Глава 10. Король-чародей

      Саркофаги стояли парами, вертикально, друг напротив друга. Их крышки были сдвинуты, обнажая содержимое, и взгляд Лилии пробежался вдоль зала в лихорадочном подсчёте: один, два, три…       Скелетов было шестеро.       По сравнению с неуклюжей, но доставившей столько неприятностей ходячей нежитью с площади эти отличались внушительным ростом и были облачены в настоящие, пусть и проржавевшие, боевые латы. И напоминали почётный караул. Или же кому-то на ум (весьма извращённый) пришло в голову, что мертвецы будут неплохо смотреться в качестве статуй.       Впереди зиял и манил к себе провал лестничной арки, освещённый в глубине тусклыми багряными всполохами. Там лежал выход — по ту сторону некрополя, к берегу огненной реки.       К тому времени Лилия, Нэйв и Арсемнин, настороженно оглядываясь и прислушиваясь, миновали весь дворец — прошли его насквозь, точно нитка через широкое игольное ушко. Под помпезным фасадом скрывался всё тот же спуск, что и раньше. Разве что лестницы и переходы были обрамлены не барельефами, а рядами нетронутых, богато украшенных каменных гробов. Дорога от самых Врат вела сюда напрямик, без малейших отклонений.       На пути им не встретилось никаких препятствий, и Лилия почти уверилась в том, что это место было тихим, заброшенным и пустынным. Таким, каким и полагалось быть старой могиле.       Что ж, не совсем пустынным… К счастью, пока что скелеты-привратники оставались неподвижными (если говорить о той степени неподвижности, что внушает тревогу). И их точно так же, как и урны, скамьи и подсвечники, затягивали клочья посеревшей от праха паутины.       — До королевской гробницы рукой подать, она на нижнем ярусе. Если проход через гору существует, он может быть только там, — прошептал Арсемнин, поглядывая из-за колонны на мертвецов. — Идите как можно тише и плавнее, и будем надеяться, что они не очнутся. И встреченные нами наверху «бродяги» были единственными. Врата оставались закрыты множество лет. Если бы кто-то потревожил покой тех несчастных намеренно — поднял бы всех.       — Не исключено, что этот «кто-то» сразу же пал их жертвой и попросту не успел сюда добраться, — заметила Лилия.       — Не исключено… Но мне не хотелось бы это проверять. — Арсемнин рассеял красноватый ореол над своей головой. В воцарившемся сумраке тускло блестящие доспехи мёртвых воинов приобрели особенно зловещие очертания.       Лилия обернулась к Нэйву — вернее, к тому сгустку темноты позади себя, который она с некоторым допущением сочла за Нэйва — и качнула подбородком в сторону лестницы, одновременно прикладывая к губам палец. Впрочем, предупреждение было лишним: Нэйв всегда приглушал шаги.       Она двинулась вперёд, стараясь держаться центра зала и с болезненным напряжением вглядываясь в застывшие в вековечном служении фигуры. Скелеты продолжали изображать из себя статуи. Единственным звуком, помимо еле слышного бурления невидимой лавы, были тихие шаги спутников за спиной Лилии.       Будь рядом Локке, отчего-то подумалось ей, тот наверняка не стал бы осторожничать. С него сталось бы подойти, запалить огонёк и нахально протереть пальцем пыль с первой попавшейся нагрудной пластины — чтобы полюбоваться своим размытым отражением. Ещё и заявил бы, что он, мол, в отличие от набора костей в жестянке, сохранился куда лучше.       С Локке всё всегда выходило чересчур сложно, но вместе с тем, парадоксальным образом, легче. Разумеется, Лилия ни за что не призналась бы в этом вслух, и первая оглушила бы его чем-нибудь увесистым за подобную выходку. Или бросила бы его разбираться с возможными последствиями… Но ей так живо представилась эта сцена, что она отвлеклась на мгновение и невольно улыбнулась последнему из скелетов на своём пути.       В ответ на эту совершенно неуместную улыбку безглазый череп вдруг улыбнулся ей в ответ — если можно назвать улыбкой то, что у него с шорохом отпала нижняя челюсть.       Казалось, вот-вот, ещё миг — и в провалах глазниц вновь замерцает отвратительный зелёный огонь…       Лилия не выдержала и панически метнулась вперёд, не дожидаясь, пока скелет шагнёт ей навстречу. Всё это было уже чересчур.       