую выжжет так, что сама Ткачиха не найдёт и обрывка…              Эмма не представляла, как Лансло это провернул, но поневоле фыркнула: знакомая песня, у рыжих нет души… Впрочем, Лансло не был по-настоящему рыжим, местами — и вовсе какой-то палевый, линялый, выцветший, как старый ковёр. А душа у него очень даже имелась, только чересчур безалаберная.              — А почему Хоар жуткий? Он тоже может тебя… э-э… как ты сказал? Выжечь? — поинтересовалась Эмма. Наверное, её спутники удивлялись, что она какое-то время внимательно пялилась на пустой угол, а потом ни с того ни с сего с этим углом заговорила. Но любопытство взяло верх, к тому же они всё равно ни словечка не понимали.              не слушай его глупости              — Это другое, — игнорируя Хоара, смиренно пробормотал мальчик. Если он и боялся духа-спутника Эммы, то ради демонстрации своего раскаяния решил ничего от неё не скрывать. — Господин Лансло — как буйство лесного пожара. Но это опасность, которая обойдёт стороной, если самому не соваться в пекло. А господин Хоар… на нём отпечаток пустоты… чего-то такого, от чего мне не по себе…              Зелёная тень Хоара ледянисто хмыкнула и покачала головой. Никакой особой пустоты Эмма в нём прежде не замечала, да и сейчас не видела, к тому же мальчик выражался по-призрачьи расплывчато. Если боится — пусть, это его дело.              — Я тебя пока не прощаю, — наконец строго произнесла Эмма. — Ты напугал меня до полусмерти своей выходкой. И мне крупно повезло, что ничего дурного не случилось. Иначе бы я не стала тебя слушать и прямо сейчас отцепила твою ниточку и оставила тебя здесь. Но хочется верить, что при жизни ты был обыкновенным гадким мальчишкой. Вдобавок перед смертью затаил обиду и гнев. Но меня-то не было среди твоих обидчиков — вот и нечего строить козни за спиной тех, кто тебе помогает! Поэтому, если хочешь заслужить прощение, возвращайся-ка ты на место и докажи, что в тебе осталось хоть что-то человеческое. То, что в тебе вижу я.              Дух помедлил, а затем кивнул и метнулся к Лансло, покрутился вокруг него робким, напуганным щенком, после чего с осторожностью, по чуть-чуть, просочился обратно в его тело — как человек, пробующий воду перед погружением в слишком горячую ванну… Лансло между тем активно жестикулировал, пытаясь кое-как, на пальцах, объясняться с Герцогом, — и в этот момент вновь начал говорить и понимать.              — Опять взялась за старое? Я только-только избавился от твоего колдовства… — прервался он, оборачиваясь к Эмме.              Та активно закивала и замахала руками: мол, на этот раз всё в порядке!              — Уверена? В пещере вышло не ахти.              Эмма закивала ещё энергичнее:              — Да, да! Говорить!              Герцог, казалось, не удивился ни такому резкому переключению с немоты и глухоты на нормальную речь, ни разговорам на непонятных ему языках. Он вообще довольно спокойно реагировал на всё происходящее. Но глядел на Эмму очень внимательно, словно понимал, что именно она делает.              — Вы ищете сокровищницу, — вдруг произнёс он — не спрашивая, а утверждая. — На безумцев, желающих окончить жизнь в безымянном провале, вы не похожи. А безумцев я видел…              — Её самую, — не стал отпираться и повторять историю про «подгорные красоты» Лансло. В его глазах загорелся хищный огонёк азарта. — Хорошо, что ты первым об этом заговорил. Выходит, ты знаешь туда дорогу?              — Да, знаю. Гости туда наведывались не раз — разве что не ломились вслепую через шахты, а шли в обход, по картам. Иногда дедушка просил меня, и я их провожал. Но у вас при себе я никаких карт не вижу… — Герцог почесал висок в сомнении: — Ваша задумка опасна. А твоей сестре нечего делать в тех местах — как-никак я выиграл её в схватке, поэтому несу за неё ответственность. Лучше вам вернуться назад, на поверхность, я могу вывести вас в укромное ущелье, подальше от охранников.              В душе Эммы забрезжил крохотный лучик надежды. Но ненадолго.              — Выиграл, да? Вот это уже интересно. — Лансло почему-то выхватил самое неважное из слов собеседника и заулыбался с вызывающим оскалом.              — Нельзя было? — так же оскалился на него Герцог. — Стоило вместе со всеми покидать кости и подождать своей очереди?              