Глава 9. О существах порочных и нечестивых

      В дальнем конце пещеры с Источником, за водопадом, обнаружилась потайная дверца.              До неё добрались крадучись, в потёмках, вдоль сбегавшего к Источнику Откровений ручья. Чтобы не попасться на глаза служителям, пришлось протиснуться через зазор между бурлящих каменных чаш, который удачно прикрывала колонна со столь любимым отцом Эссером древним барельефом.              Инквизитор и Нэйв не возражали брести по щиколотку в воде. Но Лилии пришлось балансировать на влажных камнях окаёмка, ведь частички келенита могли случайно попасть с водой на кожу и ограничить волшебные силы амулета. Впрочем, острое зрение эльфов помогало ей видеть в сумерках, и тех крох света, что долетали с центральной площадки, было вполне достаточно. Главное — не поскользнуться.              От вчерашнего роскошного наряда у неё осталась только обувь. Вместо неудобного платья Лилия выбрала укороченную до колен рясу паломника, под которую натянула простые штаны и рубаху, а волосы и уши скрыла под платком. По едкому замечанию Нэйва, помогавшему этот платок завязывать, она стала похожа на послушника-сорванца (стащившего из кладовой лучшие сапоги наставника). По дороге к Источнику ей пришлось прятаться в тени его плаща, чтобы не вызывать вопросов у редких ранних пташек, поднявшихся к заутрене.              Сам Нэйв одежду менять не стал, а под рясой ожидавшего их брата Арсемнина, сменившего монашеские сандалии на сапоги, угадывалось что-то угловато-грубое — должно быть, он предусмотрительно надел доспех. К поясу инквизитора была приторочена крепкая, окованная зеленовато-синими полосками дубина.              По сравнению со спутниками Лилия ощущала себя почти что голой в своих тонких льняных одеяниях. Они не сковывали движений, но так легко было вообразить, с каким неприятным хрустом ломаются кости твоего плеча, когда мешкаешь с уклонением и на них опускается внушительная дубина…              Нет, глупости, размышляла она, ловко перепрыгивая с камня на камень, в подземелье броня ей ни к чему — вдобавок рядом тот, кто примет за неё любой удар.       А что до сомнительного компаньона… Как она заявила перед сном Нэйву: раз без него им не обойтись — хорошо, пусть обретается поблизости. Просто стоит держать ухо востро. А о том, как возвращаться обратно, с инквизитором или без, можно подумать и позже, когда они доберутся до нужного места и заполучат венец.              У самого водопада Арсемнин запалил огарок сальной свечки, забытый кем-то среди камней. Огонёк тускло высветил небольшую площадку, лежавшую за рядами падающих струй. Прикрыв пламя ладонью от наполнявшей воздух мороси, он провёл спутников к смутно различимому прямоугольнику прохода. Стена в этом месте, несмотря на то что маскировалась под окружающие скалы, была чересчур ровной, искусственной. Но без целенаправленного поиска несоответствие заметить было бы непросто.              У двери они остановились. В колеблющемся желтоватом свете лицо Арсемнина казалось непроницаемым, и только в прищуренных глазах мерцали непонятные искры. Словно крошечные отблески тысяч и тысяч костров… Инквизитор глядел испытующе.              Следующим, что озарило пламя свечи, стал толстый железный ключ в его ладони.              — Я не вижу при тебе карты, — произнесла Лилия, разбивая неуютное молчание. — Ты обещал мне не только ключ.              — Карта всегда со мной. — Он с улыбкой приложил ключ к виску: — Здесь. Нет смысла доверять чему-то столь непрочному, как пергамент. Чему-то, что легко потерять — или украсть.              — И ты не взял в дорогу факелов, — продолжала она, оглядывая перекинутую через его плечо холщовую суму с припасами. — Полагаешь, той связки, что прихватил мой Пёс, достаточно? Или ты планировал блуждать во мраке наощупь, когда она закончится? Чтобы мы побыстрее повернули назад?              — Нет, мне нет нужды в факелах. Со мной свет моей веры, — спокойно ответил Арсемнин. — Но если ваша вера не так крепка, если у вас есть сомнения — ещё не поздно передумать. Оставить всё как есть, примириться с любопытством.              — Такое чувство, брат, что ты боишься того, что лежит в глубинах.              Арсемнин покачал головой в ответ на её насмешку:              — Нет. Но вы слишком беспечно относитесь к нашей… прогулке. Врата перекрыты не зря. Ведь это не просто ещё одна пещера. Там, за дверью, — кивнул он на каменную дверцу, — древние гробницы. Одна большая могила.              — Я прекрасно это знаю, меня не напугать видом давно иссохших мертвецов. К тому же это наши с тобой предки — почему бы не выказать им толику уважения? Признаться честно, я всегда мечтала увидеть могилу Первого Короля.              — Хорошо, — коротко согласился он. — Но если передумаете на середине пути — не стыдитесь, скажите прямо, и я выведу вас обратно.              Лилия не понимала его мотивов, но, прежде чем отвернуться к двери, инквизитор глянул на неё до того странно. Жадно… Нет, не так, как мужчина мог глядеть на женщину, — Арсемнин на миг напомнил ей мальчишку, ожидавшего подарков в канун празднества. Как будто предвкушал некое чудо, которое зависело исключительно от неё.              Проскрежетал ключ в замке, что-то щёлкнуло сверху и снизу, и громоздкая — толщиной с локоть! — дверная створка отошла внутрь. Чуть скрипуче, но довольно плавно — вероятно, под действием скрытых механизмов. В холодном, пропитанном моросью воздухе пахнуло затхлостью, словно приоткрыли крышку люка, ведущего в старый, проплесневелый подвал.              Лилия, воодушевлённая исчезновением казавшейся непреодолимой преграды, немедленно подалась вперёд, за ней — Нэйв. Замыкал их маленькую группу инквизитор; неровный блеск свечного огарка в его руке обрисовал покрытую пылью и паутиной каморку, где дальше, с противоположной стороны, в кромешный мрак вёл открытый проём.              Все трое ненадолго остановились посреди комнаты, всматриваясь в ожидавший их прямоугольник черноты.              Оттуда вдруг прогудело, завыло, низко и протяжно, обдавая щёки всё той же затхлостью, — и пробежавший через невидимые туннели сквозняк дохнул застарелой пылью в лица непрошеных гостей…              И качнул кажущуюся массивной и неподатливой дверь.              Петли с визгливым скрипом обернулись вдоль оси, и дверь всей своей тяжестью бухнулась обратно в косяк. Скакнувший от порыва ветра огонёк погас, его будто слизнуло с фитиля. И в воцарившейся темноте раздались два резких и неприятных щелчка. Сверху и снизу.              Спустя мгновение над макушкой Арсемнина расцвело бледное красноватое гало, напоминавшее причудливый нимб. И в этом странном, почти нереальном, но очень чётком свете было видно, как его пальцы судорожно ощупывают узкий стык захлопнувшейся двери, пытаясь поддеть, подцарапнуть лёгшую впритык створку. Неподдельная растерянность исказила прежде непроницаемое лицо инквизитора. И Лилия сразу поняла её причину.              Замочная скважина находилась только с одной — обратной — стороны.              — Эссер! — наконец выдавил Арсемнин. Он ударил кулаком в неподатливый камень, и на его скулах заходили желваки. — Я-то думал: почему он так просто расстался с ключом? А он закрыл всех неудобных ему пташек в одной клетке, чтобы не утруждаться отделением зёрен от плевел. Старый лис всё просчитал — не зря он продержался дольше остальных…              Он помедлил и сокрушённо признал:              — Мы заперты. Мы в ловушке.       

      ***

                   К проходу по ту сторону Врат они выбрались из бокового отвилка четверть часа спустя.       До этого пришлось побродить, спотыкаясь, по лабиринту тесных комнатушек, битком набитых обветшалыми стойками, шкафами, ящиками и кулями. Должно быть, раньше здесь располагались кладовые. Ткань, кожа, солома и дерево сгнили и отчасти стёрлись в труху. Железо покрылось коркой ржавчины, камни — сколами и трещинами. Надо всем витала пыльная печать вековой заброшенности.              Вывалившись наконец на пустую площадку с голыми узорчатыми стенами, где просторная дорога переходила в не менее просторную лестницу, трое путников почти с облегчением перевели дух.              Арсемнин осмотрелся; над ним тусклым красноватым ореолом лучилось призванное молитвой божественное сияние, но даже его не хватало, чтобы развеять древний мрак. Где-то там, за их спинами, осталась наглухо перегороженная арка Врат. Ниже — он опустил голову, рассматривая уходящие вниз каменные ступени — их ждали гробницы.              И призрачный шанс на спасение.       Даже в отчаянной ситуации его мозг работал с привычной холодной сосредоточенностью, складывая и вычитая факты; мысли были подобны щёлкающим костяшкам на счётах приказчика.              Запасы еды у них имелись, если растянуть — хватило бы на неделю, а то и больше. Гору обильно пронзали сосуды горячих источников, так что воду отыскать было нетрудно, пусть та и не слишком годилась для питья — но этого было достаточно, чтобы продержаться в поисках выхода.              