Ей доводилось слышать о существовании нежити, но сталкиваться лицом к лицу с чем-то подобным — никогда. Ну, или почти никогда… Лилия не была уверена, что шаткий, сплетённый из мрака силуэт, привидевшийся ей однажды в юности — в ту пору, когда даже по людским меркам её сочли бы юной, — и вправду существовал.       Как бы то ни было, вовсе не на такое она рассчитывала, отправляясь на миссию по расхищению чужих сокровищ. На охрану, хитроумные лабиринты, ловушки — да. Но никак не на схватку с чем-то настолько противоестественным!       «Расхитительница», к слову, из неё была посредственная, но выручали прирождённая эльфийская гибкость и ловкость рук. И смекалка. Обычно Лилия брезговала воровским ремеслом, прибегала к нему только при крайней необходимости. Если раньше и случалось прокрадываться по ночам в чужие дома, то не для того, чтобы наспех набивать сумку всяким барахлом. На это было горазды лишь низкосортные бандиты, на которых даже Гильдия воров смотрела косо. Зато Лилии неплохо давались составление планов, прокладывание маршрутов, разгадывание головоломок, кропотливый подбор ключей и отмычек. А если коридоры и запертые двери сопровождались ловушками — что ж, для этого у неё под рукой имелся Нэйв.       Можно было посылать и его одного, но он, к сожалению, не годился для поручений, требующих особой деликатности: например, не оставив улик, подкинуть компрометирующие документы. А вот поймать в плечо острый арбалетный болт или сжечь руки кислотой, выплеснувшейся из-под фальшивой планки сундука, — вполне годился.       А ещё Нэйв ни за что не оставил бы её одну надолго, никакие мольбы и приказы не помогали. Особенно приказы — ведь кем-кем, а слугой ей он никогда не был…       — Я не удержалась, — отрывисто, не дожидаясь расспросов, пояснила Лилия, когда её спутники выскочили вслед за ней на подсвеченную желтоватым маревом лестницу. Боковая стена справа частично обвалилась, и из провала тянуло нагретым воздухом. — Показалось…       Она потёрла запястье, на котором до сих пор чувствовался призрачный отпечаток костлявых фаланг. И почти с благодарностью взглянула на Арсемнина, молча протянувшего ей сбережённую флягу с водой.       Только глоток… ладно, два — чтобы смочить пересохшее горло… Когда Лилия вернула флягу, инквизитор очень странно ей улыбнулся.       …Ни один мёртвый страж в оставшемся позади них пыльном зале так и не шелохнулся.

***

             Воздух над мостом искривлялся от поднимавшегося жара. Прямо под каменной переправой, на дне глубокой расщелины, клокотала и бурлила лента жидкого огня. Словно великан рассёк гигантским мечом земное чрево, и оттуда истекла раскалённая, ослепительная лава.       Лилия в который раз утёрла со лба пот и с замиранием сердца устремила взгляд на противоположную сторону моста.       Кусок скалы с ровно срезанной верхушкой высился одиноким островком, деля надвое огненную реку. Посреди него виднелся светлый атриум, образованный кольцом потрескавшихся от времени мраморных колонн и ведущих в никуда арок. А между мрамором, причудливо окаймляя его, вздымалось грудами нечто, что преломляло шаткий свет и отбрасывало вокруг себя пленительные блики.       Золото.       Монеты и драгоценности. Инкрустированные самоцветами ожерелья, кольца и браслеты, подсвечники и чаши, скипетры и церемониальные клинки… Богатства, стоимостью с целые королевства, лежали здесь, глубоко под землёй, нетронутыми. В конце выложенного старыми костями пути — в насмешку над бренностью всего сущего.       Рядом шумно, в потрясении выдохнул Арсемнин. Что ж, Лилия его понимала. В голове настойчиво билась мысль: если каким-то образом унести с собой не только венец, но и хотя бы сотую часть того, что веками пылилось в забвении, можно не просто основать Гильдию, но и купить целый дворец в Верхнем Окаёмке и жить припеваючи остаток своих дней. Ну, или как минимум остаток дней Локке.       Завороженные мерцанием золота, путники пересекли мост, почти не замечая дуновений пекла, опаляющего с каждым вдохом лёгкие, и угрожающе крошащиеся под сапогами камни.       Атриум встретил их призрачной давящей тишиной.       Дорога, едва заметная среди россыпей монет, продолжалась от моста и обрывалась перед высокой аркой, размером не меньше, чем запечатанные Врата (как и иные туннели и дверные проёмы, что им довелось миновать). Позади арки вихрилась зноем пустота — обрыв, ведущий в пропасть с лавой. И ни единого намёка на то, что с той стороны когда-либо имелся второй мост, который мог обвалиться со временем.       