Оба надвинулись друг на друга, как боевые петушки — чёрный и рыжий.              — Мы прекрасно осознаём риски! И явились сюда не для того, чтобы сомневаться! — яростно просипел покалеченным горлом Лансло, который был ниже оппонента на полголовы и потому брал напором. — Так ты проведёшь нас, куда нужно, или нет? Или тоже потребуешь платы — за «выигрыш»?              Они ещё какое-то время побуравили друг друга взглядами, и Герцог тяжело вздохнул:              — Проведу. Но только иным путём, выйдет короче. — Он выдернул из стойки факел и указал им на один из расходящихся веером боковых проходов. — Спуск там непростой, но весьма бодрящий. Про подъёмник забудьте, от него пробираться долго и муторно, вдобавок недавно поблизости завалило несколько туннелей. А что до платы… — Эмма напряглась под его пристальным взглядом. — Разреши мне присмотреть за твоей сестрой, раз ты сам не желаешь этим заниматься.              Отчего-то он упорно величал её сестрой Лансло — что ж, по крайней мере, стало ясно, почему в сарае он так удивился их непохожести.              — Ничего не имею против. По рукам! — в очередной раз с лёгкостью распорядился судьбой «сестры» Лансло. — Показывай свой бодрящий спуск. Эй, Эму, не отставай!              Мнения самой Эммы никто из них не спросил, но она уже благополучно позабыла о своём недавнем решении выбираться наружу и брести куда глаза глядят в одиночку. Неожиданная забота совершенно незнакомого человека оказалась очень приятной. Да и рядом с Лансло — невероятно, но факт! — ей было чуточку… спокойнее. Всё-таки он по-своему беспокоился о ней, хотя так и не попросил прощения. К тому же, как верно заметил Герцог, Лансло не походил на безумного самоубийцу, задумавшего путь в один конец.              — Эмма, — с безнадёжным вздохом поправила она.              — Хорошо, Эмма так Эмма, — вдруг мягко, безо всякой дурашливости согласился Лансло и улыбнулся: — Знаешь, ты мне нравишься, Эмма, ты забавная. Будем друзьями?              В полумраке его глаза мерцали желтовато-зелёным, как у кошки. Герцог впереди покрутил над головой факелом, поторапливая их, — и Эмма быстро и смущённо кивнула, гадая про себя, можно ли расценить это как попытку извиниться…              …Выкаченная Герцогом из бокового съезда вагонетка отличалась от своих товарок. У железной тележки с высокими, чуть помятыми бортами имелся вытянутый нос, откуда торчали странные штуковины, напоминающие рычаги. По команде Герцога Эмма забралась внутрь — и тут же расчихалась. Стенки были густо измазаны угольной пылью, и сейчас эту пыль охотно впитывала синяя ткань чужого костюма. Пыль с пустошей, с кладбища, от мешков с репой, теперь вот — чёрная шахтовая… Не одежда — а экзотический справочник пыли для ценителей. Отчего-то Эмма была уверена, что Лилия к категории ценителей не принадлежала.              Герцог на пару с Лансло напрягли руки и покатили вагонетку по скрипучим рельсам. «Ходовик заедает, временами идёт туго, зато всё успеете рассмотреть», — сообщил их новый спутник, не привнеся этими словами особой ясности. Им же предстоял спуск, а не экскурсионный заезд по шахте… Между тем вагонетка медленно, но верно набрала ход, и мужчины поспешили присоединиться к Эмме.       Запрыгнув внутрь, Герцог сразу же двинул вверх до упора одну из торчащих металлических загогулин. Вагонетка ощутимо ускорилась. В какой-то момент он на полном ходу высунулся над бортом и прихваченной киркой, высекая искры, ловко ударил по выступающему над полом рычагу. Похоже, делать это ему приходилось не впервой. Где-то впереди — и почему-то внизу — заскрежетала переводимая стрелка.              — Держитесь! — крикнул Герцог, с усилием выворачивая влево кривую штуковину, напоминающую серп с оттопыренной под неправильным углом рукояткой, — должно быть, руль…              В следующее мгновение вагонетка с душераздирающим дребезгом ухнула в пропасть.       