В памяти Арсемнина необыкновенно чётко отпечаталось место на карте, нечестиво поименованное «Чертогом Короля-Чародея», где стояла крохотная пометка — старая руна, испокон веку имевшая недвусмысленное толкование: «Дверь». Тайный проход под горой, слухи о котором периодически смаковали в Братстве, действительно существовал, всё-таки доводы для убеждения Эссера он брал не с потолка. Другое дело, что для возможных бунтовщиков из шахт этот проход был бесполезен — пока путь наружу оставался отрезан. Но если идти в сами шахты…              Он оглянулся. Следовавшие за ним спутники удивительно стойко восприняли известие о том, что оказались в западне и придётся блуждать по гробницам в поисках выхода. Вероятно, благородная девица ещё не до конца ощутила хладное дуновение нависшей над ними погибели, и её двигали вперёд молодой задор и уверенность в собственном бессмертии. Либо же за спокойствием она надменно прятала обречённость. Что до немого слуги, с его выдрессированной, выхолощенной до тупого повиновения волей, — тому, скорее всего, было всё равно.              Или — Арсемнин бледно улыбнулся, начиная спуск — эта парочка всё-таки припасла что-то, способное его удивить. Чутьё по-прежнему не давало поверить в то, что перед ним — всего лишь скучающая искательница приключений, сбежавшая из-под строгого родительского надзора.              Шагая впереди, он с вызовом расправил плечи и спину. Если эти двое рискнут напасть — значит, считают его угрозой, а не союзником. Значит, его подозрения окажутся верными. Если нет — придётся следить и выведывать, надеясь на то, что объединившая их опасность развяжет языки (во всяком случае, тем, у кого они есть).              В какой-то момент Арсемнин почти возжелал нападения — лучше умереть, уверившись в собственной правоте, чем обнаружить, что ему предстоит сгнить в подземелье из-за женского каприза и отравляющей его душу жажды истины, не давшей ему промолчать и пройти мимо.              …Шаги отдавались тревожным эхом, скатывающимся вниз, в шепчущий шорохом мрак, за которым скрывались бесчисленные ступени. Тысячу, если не больше, они уже одолели. Тысяча, если не больше, ожидала их впереди.              Лестница была удивительно широкой, под стать запечатанной арке Врат. Пролёты перемежались ровными площадками с небольшими боковыми клетушками. У края ступеней, слева и справа, в камне были выбиты и тянулись вдоль всего пути две равноудалённые борозды — выбоины для колёс. Наверное, покойников когда-то спускали на повозках. Хотя Арсемнин и близко не представлял, для чего тех тащили глубоко под гору, да ещё и в таких количествах, что возникла нужда в повозках.              Голод? Война? Чума?..              Его взгляд рассеянно скользил вдоль ленты барельефа, украшавшей стену. Они спускались — и вместе с ними бесчисленными вереницами спускались крошечные людские фигурки. Целая процессия, влекущая в неведомую даль телеги, тюки, ларцы, тянущая за собой стада быков, баранов и коз, кое-где даже гусей и кур. Узор периодически повторялся; иногда человечки воздевали руки или, наоборот, простирались ниц — перед могучей, раза в три выше них, фигурой в жреческом балахоне. Сплошное кощунство…              Шум шагов позади него стих, и Арсемнин оглянулся, поневоле ожидая подвоха.              Похоже, не только ему показались странными эти рисунки. Девушка подошла к стене вплотную, и её пальцы задумчиво обрисовывали высеченные в камне очертания силуэтов и искрошившиеся руны, настолько древние, что Арсемнин узнавал едва ли не каждую пятую.              — Ты понимаешь, что здесь написано? — голос его спутницы прозвенел с лёгким недовольством, как будто та переступила через себя и отважилась сознаться в чём-то, чего не знает. Левую ладонь она неуверенно прижимала к груди. — Я не проявляла большой прилежности в изучении рун. Знаю, что это — «дорога», — палец пробежался по волнистой змейке у ног великана в балахоне и перешёл на соседний знак, напоминавший обломанные зубья. — А это «корона»… Или «хозяин»?              Арсемнин пожал плечами, и девушка слегка расслабилась, с интересом изучая видимый ей кусок узора. Её лицо утратило привычную надменность.              — Вы разобрали даже то, что мне самому неизвестно, госпожа. Но, если мне не изменяет память, два знака с таким значением, поставленные рядом, читаются как «привратник».              — Зачем мёртвым привратник? — удивилась она.              — Проводник в царство теней. — Он потёр подбородок, подходя ближе и разглядывая руны — и тонкие белые пальцы. — Древние суеверия. Видимо, предки были чрезвычайно озабочены загробной жизнью, раз несли для умерших столько даров. Жалкая попытка откупиться от прижизненных грехов. Как думаете, — кивнул он на ярко подсвеченный выводок коз (одна козочка отбилась от стада и лупоглазо таращилась на высокую фигуру «привратника»), — их забивали на месте или оставляли умирать без пищи и воздуха в склепах?              Чувствительное женское воображение, должно быть, нарисовало своей хозяйке жалобно блеющих коз, мычащих бурёнок, псов, свернувшихся калачиком и обречённо воющих у стоп мёртвых хозяев, — и всё это во мраке наглухо запечатанной могилы… Девушка тотчас с возмущением отдёрнула от рисунка пальцы.              — Какое варварство! — воскликнула она. Как будто сама не хвасталась перед ним двумя днями ранее, что не прочь вырывать у домашних рабов языки. Впрочем, и у него в юности, до вступления в орден, тоже был такой раб. Пожалуй, самый исполнительный и надёжный среди прочих.       Он скосил взгляд: на границе света и тьмы качнулся чёрный силуэт её Пса, постоянно кутавшегося в тень, будто во второй плащ. Иногда мерещилось, что тот, бесшумный и молчаливый, и сам был всего лишь бесплотной тенью.              — Славно будь Солнце, — сухо откликнулся Арсемнин, — которое искоренило мерзкие обряды варваров и язычников, и их нечистое колдовство.                    — Ты и твои Братья так одержимы поиском колдовства. Но разве это — не колдовство? — Ясные глаза собеседницы уставились на что-то над его головой, и он понял: девушка подразумевала исходящее от него сияние.              — Нет, это святая сила Братства, награда за мою веру, — спокойно ответил он. Ворожеи на допросах частенько юлили, пытаясь зацепиться за этот довод и попрекнуть им обвинителя; ему было не привыкать. — Общеизвестно, что посредством искренней молитвы одни могут являть свет среди ночи, другие — утешать печали и скорби, некоторым даже под силу излечивать раны. Это божественный дар, и даётся он лишь тем, кто живёт в благодати, чтобы из злого извлекать добро.              — Удобное объяснение…       — Правдивое объяснение. А вот ваши слова опасно балансируют на грани ереси. Так же, как и мелкие суеверия вроде оберегов и амулетов «на счастье». Вы же один из них прячете под одеждой? Вы слышали, что люди, прибегающие к их помощи, склонны к соблазну — и сокращают тем самым года своей жизни?              Арсемнин поднял руку и потянул за тонкую цепочку, видневшуюся в разрезе между воротом её нижней рубашки и краем завязанного платка. Изучил каплевидный камушек в скромной серебряной оправе, похожий на замутнённый опал. Не агат, не оникс и не тигровый глаз, которым ведьмы издавна приписывали особую силу. Простая безделушка, хотя и не слишком подходящая благородной даме — скорее всего, сентиментальное напоминание о чём-то в прошлом. Подарок родителей… или возлюбленного.              — Впрочем, чего ещё ожидать от легковерных женщин… — пробормотал он с толикой снисходительности.              — Мне послышалось — или у тебя предубеждение против женщин, брат? — хлестнув по ладони, она выхватила из его огрубевших пальцев подвеску, поднырнула под его локоть и сердито сбежала вниз по ступеням.              Арсемнин, усмехаясь, нагнал её и зашагал рядом. Он поймал себя на мысли, что перепалка с ней начала доставлять ему удовольствие. Давно ему не приходилось спорить с кем-то на равных — всех обычно отпугивала серая тень Ордена, незримо застывшая за его плечами.              — «Духом разумные, они опытны в бесполезных делах, алчны до вредительства, всегда готовы на новые обманы… Взгляд их ядовит и несёт порчу», — с лёгкостью процитировал он труды святых отцов. — Вы возмущаетесь, но это факт: женщины, одержимые яркими страстями, скорее, чем мужчины, отступаются от веры, так как склонны более рьяно выискивать козни, а также придумывать и осуществлять свою месть — с помощью чар или иными способами. Как говорил святой Реон: «Ибо главные их свойства — плакать, ткать и обманывать».              — А ты неплохо подготовился, брат. Признайся ещё, что согласился сопровождать меня в надежде на теологический диспут, — с прохладцей отозвалась собеседница, увиливая от явной провокации, — который планировал выиграть. Если мы выберемся из этой передряги, осмелишься ли ты в открытую, при всех, попрекать меня моей порочной натурой? Уж я-то точно прикажу тебя высечь за дерзость!              Арсемнин на секунду прикрыл глаза: ему представилась лиса, очутившаяся в ловушке в запертом курятнике. Звериная сущность скалилась и тявкала, но вполсилы, и казалась притихшей и присмиревшей, вслушиваясь в поступь сторожевого пса за стеной… Интересно, как бы она держалась с ним в палатах дознания? Продолжала бы надменно упорствовать? Или же ему быстро удалось бы вывести её на чистую воду?..              При мысли о воде нарисовавшиеся в его сознании низкие закопчённые своды застенков расплылись, на их месте возникла река. Шелест неспешно текущего потока против воли влился в его уши, и что-то давящее, глухое поднялось из глубин его души, давно спрятанное там и забытое.              