Лилия поняла, что весь долгий путь, ведущий из верхней крепости, заканчивался у этой безмолвной, ничем не примечательной арки.       Слева от этого пустого проёма, подобно алтарю, высился огромный гранитный саркофаг, украшенный резными рунами и неожиданно знакомым символом. Точно такой же, слегка стилизованный, был вышит золотыми нитками на гербе — на оставленном в крепости плаще.       Массивная крышка-плита была сдвинута, открывая кутающееся в тенях нутро, и небрежно прислонена под углом к задней боковой стенке саркофага.       Расхитители могил? Нет, вряд ли… ведь эти расхитители отчего-то совсем ничего не расхитили. Вокруг не было видно следов борьбы, разрухи или спешки, обычно сопровождающих грабёж. Кучи монет лежали идеально ровно. На них даже не было пыли — как если бы неведомый смотритель ежедневно бережно перекладывал их и обмахивал метёлкой.       Лилия нетерпеливо огляделась, пытаясь выхватить среди смазавшихся в единую массу драгоценностей очертания венца. Тот либо был зачарован, либо для заказчика в нём имелся иной, быть может, сакральный смысл. Ведь здесь находилось множество гораздо более ценных на вид вещей. Взгляд Лилии снова остановился на тёмном саркофаге: если венец настолько важен — вдруг лежит там? Это же была гробница короля, а королю в посмертии полагалось всё самое дорогое…       Словно читая её мысли, Арсемнин сделал шаг к саркофагу. В его стальном взгляде проступила обречённость. Спрятанные от внешнего мира сокровища, несомненно, поражали воображение, но его холодный, прагматичный ум прямо сейчас волновали отнюдь не они — золото же никак не превратится в пищу или воду. Арсемнина по-прежнему занимал поиск мифического прохода под горой… которого не было и не могло быть на каменной глыбе, окружённой со всех сторон лавой!       Должно быть, он ошибся, расшифровывая старую карту, или плохо её запомнил. Или карта попросту врала.       Лилии даже отчасти стало его жаль. В отличие от него у них с Нэйвом имелся Ключ. Да, воспользоваться им означало бросить Локке на произвол судьбы. Но это лишь временно: сумка прихваченных отсюда монет с лихвой окупит и новую Дверь, и новый Ключ, а они вернутся со дня на день…       Между тем инквизитор склонился над саркофагом — возможно, выискивал среди остатков королевских костей рычаг потайной двери. И тут же со сдавленным восклицанием отпрянул назад.       Следом по атриуму прокатилось невидимое дуновение ветра, несущее за собой холодную, прямо-таки ледяную, жуть посреди душного зноя. И из глубин почерневшего от времени гранита восстало нечто.       Сначала возникла украшенная перстнями костлявая рука, сжимавшая длинный меч. Затем, звонко ткнув остриём вниз, в пол перед саркофагом, её обладатель привстал, используя меч как трость для опоры. Переливчато блеснула парчовая туника, слегка обветшалая на краях, поверх которой прикрывали тело превосходно сохранившиеся части старинного доспеха. Над затянутым парчовым капюшоном черепом просияла каменьями драгоценная корона.       «Нет, совсем другой венец, не тот, что нужен…»       Лилия отметила это бессознательно, едва сдерживая рвущийся наружу крик ужаса. Впрочем, им уже удалось расправиться с дюжиной подобных созданий, не меньше, а этот скелет, невзирая на оружие и доспехи, был один. Если только ему на помощь не придут те шестеро, что остались наверху… Она машинально оглянулась на мост, на распахнутые двери, ведущие на полуразрушенную лестницу.       В этот момент нежить взмахнула лишённой плоти ладонью, вновь прокатился сквозняк — и двери с раскатистым лязгом захлопнулись сами собой. Прямо как в самом начале их пути, за водопадом.       Вздрогнул даже Арсемнин. Они остались заперты с мертвецом один на один.       Тем не менее нападать нежить отчего-то не спешила. Обтянутый пергаментной кожей череп под капюшоном озарился уже знакомым призрачным свечением, и желтоватая челюсть пришла в движение.       — Гости? Живые? Дивно сие! — проскрипел бесцветный голос, в котором отдавались эхом кладбищенские нотки. — Давно не зрел я новых лиц. Ибо редко кто добирается в чертог мой живым.       Это были не просто ходячие останки, переполненные неконтролируемой жаждой уничтожения. Умертвие оказалось разумным.