***

             В памяти Эммы отпечатались оглушающее громыхание металла, холодная твёрдая кайма, за которую приходилось до посинения цепляться пальцами, неясные очертания чудовищной рельсовой конструкции, ветвящейся во все стороны и уходящей своим основанием вниз, в непроглядную бездну… Наконец, задорный, мальчишеский смех Герцога, ворочающего туда-сюда рулевой рычаг — что самое ужасное, Лансло вторил ему, то и дело бесстрашно высовываясь за борт…              Удивительно, но чем ниже они спускались, тем светлее становилось — Герцог вёл свою дребезжащую махину не вслепую: повсюду на камнях и сваях мерцали лишайники и белёсо щетинились вытянутые грибы. Периодически мимо летящей по горке вагонетки мелькали округлые провалы в камне, флюоресцирующие по краям голубоватой слизью. Самые маленькие из них не уступали в диаметре тележному колесу.              — Горные черви! — перекрывая лязг, крикнул Герцог, когда они проскочили совсем близко от очередной источающей слизь пробоины (Лансло вовремя отпрянул, чтобы не вписаться в слизь носом). — В последние годы частенько выползают рядом с забоями. Твари уродливые, но безобидные, иногда только перекрывают своими тушами туннели или рушат их ненароком… Дело житейское — если кого из рабочих и засыплет, говорят, что гора явилась собрать свой налог…              Он затормозил без предупреждения: вагонетка со скрипом замедлила ход и встала, из-за чего пассажиров по инерции швырнуло вперёд. Судя по недовольному возгласу Лансло, тот больно приложился боком об один из рычагов. Эмму поймал Герцог, придержал рукой поперёк туловища и напоследок — она не успела трепыхнуться, — прежде чем высадить наружу, легонько взъерошил волосы у неё на макушке.              Для сурового мужчины, который, предположительно, был старше её вдвое, его поведение с самого начала выглядело необычным, отчасти ребяческим, но Эмма ничего не имела против. Смотрел он на неё гораздо добрее бородатого Рэрта и прочих шахтёров. И, похоже, на полном серьёзе взялся её опекать.              В подтверждение этому Герцог тут же придержал Эмму под локоть, не давая ступить дальше, и предостерегающе ткнул вперёд пальцем:              — Осторожно!              Она всмотрелась сквозь мерцающие сумерки: воздух в нескольких шагах от вагонетки еле заметно дрожал и колыхался, как будто под ним горел невидимый костёр. А в центре этого марева чернела узкая дыра с острыми краями — всё равно что прореха в куртке Лансло. Только разошедшаяся не в ткани, а в самом воздухе.              Эмма с опаской обошла странное место по кругу и вскинула поверх него на Герцога вопросительный взгляд.              — Это новая, три дня назад её здесь не было… — Он нагнулся, подобрал мелкий камешек и, подмигнув Эмме, швырнул тот в её сторону. Эмма от неожиданности растерялась и не успела отшатнуться, но хулиганский камень до неё не долетел — угодил точно в центр прорехи и исчез, словно его корова языком слизнула. А в следующий миг Лансло ойкнул: камешек упал на него откуда-то сверху, задевая по касательной плечо.              — На нижнем уровне такие интересные дырки встречаются нередко, — весело заявил Герцог. — Советую хорошенько смотреть, куда ступаешь, а то можно и самому выпасть куда-нибудь, почище этого камня. В пропасть, например. Или хуже — застрять где-нибудь в скале. Или эта штука оторвёт от вас кусок, если вдруг решит схлопнуться. Они висят недолго, день-два. А затем всплывают где-то ещё.              — Это не дыр… — Лансло осёкся и нахмурил брови, завертел головой по сторонам, что-то прикидывая. — Проклятье, да эта гора забита келенитом под завязку, раз появляются искажения. Похоже, вы тут не только уголь добываете.              Герцог в ответ поскрёб ближайшую стену, наполовину опутанную сверкающими нитями лишайника. На поверхности камня проступили синевато-зелёные прожилки. Цвет был Эмме знаком — он неприятно походил на металл разрушенных Хоаром кандалов.              — Если имеешь в виду это — да. Святая руда на нужды Ордена, — в тёмных глазах провожатого отражалось задумчивое сине-зелёное сияние. — Отпугивает чары, держит колдунов надёжнее клейма, надёжнее любой темницы. И создаёт дырки.              Лансло ругнулся сквозь зубы, оборачиваясь к Эмме:              — В общем, гляди в оба, — предупредил он, — а то ещё и в Брешь какую угодишь. Вывалишься прямо в Бездну — и ищи-свищи тебя потом у демонов на посылках.              Эмма ничего не поняла, кроме того, что от этих искажений лучше держаться подальше. Она вздохнула: с каждым часом количество вещей в окружающем мире, подлежащих обходу стороной, множилось с неприличной скоростью.              