Неожиданно для самого себя Арсемнин произнёс, быстро и невыразительно, не давая ей вставить и словечка:              — Доводилось ли вам когда-нибудь присутствовать на ордалиях? О, они куда занимательнее рядовых пыток и вместе с тем позволяют лицам знатного происхождения сохранить определённое достоинство. И если мужчины обычно выбирают испытание раскалённым железом, то женщины — водой… Подозреваемую в колдовстве раздевают донага, привязывают к тележному колесу — ибо оно символизирует очищающее солнце: запястье правой руки — к большому пальцу левой ноги, а запястье левой — к пальцу правой ноги, туго, отчего обвиняемая не в силах пошевелиться. Затем палач опускает её на верёвке три раза в пруд или реку. Если она не тонет и всплывает на поверхность, подозрение считается доказанным. Если же опускается на дно и тонет, её вытаскивают назад, и её невиновность становится очевидна.              «Очевидна для всех, кроме меня. Едва её опустили, как она сразу, нарочно, выдохнула из груди весь воздух!»       «Колдовства не существует, Арсемнин…»              Посреди спёртого, душного воздуха подземелья его прошиб озноб.              — Просто поражает изобретательность Братьев в способах обнаружения истины, — тем временем выдавила его собеседница и оглянулась на своего слугу в поисках поддержки. — Почему у меня такое чувство, что меня в чём-то подозревают? Из-за одной лишь капли любопытства… Неужели в том, что мы оказались заперты здесь, тебе виден исключительно злой умысел? Мой умысел?              — В недавно изданной энциклике сказано: «Любопытство — первейший путь к погибели», — не сумел удержаться от очередной цитаты Арсемнин, после чего бросил открыто, не таясь: — Нет, я всего лишь хочу знать, почему вы притворяетесь. Что не слышали про человека, благодаря которому захолустная ветвь вашей семьи получила шанс возвыситься. Человека, чьё имя из-за этого стало нарицательным. Меня, Арсемнина, Обличителя знати! Арсемнина-палача!..              Должно быть, переменчивое святое сияние исказило черты её лица, когда он подался вперёд, выискивая скрытые отблески страха, и ему примерещилась в них совсем другая женщина. Которая говорила так же прямо, с таким же негодованием — давно, много лет назад… Но в следующий миг наваждение схлынуло: перед Арсемнином было молодое и красивое, но совершенно чужое женское лицо. В чьих глазах (нет, не фиалковых — просто красное наложилось на небесно-голубое и смешало оттенки) плескалось искреннее недоумение.              Арсемнин отступил, замолк, потирая взмокшие виски, недовольный самим собой. Он утратил выдержку, как нетерпеливый юнец, которому поручили вести первый в его жизни процесс. Нет, нельзя было допустить, чтобы стремление к истине превращалось в паранойю. Возможно, она действительно не знала.       Девушка перед ним выглядела бледной и усталой — неужели всё-таки провела по его совету ночь в молитве? — и взор Арсемнина смягчился.              — Прошу меня простить, госпожа, — наконец вымолвил он. — Я увлёкся и в своей гордыне переоценил собственную значимость — никак не привыкну к тому, что юным умам безразличны события давно минувших лет. А вы, очевидно, измучены. Нам следует сделать привал.       

      ***

                   …Лилия ненадолго задремала, вытянувшись на каменной скамье в заброшенной боковой каморке и опустив голову на колени Нэйва, который привычно сторожил её сон. Не самая мягкая в мире подушка, но ни одна другая не подарила бы ей такого же ощущения безопасности.              Сам он не смыкал глаз уже третьи сутки — сначала из-за переполоха с Локке, потом охранял её в келье этой ночью… Лилия не была уверена, что это никак на нём не отразится. Нэйв был выносливым и стойким, но не настолько, чтобы надолго лишать себя сна или отказываться от воды и пищи. Разумеется, его самочувствие было последним, что её волновало, и Лилии выпал превосходный шанс, чтобы проверить свой «живой щит» на прочность, но ей меньше всего хотелось, чтобы тот дрогнул и подвёл её в самый неподходящий момент.              Однако ей тоже требовался отдых. Чем ниже они спускались, тем сильнее ломило виски, а воздух сгустился и чуть ли не звенел, напоенный чем-то неосязаемым, почти маслянистым. Порой мерещилось, что амулет подводит на ровном месте — и глаза не в силах различить знаки чужого письма, а с губ вот-вот слетит полнейшая абракадабра.       Наверное, дело было в необъятной толще камня, которая незримо давила на Лилию со всех сторон — всё-таки подземелья были чужды эльфийской натуре. Вдобавок неотступное присутствие чужака и его цепкие расспросы выматывали сильнее долгого спуска.              