***

             Лилия не разбиралась в категориях нежити.       В Палеристе мёртвых сжигали или, на худой конец, скидывали на прокорм Чудищу-из-Не-Воды (так обычно избавлялись от неудобных тел уличные головорезы), поэтому восстать там было банально некому. А некромантов повсюду остерегались и не любили — в Торговом городе они и вовсе были вне закона.       Поэтому разумного мертвеца, склонившего над плечом костяную голову и с явным любопытством изучавшего незваных гостей, Лилия самостоятельно, навскидку, определила как лича. Кажется, личам полагалось иметь сосуды-филактерии, восстанавливающие их силы, и при жизни быть могучими заклинателями. Но Лилия не могла поручиться за правдивость этих обрывочных слухов.       На всякий случай она с опаской отступила назад, к Нэйву, пока Арсемнин, чья ладонь привычно сжалась на рукояти дубины, с трудом сдерживал порыв броситься в очередной бой с нежитью. Инквизитор что-то невнятно пробормотал под нос, поглаживая большим пальцем полоску синеватого металла. Вокруг его лба снова разошлось святое сияние — в сражении оно было бесполезным, но он, скорее всего, вызвал его, чтобы придать себе большей уверенности и внушительности.       Однако лич казался спокойным и, похоже, был не прочь поболтать.       — Алое Солнце? Опять взошло в моих чертогах? — в бесплотном, звучащем прямо в их ушах голосе проскочила ирония. Голый череп и до этого скалился, но теперь оскал волшебным образом увеличился. — Здесь оное излишне, — кончик покрытого рунами меча небрежно описал дугу и указал вниз, на клокочущую за обрывом лаву, — мне иного света хватает. Того, что из чрева земного струится.       Арсемнин помотал головой, слегка расслабляясь в своей боевой стойке. Он явно силился принять факт существования подобного создания. И, насколько успела изучить его характер Лилия за время короткого совместного путешествия, хотел разузнать о нём больше — прежде чем атаковать.       — Отпрыски вашего племени нынче редко дерзают проникнуть в глубины, — между тем продолжал лич, его голос усилился и стал напоминать рокот скатывающихся по склону камешков. Он говорил до того архаично, что Лилия прикладывала все усилия, чтобы разбирать его речь. — Страх сковал их, и возвели они твердыню из камня и извести, отгораживаясь от древнего чародейства. Отринули заветы предков. Думали, что заточили меня, дабы предать забвению само моё имя. Но есть ещё те, кто помнит о Первом Короле… — Он развернулся и вперился светящимися глазницами в Лилию: — Аз есмь Пелла, зачинатель великого рода и хранитель места сего! И на правах хранителя вопрошаю: какая нужда привела вас сюда? Дабы воздать почести былой моей славе — или токмо пройти дальше путём сим? Или же… иного возжелали, подобно прочим алчным душам?       На этот раз меч прошёлся широким полукругом, очерчивая пленительно мерцавшие холмы сокровищ.       — Да, мы слышали и о тебе, и о твоих несметных богатствах, — осторожно подбирая слова, ответила Лилия. — Но больше о том, что ты был великим королём. Первым Королём. И, судя по тому, что мы видим, тебе действительно есть чем похвастаться.       Лич приосанился, а Арсемнин обернулся и с недоумением уставился на Лилию — как будто её слова противоречили тому, что он слышал от неё раньше. А потом инквизитор произнёс три слова — кажется, это был вопрос, — и её пальцы нервно стиснули амулет на цепочке. Потому что эти слова она не поняла, само их звучание показалось по-вороньи каркающим, чуждым её слуху и разуму. Как тогда, в пещере с Источником.       Лилия сделала ещё шаг назад и практически уткнулась плечом в грудь Нэйва.       — Нэйв, — уронила она шёпотом, почти не шевеля губами и стараясь игнорировать чужой буравящий взгляд. — Амулет перестал действовать. Скажи что-нибудь, чтобы я убедилась, что дело в нём.       И тот произнёс на выдохе, не громче бурления лавы — так, что было слышно ей одной:       — Вода?       