Лансло между тем, закончив своё строгое напутствие, шагнул вперёд — и тут же ушёл по колено ногой в похожее марево, притаившееся у самого пола. Он снова ругнулся, выдёргивая ногу: «Клятая неудача! Сколько можно!..» После чего, спохватившись, вернулся к Эмме и бесцеремонно стащил с её шеи шарф.              — Мне это нужнее, — буркнул он. — К тому же со мной тебе нечего бояться, я же буду рядом.              Наверное, стоило поделиться с Лансло подозрениями о бесполезности шарфа, если бы Эмма могла хоть как-то их обосновать. Однако, с другой стороны, и ей, и Лансло шарф подарил если не настоящую удачу, то уверенность в ней — быть может, именно из-за этого у них всё получилось? В голове Эммы возникло и померкло непонятное слово «плацебо» — звучало так, будто отжатой мокрой тряпкой шлёпнули по краю жестяного ведра.              Шерсть тем временем покинула кожу, оставив щекочущее, быстро улетучивающееся ощущение тепла (и совершенно не улетучивающийся запах). От лёгкого беспричинного сожаления у Эммы слабо кольнуло в груди.              Но ведь Лансло сказал, что больше её не оставит, что они друзья… Лучше уж полагаться на человека, чем на всякие шарфы с недоказанной волшебной эффективностью.              вы только поглядите на неё, не прошло и часа, а она опять верит в сказки про дружбу и порядочность              Естественно, Хоар дал о себе знать, едва выдался шанс её поддеть. Но на этот раз у Эммы было что ему ответить.              «Знаешь что? Ты всю дорогу пытаешься убедить меня быть эгоисткой, не доверять никому, особенно незнакомцам. Я и сама вижу, что частенько попадаю из-за этого впросак. Но я не ты. Я никогда не перестану пытаться увидеть в людях, призраках — чёрт знает ещё в ком! — что-то хорошее. Иначе стану похожа на сварливого сыча вроде тебя! Иначе перестану быть собой. Да, я такая, доверчивая, смирись! А если тебе это не по нраву, то научись советовать получше».              я тебе не советчик              «Да-да, мы это уже проходили: ты слишком горд, чтобы нисходить до советов».              Не дожидаясь ответа, Эмма решительно перепрыгнула прореху, в которую недавно угодил Лансло. Воздух вокруг этого места показался ей густым, ощутимо маслянистым.              …Следующие несколько часов они провели, блуждая в бездонном чреве гор. Пробитые людьми штольни постепенно сменились тесными кривыми расщелинами и старыми норами, перемежающимися обширными скальными пустотами.              Сумрачного света хватало, но Лансло всё равно поджёг свой палец — живой огонёк был куда уютнее мертвенного свечения грибов, периодически дымящихся серебристыми спорами.       Герцог никак не выразил своего удивления, хотя иногда оборачивался и поглядывал на пламя с искренним любопытством. Он шагал впереди так уверенно, что казалось: дай ему волю — и он вёл бы их безо всякого света, с завязанными глазами. А ещё дурацкая выдумка Лансло про вылазку за подгорными красотами неожиданно начала воплощаться в жизнь — Герцог мимоходом привлекал их внимание к местным диковинкам. При этом на его лице читалось удовольствие человека, показывающего редким гостям закутки любимого дома.              Так им довелось понаблюдать издали за работой горного червя: тот проедал очередной ход в скале, и наружу торчал один толстый и короткий, похожий на голубоватый пивной бочонок, хвостик. Пару раз они остановились полюбоваться гранёными, рассыпчатыми розетками хризолита и горного хрусталя. И как можно тише постарались миновать обозначенные тряпками, крысиными черепами и деревянными бусами проходы — кобольдовы норы, куда соваться ни в коем случае не следовало. Лансло с тихим смешком обозвал их «аутентичными».              Только раз Герцог осторожно приблизился к одному из таких входов, поворошил напоминавшее спутанный войлок гнездо на верхушке примитивного каменного тотема и извлёк наружу три небольших яйца. Ещё два оставил на месте.              — Можно и сырыми… — покрутил он в руках свою добычу и с сомнением взглянул на «гори-палец».              Пять минут спустя Эмма перебрасывала с ладони на ладонь запечённое яичко, боясь спросить, какому созданию оно принадлежало.              — Шеверушки. — Герцог пристыженно, как мальчишка, откусил от своей порции. — Спасают от голода, если заплутал на подгорных тропах. Яичная шкурка мягкая и тоже съедобная…              Лансло проглотил подозрительное яйцо без вопросов. От недавних переживаний у Эммы разыгрался аппетит, поэтому она закрыла глаза и тоже куснула на пробу. Шкурка и белок оказались резиново-безвкусными, а вот сердцевина — желток? — нежной, рассыпчатой, сладковатой…              Горячая пища сразу же приятно напитала желудок. Эмма чуть было не попросила добавки, хотя вместо этого стоило попросить прощения у неведомых шеверушек за хищническое отношение к их потомству. В завершение короткой трапезы Лансло щедро вручил каждому по ворованному яблоку, которые они сгрызли уже на ходу.              Чем дальше и глубже пробирались — тем более душно и жарко становилось. Лансло с облегчением скинул куртку, хотя шарф оставил болтаться на шее. А Эмма аккуратно свернула и положила в сумку плащ, расстегнула верхние пуговицы костюма, закатала по локоть рукава (в отличие от Лансло у неё под чужой курткой не было рубашки). Но даже так на висках и над верхней губой собиралась лёгкая испарина.              — Там, внизу, реки из жидкого огня, — сказал Герцог, указывая себе под ноги. — С каждым годом понемногу поднимаются выше — вот и гонят червей к шахтам. Но нам грех жаловаться, ведь горячей воды для мытья всегда в избытке, правда, помогает она плохо.              Он с рассеянной улыбкой обтёр вспотевший почернелый лоб, а Эмма встрепенулась: значит, насчёт огненной реки призрак мальчика точно не обманывал. Только вот дух и про дракона что-то упоминал…              — А драконов у вас здесь часом не водится? — Лансло будто читал её мысли. — В сказках кобольды просто обожают огненных ящериц.              — Увы, нет. Самое крупное, что я у них замечал, — это чучелки из высушенных саламандр. Раньше я сам мечтал повстречать под горой дракона. Когда был маленьким, вечно выискивал их в заброшенных ходах — и пугал своими отлучками старого дядьку, который взялся за мной присматривать. Дядьки давно уже нет, а я в итоге встретил кое-что иное. — Из голоса Герцога пропали шутливые нотки, он прибавил: — Кое-что более древнее и опасное. Хозяина этого места. И я теперь понимаю, для чего ты взял с собой в этот поход сестру. Она… нет, не опасная, но суть та же — я всю дорогу за ней наблюдал, догадывался.              Герцог на ходу скосил взгляд через плечо на Эмму — и та ощутила неловкость, словно её раскусили. Но он, в отличие от Братьев, не спешил ни ужасаться её предполагаемым «колдовским» замашкам, ни выпытывать что-либо. Вместо этого очень серьёзно сказал:              — Не знаю, что вы ищете. Однако не уверен, что он отпустит вас просто так.              — Но тебя-то отпустил, — проницательно указал Лансло. — Раз ты про него знаешь.              — Конечно, как же иначе, — искренне удивился Герцог. — Ведь во мне течёт его кровь. Но некоторые из гостей не пришлись ему по нраву. Поэтому я так не хочу вести её туда, — кивнул он на Эмму. — Повторяю, твоей сестре там не место. Хотя я обязательно за неё попрошу.              Эмма одарила его благодарным, но вместе с тем скептическим взглядом: что же такого он совершил, за что его здесь заперли? Для невежественного шахтёра он говорил чересчур правильно, знал чересчур много и вёл себя временами чересчур благородно.              — Для преступника ты слишком мягкосердечен. — Лансло тоже это заметил.              — Да, пожалуй… Но в наших краях выставить человека преступником можно за одно лишь подозрение в том, — он кивнул на огонёк на пальце Лансло, — что ты демонстрируешь столь беспечно. Так сделали преступником меня. И всю мою семью.              — И твою сестру? У тебя наверняка была сестра, — догадался Лансло. Особое волнение Герцога, связанное со всем, что касалось родственных уз, было очевидно.       Прямой вопрос прозвучал бесцеремонно, но Герцог ответил — без колебаний, со звенящей тоской и наивностью:              — Да. И она была самой доброй и красивой из всех когда-либо живших… В чём заключалась её вина? Она мечтала помогать людям, смеяться, петь и быть счастливой. Она была готова отказаться от драгоценностей и парчи, от глупых старых устоев — лишь бы быть свободной и жить с тем, кого сама для себя избрала.              — И что же произошло?              — Тот человек не желал свободы. Он желал запереть мою сестру — вместе с собой, в свою жёсткую, тесную и правильную клетку. И, не добившись этого, погубил её. — Лицо Герцога разом закостенело, утратило детскую улыбчивость. Он стал выглядеть на свой возраст, а прежде ясный голос настолько ожесточился, что услышь и увидь Эмма Герцога таким изначально, в сарае, не стала бы медлить с нападением. — Дедушка сказал, что они могли забрать одного меня, только я был для них угрозой. Но в его требовательных глазах она была виновна не меньше. Даже будь она настоящей ведьмой — моя любовь к ней не уменьшилась бы ни на каплю, но он… Этот человек предпочёл сковать и удушить её подозрениями… Я так страдал и плакал, когда меня привезли сюда — мне было всего одиннадцать! Но до последнего верил, что смогу выбраться, спасти её. А потом мне сообщили, что она умерла… И для меня не осталось больше надежды. Весь наш род был уничтожен, и единственная причина, почему я до сих пор жив, — это её желание. Чтобы я был свободным, чтобы прежде, чем стать господином над другими, я стал господином самому себе. Так оно и вышло. Пусть все мои владения нынче — это лабиринт подземных троп. А я их король… — В конце его голос сник до тусклого шёпота: — Да и кто будет помнить о ней, если не я? Чем дольше проживу — тем дольше проживёт и она, хотя бы в моей памяти.              — Странно, что тебя прозвали Герцогом, а не Королём, — как-то невпопад бросил Лансло и поинтересовался после небольшой паузы: — Разве ты не мог сбежать? Шахты отвратительно охраняются, ты и сам знаешь.              — Да, они же охраняют не людей, а свою драгоценную руду… Выбраться несложно, но куда мне идти, если меня лишили дома? — Пальцы Герцога машинально потёрли клеймо на лбу. — Мир снаружи отрёкся от меня и моего несчастья, стал целиком моей тюрьмой. Мой истинный дом теперь здесь — там, где мне знакомы все уголки, где я чувствую себя свободным, где покоятся мои предки…              Лансло впервые не свёл всё к шутке; он поглядывал на отвернувшегося Герцога с хмурым пониманием. А Эмма, переваривая эту горькую историю, внезапно подумала о месте, которое было её домом.              Все эти суматошные дни, постепенно выходя из зыбкой апатии беспамятства, она беспокоилась исключительно о выживании. Но после рассказа Герцога Эмма задумалась: ведь и у неё, наверное, где-то имелось место, которое можно было назвать домом. А ещё семья. Люди, которым она была небезразлична — те, кто по-настоящему беспокоились о ней и сейчас, должно быть, с тревогой гадали, что же с ней приключилось.              Она просто обо всём этом забыла…              В молчании они миновали ещё несколько сотен шагов — и Герцог резко остановился. Путь преграждала глухая и вместе с тем удивительно ровная стена, посреди которой огонёк Лансло высветил синеватые очертания круга высотой с рост среднего человека. Если бы сам Лансло встал к этому кругу спиной и раскинул в стороны руки, то идеально бы в него вписался.       Это не было очередным выходом жил на поверхность — кто-то намеренно выложил аккуратную мозаику из пластинок келенита, отмечая ею конец туннеля.              — Ты завёл нас в тупик, — озвучил очевидное Лансло, но Герцог, слегка оттаяв и вновь начиная походить на прежнего себя, прищёлкнул по пластинкам костяшками пальцев:              — Нет, это он и есть, короткий путь, о котором я говорил. Иначе пришлось бы брести целый день — кое-где даже на четвереньках, по червиным норам. Но, к счастью, он разрешил мне здесь ходить, — одновременно со своими словами Герцог потянулся и зачем-то принялся обводить келенитовую окружность пальцами.              Едва круг замкнулся, как обрамляющие его пластинки вдруг озарились бледным синим светом, а каменная сердцевина налилась мраком и заколыхалась, пошла мелкой рябью до самого светящегося окаёмка, словно это была не стена, а глубокий тёмный омут — только почему-то перевёрнутый вертикально.              Герцог по собственному желанию создал искажение — подобно тем, на которые они натыкались раньше! Но нынешнее отличалось, оно выглядело не случайным разрывом или трещиной в месте, где пространству неожиданно стало слишком тесно, а заполняло весь круг целиком, равномерно и больше напоминало проход. Дверь.              — Кто? Кто тебе разрешил? — нетерпеливо подался вперёд Лансло.              — Тот, к кому мы направляемся. Хозяин сокровищ под горой, — с гордостью объявил Герцог. — Мой пра-пра-пра-прадед, Пелла. Король-чародей.