Лилия ворочалась на грубой скамье, пытаясь устроиться поудобнее…       А за сомкнутыми воспалёнными веками её уже окружала вода — накрыла её с головой. Сверху, через мутноватую гладь, по которой расходились круги, виднелось лицо инквизитора, подсвеченное зловещим багрянцем. Лилия барахталась, тянула руки сквозь воду в беззвучной мольбе, вместе с тем догадываясь, что всё это сон и никакой воды нет, ведь она по-прежнему дышит… Но затем несуществующая вода, словно в насмешку, обернулась льдом: холод сковал колени и начал подниматься выше, струился по ногам, перетягивал удушающими петлями её тело. А когда Лилия ухватилась за обвившее шею ледяное щупальце, в панике бросая очередной умоляющий взгляд наверх, то вместо каменно-невыразительного лица Арсемнина там проступило чьё-то другое.       Её собственное безупречное отражение — в ореоле золотистых и тёплых солнечных лучей.              — …! — выдохнула Лилия в темноту онемевшими, непослушными губами… И уселась на скамье, хватаясь за грудь, в которой прерывисто, в липком страхе билось сердце.              Ещё чуть-чуть — и она бы выкрикнула вслух имя, которое навеки зареклась произносить.              Лилия не представляла, сколько длился её сон — казалось, что она только-только смежила веки. В темноте и тишине потерялось всякое присутствие времени. Хотя полной тишины здесь не было: её постоянно нарушали завывания невидимого сквозняка, изредка — резкие гулкие стуки, будто что-то металлическое падало и скатывалось с огромной высоты. И еле слышное, очень неуютное поскрипывание — странное искажённое эхо чего-то, что ждало их внизу.              Нэйв поднялся, расправляя плащ. Его силуэт успокаивающе чётко вырисовался на фоне красноватого зёва дверного проёма. К счастью, ему не было дела до чужих кошмаров.              Инквизитор отдыхал рядом, на ступенях, и при их возвращении на лестницу не произнёс ни слова, словно забыл о недавнем гнетущем разговоре. При виде его равнодушного лица Лилия невольно поёжилась, припоминая свой сон и то, с каким удовольствием этот человек описывал пытки и именовал себя палачом. Да, он был полезен, но не стоило обманываться временным союзом: невозможно предугадать, что на уме у ревностного фанатика.       В следующую миссию амулет непременно достанется Нэйву, решила Лилия. А она посмотрит, как тот будет выкручиваться, став мишенью для чужого навязчивого интереса. Не всё же ему одному безмятежно отмалчиваться в сторонке.              …Четверть часа спустя сквозь лестничный мрак проступили блёклые очертания арки, отмечающей конец утомительного спуска. Ступени оборвались; путники вышли на выложенную булыжником площадь, по обе стороны от которой уходили ввысь, сразу на несколько этажей, многочисленные каменные постройки. Почти город, только спрятанный в самом сердце горы.              Высокий свод пещеры и покатые крыши над голыми и слепыми — без единого окна — стенами освещало оранжевое зарево, отражение которого слабо рассеивалось по округе. Как будто где-то впереди, за громадой видневшегося в конце площади дворца, поднималось тусклое подземное солнце. Впрочем, дворцом и домами эти строения можно было назвать с натяжкой — в них никогда не обитали живые люди. Покойникам окна были ни к чему.              Не город, а обширный некрополь.       Обиталище мёртвых, сплошь состоящее из разновеликих склепов, между которыми в тихих переулках гуляла пыль и дрожали зыбкие, неверные тени. Острый взор Лилии выхватил очертания каменных саркофагов, коробов, урн. Часть из них лежала разбитой, являя желтоватые кости или же груды иссохших, давным-давно сгнивших зёрен и плодов.              Очередное колебание воздуха принесло волну жара, как из-за приоткрытой печной заслонки, и отзвуки странного приглушённого бурления.              — Это шумит лава, мы очутились довольно близко к недрам, — произнёс инквизитор, указывая на жёлтые и оранжевые переливы света на потолке пещеры и отчего-то приглушая голос. — Я слышал об этой горе — ещё при жизни моих родителей её дальние отроги извергали огонь, серу и пепел. Не удивлюсь, если где-то неподалёку от нас бежит целая река.              — Откуда тебе известно, как звучит лава? — Лилия вытерла со лба бисерины пота и, стараясь не привлекать его внимания, заправила за край платка предательски выбившуюся прядь белых волос.              — Разве вы не играли в детстве? Если приложить к уху витую ракушку, то услышишь шум океана. А если плотно зажать козелки ушей — лаву. Мать говорила, что тот, кто вживую видел огненную реку, никогда не забудет этот звук.              Арсемнин задумчиво улыбнулся старому воспоминанию, но следом вновь помрачнел. Сияние вокруг его головы медленно меркло, глаза приноравливались к тревожному, контрастному сумраку и порождённым им покачивающимся теням.              