Это слово Лилия поняла прекрасно. И следом до неё дошла его догадка: вода во фляге! Арсемнин же пришёл в пещеру раньше всех — наверняка набрал воды прямо из священного Источника. И дал ей пить не из жеста милосердия, а ради очередного неведомого теста. Который она только что провалила.       — Но его я при этом понимаю… — В этот момент по атриуму разносился скрипучий голос лича, монотонно и с удовольствием перечисляющего свои прижизненные деяния. Арсемнин нахмурился и отвернулся, вслушиваясь в это хвастовство, отдающее ересью.       — И я понимаю, — пожал плечами Нэйв, добавив ещё одну каплю сумбура в её лихорадочно скачущие мысли.       В любом случае мешкать было нельзя. До разоблачения оставались считанные минуты, поэтому стоило воспользоваться тем, что инквизитор отвлёкся на болтливую нежить. Лилия едва уловимо повела подбородком в сторону золотых россыпей.       Нэйв понял без объяснений.       Он слегка покачнулся, когда послушно отступил в тень ближайшей колонны, всё-таки трёхдневная усталость давала о себе знать. Но по-прежнему ловко — ей никогда к этому не привыкнуть, чёртовы служители Ткачихи! — слился с этой зыбкой тенью, сам превратился в тень. После чего бесшумно скользнул к сокровищнице в поисках венца.       

***

      …Арсемнин говорил с ожившим покойником и поражался собственному спокойствию. Возможно, возобладали рациональность и извечное стремление к поиску первопричины, к выявлению колдовства.       И сейчас он был невероятно близок к тому, чтобы наконец-то узреть это колдовство воочию. То, ради чего он затеял этот спуск, поставив на кон собственную жизнь. Чтобы выдохнуть с облегчением, зная, что он всё-таки мог верить — нет, не Солнцу, эта вера была крепче кремня — самому себе.       Нежить доказательством не являлась. Беспокойных мертвецов он и раньше встречал на заброшенных погостах. Общеизвестный факт: некоторым старым костям не лежалось в земле, и в этом не было ничего чародейского. Орден давно выработал методики их усмирения — после чего те, само собой, предавались очистительному огню.       Его спутница при всей кажущейся подозрительности не была ведьмой — Арсемнин испробовал все способы, которые писания полагали надёжными: вода из Источника не оказала на неё ни малейшего влияния; она не чуралась священного света и священного металла; да и перед лицом опасности не предприняла ни малейшей попытки навести ворожбу — чтобы сохранить собственную жизнь. Просто капризная девчонка из возвысившегося дома, в силу статуса посчитавшая себя достаточно всесильной, чтобы нарушать запреты. Было почти забавно наблюдать, как отчаянно она пытается подавить страх.       Стоило признать: все его прежние сомнения возникли оттого, что рассудок поддался старым воспоминаниям и навёл на неё проекцию другой, навеки оставшейся в омуте его прошлого, женщины.       Но поход в гробницы оказался не напрасным. Существо перед ним обладало не свойственным умертвиям сознанием. И теперь перед Арсемнином стояли две задачи. Первая — доказать, что оно и есть источник всего неестественного, что творилось здесь, внизу, и вынести ему приговор. Вторая — более приземлённая: постараться выведать, существует ли всё-таки выход.       Между тем мертвец обратился к его спутнице, и девушка пролепетала что-то неразборчивое, чуждое привычной ему речи. Арсемнин вновь испытал прилив недоверия:       — О чём вы?       Но та не ответила. Спешно, с проблеском растерянности в глазах она отступила назад, к своему Псу; её лицо стало белее полотна, она схватилась за грудь. Вероятно, страх перед иссохшим королём заставил её утратить дар речи.       А мертвец принялся самозабвенно вещать о том, какой великой была при его правлении Иддна. И как лились нескончаемым потоком дары от тех, кто изволил искать его милостей — и в жизни, и в посмертии. Арсемнин поморщился, внутренне негодуя на суеверных, слабых помыслами предков.       — …Но не чую при вас я золота и каменьев, будь то смарагды, лалы и яхонты, — вдруг прервался король. — Ужели в миру имя моё умалилось настолько, что гости ныне приходят шакалами, с пустыми дланями — не даровать, а токмо брать без меры?       — И часто они сюда приходят, эти гости? — ухватился за его слова Арсемнин. — Кто и откуда? Врата запечатаны — разве что поблизости есть другой путь…       — Кто желает, путь всегда изыщет. Ко мне уже являлся старец, — откликнулся мертвец, и звук его усмешки пронёсся по атриуму шелестом опавших листьев, — алчущий силы и сокровенных знаний. Принёс дар согласно обычаю и посему ушёл цел, чего о спутниках его не скажешь…       В этот раз остриё меча ткнуло во вполне конкретную груду сокровищ, неподалёку от саркофага. Арсемнин прищурился: нет, ему не показалось. Над кучей монет, словно издеваясь, переливался холодной золотой улыбкой солнечный символ.       Точно такой же, на очень похожей тяжёлой цепи, носил поверх своей расшитой рясы отец-настоятель.       — Один из тех Братьев, — заметил Пелла, — кто прилюдно отвергает прошлое, а втайне предаёт свои же устои, склоняясь перед силой, которую проклинал. Уж не таков ли и ты, Брат?       Арсемнин, не теряя из виду собеседника, подошёл и кончиком пальца подцепил и приподнял цепь с золотым кругляшом, внимательно осмотрел, а затем с кривоватой ухмылкой, полной презрения, зашвырнул обратно в сверкающую кучу. Он вспомнил мёртвого монаха с площади. И бегающий взгляд старика, клявшегося, что никогда в жизни не открывал потайную дверь.       Эссер… Выбраться из этой передряги — и процесс выйдет таким громким, что перекроет все ошибки прошлого и вернёт подобающее ему звание в клире. Больше не будет снисходительного: «Ты увлёкся, Арсемнин. Следовало просто надавить на госпожу, припугнуть, заставить признаться, чтобы закрыть рты остальным благородным. Да будь она хоть трижды ведьмой — речь шла всего-навсего о политике, а ты сделал её мученицей… Тем, кто оплошал, не место в столице».       — Нет, — сухо отрезал инквизитор, — я не таков. Наоборот, всю свою жизнь я желал лишь одного — защитить веру. Выявить и искоренить мировую скверну. Выжечь святым огнём чародейство.       — Забавно… Старец не обрёл в этих чертогах искомого — и тебе не суждено обрести. Ведь при земной жизни нарекли меня Чародеем — любезное, но пустое прозвище — не за то, что град ледяной разверзал над пашнями или сеял соблазн в сердцах смертных. Но был я искусен в отворении врат — знание, доступное всякому, кто способность явит и прилежание. Ибо потаённые ходы суть неотъемлемая часть мира сего…       — Довольно! Ты неестественен и потакаешь неестественному! — негодующе оборвал его Арсемнин, утверждаясь в своём изначальном обвинении. — Ты тревожишь души умерших и не даёшь покоя их костям, нарушая порядок бытия! В священных текстах сказано: «Духи нечистые не властны над материей земной. Но ищут они сосуд податливый, дабы излить в него свою губительную порчу. Охватывают они всякую часть тела и внутренности человека — горло, язык, лёгкие и сердце, дабы вещать и кричать по своему злому умыслу. Слышит несчастный все те слова, что льются из его уст, но воли противиться лишён…»       — Аз есмь не чернокнижник и не тьмы исчадие, коли к тому клонишь! — Зеленоватые огоньки в пустых глазницах полыхнули с явным неудовольствием. — А тревожа кости, поступаю по праву. Ибо все, кто обитал в этих землях, некогда мне присягнули и посему должны внимать зову к неприкаянным теням своим. Верь, власть моя над душами не столь велика, как у иных, кто бродит ныне по миру среди живых. Седмицу назад передо мной явился один из искуснейших в своём ремесле, прохода алкал по ту сторону и в оплату не золото принёс, но привёл ко мне тени заблудших. — Заслышав слово «проход», Арсемнин напрягся, но промолчал, давая мертвецу закончить крамольные речи. — Аз токмо повелеваю, но силу костям, моим и чужим, духи дают добровольно, в надежде в служении своём обрести цельность. Укрепляют давно иссохшие члены, напитывают бренную плоть непроницаемой и сокрушительной мощью — не более. Да и какое чародейство может произрасти в сем месте, служитель веры? Воззри! Здесь всё пропитано субстанцией, которую вы, слепцы, почитаете святой, хотя не ведаете и малой толики её истинных свойств. Будь сила душ нечиста — разве мог бы я ею свободно повелевать там, где всё противится тому, что вы кличете скверной?       