Они сделали всего десяток шагов по площади, как инквизитор неожиданно вскинул свою дубинку, а Нэйв за спиной Лилии прошелестел выхваченными из ножен кинжалами. Сама Лилия с трудом подавила рвущийся наружу возглас ужаса и омерзения: переменчивые тени оказались не игрой света и тьмы, а бесцельно блуждающими вдоль стен скелетами, чьи голые и поскрипывающие кости были едва прикрыты обрывками истлевших лохмотьев. Некоторые из мертвецов сжимали в лишённых плоти кулаках мечи и копья.              Так вот что за слабый отзвук доносился до них раньше, на лестнице!              Скелеты замерли, а потом резко, синхронно, всё с тем же отвратительным скрипом развернулись. У одного за другим в пустых глазницах замерцало зеленоватое пламя, придающее черепам жуткое подобие осмысленности. Несколько мгновений спустя неприкаянные мертвецы — семь или восемь, насколько успел сосчитать всполошённый разум Лилии — в едином порыве устремились к незваным гостям.              — Что им от нас нужно?! — крикнула она, инстинктивно отступая назад.              — Вряд ли устроить праздник в честь нашего прибытия, — стиснул рукоять дубины инквизитор, не отводя взгляда от приближающейся нежити. — Исходя из моего скромного опыта, неупокоенных раздражает, что кто-то в их присутствии осмеливается жить и дышать.              Ближайший скелет был безоружен; ломко шатаясь, он с неожиданным проворством изменил траекторию своего движения и метнулся к Лилии, но Нэйв молниеносно скользнул ему наперерез. Парные кинжалы скрежещуще прошлись по голым рёбрам — и не причинили существенного вреда. Скелет в ответ хлестнул занесённой в замахе лучевой костью, и Нэйва мощным порывом отбросило к стене. Впрочем, он немедленно вскочил на ноги и опять ринулся на противника, с недовольством разглядывая оружие, которое прежде никогда его не подводило.              Инквизитору повезло больше: он бесстрашно, подобно разъярённому медведю, ворвался между кучкой нападавших, размахивая дубиной направо и налево. Каждый крепкий удар сопровождался хрустом костей и синеватой вспышкой, похожей на искры от удара кремня, — это испарялись одна за другой оковывающие дерево полоски келенита. Два скелета рассыпались на части и так и не поднялись. Ещё у одного отлетела рука с ржавым мечом, а последний из четвёрки щеголял наполовину разваленной черепной коробкой; оба продолжали оставаться на ногах, хотя резвости в них явно поубавилось.              — Ножички вашему Псу не помогут! — выкрикнул Арсемнин, одёргивая разошедшуюся на спине рясу (доспех под ней удачно отвёл пропущенный удар в левую лопатку) и наблюдая за тем, как его противник неуклюже качнулся и подобрал уцелевшей рукой собственную кисть с зажатым в ней клинком. — Таких можно взять либо ломом, либо огнём.              Лилия заколебалась. Ей не хотелось доставать при этом человеке посох — и тем самым разоблачить себя. К тому же идея использовать Летнюю Ветвь как грубое дробящее оружие её ничуть не прельщала… Но в этот момент Нэйв разрешил её сомнения: он не понял ни слова, однако холодным разумом убийцы быстро просчитал слабые места противника. Вернув кинжалы в ножны, он выхватил из поклажи бесполезный до той поры факел, скинув всё остальное под ноги Лилии — чтобы не мешалось в бою.       Миг спустя в его пальцах щёлкнуло огниво, и по просмоленной тряпке взвилось живое пламя. Нэйв крутанул факелом для пробы — под капюшоном в его тёмных глазах с дьявольским азартом полыхнули огоньки.              Дело пошло бодрее. От ударов горящей деревяшкой скелеты вспыхивали, отлетали, теряя куски, но вставали вновь — и Нэйв принялся хитро маневрировать, отводя их от укрывавшейся за его плащом беззащитной фигурки Лилии и заманивая одного за другим к инквизитору и его спасительной, шипящей келенитом дубине. Так продолжалось, пока они не разделались с каждым. Пятачок в радиусе дюжины шагов густо усеяли обломки подрагивающих костей.              Но радоваться победе было рано: из соседних переулков прокатились шорохи, стук и скрежет — и оттуда выплеснулась новая волна потревоженных умертвий, на этот раз их было гораздо больше.       Арсемнин утёр пот со лба и привычно вскинул дубину — уже не столь легко и непринуждённо, но с прежней готовностью отражать атаку. И вдруг вздрогнул, с изумлением всматриваясь в приближающиеся, неестественно вылепленные силуэты.              Один из ходячих мертвецов довольно неплохо сохранился: его кости всё ещё обтягивала сухая, напоминающая пергамент кожа, и в отличие от остальных он был облачён в изодранный серый балахон, в котором угадывалась монашеская ряса.              — Брат?.. — разглядев вышитый на рясе солнечный символ, Арсемнин едва не пропустил очередной удар. — Как тут очутился человек из Ордена?              — Покойник из Ордена! — невежливо бросила Лилия, стараясь привести его в чувство.       Сама она метнулась вбок, с небрежной ловкостью проскальзывая под тянущимися к ней фалангами безжизненных пальцев. Краем глаза заметила, как звонко сошлась с выступом стены, высекая искры, пика в руках мёртвого монаха, атакующего кого-то из её спутников. Следом ярким жёлтым языком лизнуло воздух пламя…       Внезапно её нога на ровном месте за что-то зацепилась, утонула всей ступнёй, и Лилия упала на колени. Сначала она потрясённо уставилась на возникшую из ниоткуда, прорезавшую пространство чёрную прореху, а затем машинально, по старой привычке, огляделась, выискивая кончик собственного сапога, который сейчас трепыхался непонятно где, возможно, под самым потолком пещеры.       Искажение? Здесь? Откуда?!       Она запоздало выдернула ногу, перекатилась по земле, но рука преследующего её скелета в этот момент настигла её и поймала за запястье, сдавливая хрупкую живую плоть с поистине нечеловеческой силой. Лилия вскрикнула от боли и омерзения, в панике выискивая в сумраке намёки на собственную размытую тень: нечего жалеть Летнюю Ветвь, если ею некому будет воспользоваться… Впервые за всё время ей стало страшно.       В следующую секунду над нею с занесённой дубиной и со знакомым ей непримиримым выражением лица возник Арсемнин. Лилия зажмурилась, инстинктивно ожидая неизбежного удара, но его не последовало. Вместо этого удерживающая её костяная рука разлетелась на мелкие осколки, высвобождая запястье, и инквизитор пнул сапогом трепыхающиеся остатки мертвеца, отталкивая их в сторону. Те свалились прямо на прореху, наполовину втопились в неё, но Арсемнин не заметил — он протянул руку, помогая Лилии встать.              Всё-таки между существом порочным и существом нечестивым он выбрал первое…              — Этим тварям, похоже, нет конца! — тем временем объявил Арсемнин. И прибавил с неожиданной иронией: — Что вы предпочтёте — умереть в катакомбах от голода и жажды или отбиваясь от потревоженной нечисти? Стоило ли праздное женское любопытство вашей жизни?              Ах, вот оно что — он спешил не спасти её, а поставить точку в незавершённом диспуте!.. Лилия сердито отдёрнула ладонь от учтиво предложенной ей руки, встала сама и заявила, что у неё будет время подумать о своих предпочтениях после того, как она всё-таки увидит королевскую гробницу.              — Что ж, мы уже недалеко. — Рядом с ними из-за стены выскочила очередная пара противников — новая партия нежити была на подходе. Инквизитор глухо выругался и указал на напоминавшее дворец здание. Огромные двойные двери, как по заказу, были чуть приоткрыты: — Если верить карте, гробница там, внизу. Попробуем проскочить и забаррикадироваться — и будем надеяться, что внутри этих отродий окажется меньше.              …Лилия первой влетела меж массивных, напоминающих ворота дверей, привалилась спиной к левой, придавливая её к косяку, затем переметнулась к правой. В оставшийся зазор проскочила мужская фигура, сердце Лилии дрогнуло: Нэйв! — и плечом она инстинктивно вдавилась в створку, стремясь и эту закрыть до конца, оставив позади опасного союзника, но тотчас замерла, в досаде кривя губы: нет, Арсемнин…       К его чести, он придержал готовую захлопнуться дверь и резким рывком припечатал ту только через пару мгновений, когда Нэйв, лишившись где-то факела и волоча за собой монашескую пику, проскользнул в узкую щель. Просунувшаяся было следом за ним костлявая конечность с мерзким хрупаньем обломилась, кисть мертвеца покатилась по земле.              В воцарившемся непроглядном мраке Нэйв сунул в руки инквизитору древко своей добычи, которое Арсемнин немедленно, без лишних вопросов продел наощупь через проржавелые дверные ручки. Все трое привалились к створкам спинами, ожидая сотрясающих ударов преследователей, но снаружи внезапно образовалась тишина — которую вполне неиронично можно было назвать «мертвенной».              Как если бы скелеты, выпустив добычу из поля зрения, утратили к ней всякий интерес.              Снова засиял красноватый свет, озаряя затхлость и запустение древней могилы, — солнечное божество и в этот раз не отказало Арсемнину в его мольбе. Он тут же брезгливо отпихнул лежавшую у носка его сапога неподвижную костяшку. Отчего-то Лилия была уверена, что та сейчас дёрнется и вцепится обидчику в щиколотку. Но нет, ударившись об пол, кисть рассыпалась в труху.              — Что-то разбудило старые кости и напитало их такой силой, что те, будучи целыми, остаются прочны, как при жизни, — пересохшими губами озвучила очевидное Лилия. Ужасно хотелось пить, но скинутая Нэйвом сумка с припасами осталась на площади, трофеем для нечисти.              Инквизитор присел на корточки и хмуро разворошил пальцем кучку костяного праха:              — Что-то — или кто-то.