Древний король с силой ударил мечом об пол, высекая искры, и потолок над атриумом озарился ярче, являя бесчисленные змейки сине-зелёных жил, пронизывающих окружающие скалы. И правда, священного металла кругом было столько, что он должен был если не свести на нет, то приглушить любые проявления колдовства.       Девушка позади Арсемнина, увидев мерцающий синевой потолок, издала поражённое восклицание. За то время, что он препирался с нежитью, она осталась одна — куда-то подевался её верный Пёс. Арсемнин поискал его взглядом, но так и не нашёл.       Не только ему отсутствие спутника показалось странным. Безглазый мертвец, похоже, обладал особым чутьём. По-прежнему опираясь на меч, он переступил боковую стенку саркофага, тяжело шагнул вперёд, впечатывая в пол подошвы окованных сталью сапог, и его череп развернулся в сторону сокровищ.       — Что таишь в руках своих, смертный? — проскрежетал бесплотный голос. Если до этого его переполняла ирония с оттенком древней усталости, то теперь в нём впервые прорезалась ледяная нотка угрозы. — Отчего взял без спросу то, чем не владеешь?       Новый взмах костлявой ладони (только на этот раз к себе, а не от себя), и чёрную человеческую фигуру не просто приподняло и швырнуло вперёд — её будто выдрало из ниоткуда, из дальней смутной тени. Немой слуга со стоном рухнул в центре площадки; из затянутой чёрной тканью руки вылетело и, звеня, покатилось по каменным плитам к ногам хозяйки нечто округлое, переливающееся золотом и мягкими зелёными бликами.       Та поспешно наклонилась и подобрала блестящий предмет. Это был искусно кованный венец. Не такой роскошный, как украшавшее костяное чело Пеллы корона, но тонкая работа неизвестного ювелира заставляла по-особенному мерцать вставленные в венец зелёные самоцветы — точно дремлющие звёзды. Пленительнее всех сверкал самый крупный, центральный.       — Нэйв! — крикнула девушка и опять прибавила непонятное слово. Распластавшийся раб с болезненным выдохом привстал с пола и принялся нащупывать что-то у себя на поясе. Но в этот миг мёртвый король повторно двинул ладонью, уже в её направлении.       Девушку подхватило невидимой волной и потащило к нему. Немного мягче, чем её спутника, но всё равно она едва не упала, ткнувшись сжимавшими венец руками в нагрудный панцирь умертвия. Она застыла подле него, вскинув голову, словно загипнотизированная призрачным огнём в глубине капюшона. В отличие от неё Арсемнин не подходил к мертвецу близко, но даже с расстояния нескольких шагов ощущал испускаемые им эманации ужаса. Тот был силён — скелеты с площади не обладали и десятой долей этой пробирающей до сердца могильной ауры.       Древний король извлёк венец из ослабевших, дрожащих пальцев девушки, после чего резким, непредсказуемым рывком сорвал с её головы льняной дорожный платок.       Волна серебристо-белых волос, подобно лунному водопаду, хлынула вниз, рассыпаясь по её плечам и оттеняя бледность её кожи. В колеблющемся багряном свете лавы отчетливо вырисовались изящные, по-звериному длинные и заострённые кончики ушей. И во всём её прекрасном облике, и без того обладающем загадочной притягательностью: миндалевидный разрез глаз, высокие скулы, изящный треугольный подбородок, — проступило нечто нечеловеческое.       Разглядывая её, Арсемнин пошатнулся от внезапного осознания, как от удара молнии. Чутьё, в отличие от поддавшегося обману рассудка, всё-таки его не подвело.       — Вот оно что… Лицедейка, лгунья… Не человек и не ведьма, — ошарашенно пробормотал он. — Нелюдь, поманившаяся золотом! Всё это время — у меня под боком!       Между тем мертвенные пальцы бережно водрузили венец поверх рассыпавшихся белых прядей, расправили их, придавая женскому облику гармонию и завершённость. На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь клокотанием лавы. Король-нежить ненадолго замер, созерцая свою работу. А затем леденяще проскрежетал:       — Ещё и лазоревые осколки при себе имеешь… Ужели хотела достать меня ими? Не выйдет, дух мой изничтожать их умеет!       Костяные фаланги сжались на плече нелюди. Та коротко и болезненно вскрикнула, отчего-то обхватывая ладонью живот, словно туда всадили нож. Безжизненные глазницы полыхнули яростью:       — Дивился я, отчего лик мне твой знаком, юница. А ныне стало ясно как день. Он отдал мне сию вещицу сам, руками своими. Но сердцем отдать не смог. И послал воров, дабы похитили то, что было вручено как дар, добровольно… Ликом и духом вы с ним едины — зрю я в тебе ту же гнусную личину татя и предателя!       Рука с мечом взметнулась в воздух. Прекрасные небесно-синие глаза нелюди расширились в страхе и ожидании неизбежного…       — Стой! — взревел Арсемнин и рванулся вперёд, замахнувшись дубиной. — Не смей, проклятое исчадие, она моя добыча!       Да, именно так!       Обвинить, осудить, предать очищению! Он не умалится и не уподобится костлявой твари, но соблюдёт установленный священный порядок! Как и всегда. Он обличит её прилюдно и докажет…       Удар прошёлся вскользь по плечу мертвеца, но оружие лишь глухо звякнуло о древние латы, не причинив их обладателю ни малейшего вреда. Короткое шипение, вспыхнули разом все оставшиеся синеватые пластинки — и ничего. Святой металл полностью исчерпал свою силу и растворился, не нанеся нежити и крупицы урона. В следующий миг Арсемнина отбросило прочь и распластало со всего размаху по боковому своду центральной арки — ударило плотным толчком под рёбра, как будто прилетевшим невидимым ядром. Ему повезло: ещё бы немного, чуть левее — и он упал бы в пропасть, куда полетела его дубина.       Он сполз по мрамору вниз, судорожно хватая ртом душный воздух.       Мгновение спустя оклемавшийся Пёс рывком оттянул свою хозяйку за шиворот, отшвырнул её на кучу золота, занимая её место на пути падающего клинка. Позиция из-за спешки вышла неудобной, но он успел заслониться. Скрежетнула сталь о сталь — скрещенные кинжалы столкнулись с мечом. Однако древнее исчадие, несмотря на обманчивую медлительность, в бою оказалось быстрым и непредсказуемым. И чрезвычайно искусным.       Длинный клинок без малейшей паузы изощрённо крутанулся в гибкой, лишённой суставов руке, отбил по очереди оба кинжала и, словно живая змея, впился в грудь раба, пронзая ту насквозь — со спины наружу вышла полоса стали длиной с добрый локоть.       Пелла торжественно и неторопливо, будто из ножен, вытянул меч из податливой человеческой плоти, любуясь оставленным на лезвии текучим багряным узором. Пёс захрипел, из-под чёрной маски хлынула тёмная кровь, и он рухнул на каменный пол. Тело бедняги забилось в мучительной предсмертной агонии.       Король-нежить развернулся к посмевшей улизнуть от него жертве. Та спиной отползала от него, не обратив на гибель слуги никакого внимания, движимая исключительно чувством самосохранения. Её ладони и ступни оскальзывались на зыбком, осыпающемся золоте. Венец при падении слетел с её головы и теперь равнодушно поблёскивал в стороне зелёными летними каменьями.       Над головой Пеллы снова вознёсся неумолимый клинок.       Арсемнин наконец-то сумел встать на ноги, отчётливо сознавая, что не успеет…       …И в этот самый миг под одной из пустых и непримечательных боковых арок неожиданно соткалась чернота — а следом оттуда же полыхнуло огненно-жёлтым.       В старинный королевский нагрудник, прямо в центральную пластину, скрывавшую когда-то под собой живое, бьющееся сердце, влетел каплевидный сгусток пламени, разбился о него, оставляя выжженную подпалину и вынуждая мертвеца отшатнуться и опустить меч.       — Чтоб тебя Бездна разодрала! Не смей её трогать, костяшка! — прорезал духоту атриума возмущённо-хриплый мужской голос.