Глава 12. Из ниоткуда — в никуда

      Прозрачно-жёлтый, медовый янтарь в навершии посоха нацелился на край обрыва, и оттуда сквозь камень проклюнулись и устремились вверх многочисленные побеги. В этот раз они сплетались не куполом, а дугой, медленно, но настойчиво тянущейся к островку посреди лавы.       Лилия пыталась восстановить мост.       Кисти её рук, прежде бледные и изящные, а сейчас покрасневшие и покрытые ожогами, мелко подрагивали; волшебная сила лилась из посоха слабо-слабо… Но в конце концов между двумя скалами пролегла узкая, шириной в пару локтей, плетёная полоса, цепко вонзавшаяся завитками корней и сучков в остатки разрушенных опор.       Покрытые листвой ветки казались устрашающе тонкими, между ними зияли прорехи. Эмма с сомнением изучила мостик, затем обернулась к приоткрывшимся створкам ворот, в полумраке которых проглядывали ступени и таилась неизвестность.       — Обратной дороги нет, — твёрдо сказала Лилия, перехватив её взгляд. — Этот путь закрыт.       И первая, доказывая прочность своего творения, ступила на мост.       Делать было нечего, и Эмма, стараясь не смотреть в пропасть, двинулась за ней. Ветви качались и прогибались под подошвами сапог, и порой приходилось взмахивать руками, чтобы удержать равновесие. Снизу поддувало горячим воздухом — впрочем, это не шло ни в какое сравнение с обжигающими волнами, от которых совсем недавно лёгкие при вдохе пекло огнём. Свежие зелёные листочки понемногу темнели и скручивались, но опадать не собирались. В целом конструкция оказалась крепче, чем выглядела, и с пружинящей лёгкостью выдержала не только Эммин скромный вес, но и вес идущих позади мужчин.       Стоило Эмме ощутить под ногами твёрдый камень, как она разом позабыла про опасную переправу и, обогнав Лилию, бросилась к площадке перед главной аркой — и к тому, кто их там поджидал.       Почему-то Эмма ожидала, что этот непривычно седой Лансло и вести себя должен непривычно, иначе. Но нет, когда он обернулся на шум её шагов, то улыбка на его лице была абсолютно такой же, что и раньше, — незамутнённой и чуточку театральной. Морщины и в самом деле ей привиделись: он всего лишь выглядел осунувшимся, с залёгшими под глазами тёмными кругами, как будто не спал несколько суток кряду.       Лансло откашлялся, прочищая горло, и похлопал по перекинутой через плечо сумке. На её холщовом боку расползлась огромная обугленная прореха, откуда торчал кончик не менее обугленного рукава — куртке Нэйва определённо не везло.       — Ну вот, опять немного не рассчитал — и чуть не растерял оставшиеся яблоки. И, скорее всего, они местами подпеклись… Любишь печёные яблочки? — Он выдал это как ни в чём не бывало, и Эмма растерянно кивнула. Её пальцы по привычке огладили стриженые волосы на затылке и замерли — кусок мозаики неожиданно сложился для неё воедино. Она поняла, как именно им удалось выбраться из клетки.       Лансло, лишившись кандалов, попросту выжег деревянный пол — на это хватило бы и десятой части недавнего пламени. А Хоар кое-как прикрыл её от огня своей призрачной аурой, как мёртвый король прикрывался от лавы, чтобы та не навредила ему самому. И ни Хоару, ни Лансло в тот момент не было дела до таких мелочей, как одежда или волосы. Оба беспокоились больше о том, чтобы Эмма тоже не стала печёным яблочком…       я не беспокоился, не выдумывай       — Локке, мерзавец! Я сейчас сама твою задницу подпеку! — тем временем налетела на горе-компаньона Лилия. Она сердито заправила за ухо белую прядь волос: — Что значит «не рассчитал»?! Не ври, что до последнего оставался в ясном уме и себя контролировал! Да мы все из-за тебя едва не погибли!       — Ну, не погибли же… Скажи ещё, что ты обо мне волновалась! — засмеялся Лансло — что самое страшное, без малейшего отзвука сожаления в голосе. И тотчас прервался и ойкнул, получив по седому загривку плетёной верхушкой посоха.       Возмущённо сверкая глазами, Лилия отвела руку в сторону: выпущенное из пальцев оружие вязко осело в тень под её ногами, скрылось в ней, словно его засосало болотной трясиной. Впрочем, на фоне огненного торнадо или воскрешения из мёртвых подобные проделки с посохом смотрелись почти обыденно.       Пока Лансло принимал порцию заслуженных нравоучений, из-за ближайшей колонны вынырнула бледная полупрозрачная фигурка и метнулась к Эмме. Маленькому призраку каким-то чудом удалось уцелеть, и теперь он, дрожаще переливаясь лиловым, жался к её боку. Эмма подавила порыв погладить его по голове, будто перетрусившего щенка, и вместо этого с облегчением проследила взглядом за ниточкой, которая потускнела, но по-прежнему вела к плечу Лансло. А вот от второй нити остался один обрывок…       Вряд ли пугливый дух пожелал бы когда-либо ещё иметь дело со своим опасным «якорем», подумалось ей. Да и обещание было исполнено.       — Подожди тут, — шепнула ему Эмма, — я быстро.       Лилия, выплеснув своё негодование, на время оставила Лансло в покое, и он вновь вернулся к изучению золотой глыбы у своих ног. Остатки сокровищ — те, что не успели утечь в пропасть — уже застыли и превратились в единую, осевшую неровными буграми массу. Эмма вообразила себе температуру, способную расплавить золото… и осторожно ткнула пальцем в плечо Лансло. На ощупь плечо было тёплым — нормально, по-человечески тёплым.       Одновременно она стряхнула с него нить, которая послушно пристала к её ладони.       Вслед за этим откуда-то снизу раздался изумлённый вздох, напоминавший тоскливое завывание кладбищенского ветра:       — Как удалось тебе такое, юница?!..       Эмма непонимающе уставилась под ноги в поисках источника голоса… И взвизгнула. Король-чародей тоже уцелел! Из золотого холмика на неё скалился человеческий череп, обтянутый ветхой кожей. В пустых глазницах Пеллы всё ещё тлели зелёные огоньки, но теперь они были слабыми, полными обречённости.       Вот куда, оказывается, смотрел Лансло. В пылу схватки он выжег лавовый доспех противника, смёл его со старых костей подчистую, испепелил бо́льшую часть самих костей и вплавил остатки в горячий вязкий металл. А Эмма не сразу заметила мертвеца, потому что сотни нитей его плаща слетели во время огненного безумия и сейчас парили разрозненными радужными паутинками между мраморных колонн.       Герцог подбежал на её крик и тут же сам радостно выкрикнул:       — Дедушка!       Опустившись на колени перед горкой костей, впаянных в драгоценную оправу, он безуспешно попробовал подковырнуть неподъёмное золото. Мертвец хранил молчание, демонстративно игнорируя своего потомка.       — Неужели он останется таким? Навсегда? — Герцог взглянул снизу вверх на Лансло. В его вопросе не было ни обиды, ни гнева, только замешательство и неподдельная тревога.       Эмме стало ужасно жаль Герцога: с одной стороны, чужаки спасли ему жизнь, с другой — уничтожили, пусть и ненамеренно, место, куда он сам же их и привёл. Пожалуй, прадед по-своему был прав, когда упрекал его за опрометчивость.       — Что там бормочет этот парень? — спросил у неё Лансло. — Переживает за костлявого старикана? Ни слова не разберу… Ты опять со мной что-то сделала?       — Да, — ответила Эмма и смущённо накрутила на мизинец призрачную ниточку.       — И не вернуть?       — Нет.       Лансло вздохнул и развёл перед Герцогом руками, как бы говоря: «Извини, что так вышло». Тот взъерошил пятернёй волосы, уселся на полу чуть поодаль от поверженного и будто не замечающего его прадеда, опустил на согнутые колени руки и сокрушённо уткнулся в них лбом.       — Победа за вами. Берите всё, что очи возжелают, и прочь выметайтесь… — сварливо и нехотя, с трудом признавая сокрушительный провал, подал голос Пелла. После поражения король-чародей полностью утратил свою пугающую ауру и теперь не представлял угрозы: просто жалкая кучка говорящих костей… Судя по уязвлённо гудящему голосу Пеллы, тот и сам это прекрасно осознавал.       Предложение было щедрым и бессмысленным. Лилия, окинув взглядом пол, покрытый сплошным золотым настилом, с досадой поджала губы: не уцелело ни монетки, ни кубка, чтобы прихватить с собой.       В следующую секунду эльфийка испустила полный ужаса возглас. И, побледнев, рухнула на колени перед золотистым сгустком, намертво прикипевшим к каменной плите. Предмет, некогда бывший изящным венцом, по-прежнему лежал посреди площадки — там, куда укатился под ноги в схватке — и лишь потому не слился с общей массой. Россыпь зелёных самоцветов проглядывала наружу сквозь причудливо оплывший металл, точно изюм в засохшей булке.       Лилия прикрыла глаза обожжённой ладонью: все их усилия оказались тщетны. Со стороны Нэйва прилетел разочарованный смешок. Единственным, кто не утратил самообладания, был Лансло. Он немедленно примостился рядом со спутницей и принялся отдирать от пола спёкшееся золото.       — Надо вернуть хоть что-то, чтобы завершить контракт, — пробурчал он. — Рано переживать — ну да, небольшая оплошность, бывает. Знавал я одного парня в Стайках, который платил по четверть акона за каждую уничтоженную шляпу с алым пером — чтобы никто, кроме него, не смел щеголять в такой же. Вдруг это наш случай?       — Четверть акона против двух тысяч? — У Лилии уже не было сил с ним ругаться, она уныло наблюдала за его стараниями. — Эй, не вздумай снова применять огонь! Нэйв, дай ему кинжал.       Мертвец тем временем продолжал ворчать, не обращая внимания на их суету:       — …Я бы и Врата растворил перед вами, лишь бы убрались вы подобру-поздорову… И запечатал бы все входы на веки вечные от гостей незваных. Но чую, не сойти мне больше с сего места.       — Врата? — переспросил Лансло, слушая краем уха.       — Этот безумец, Арсемнин, он ведь тоже твердил про проход под горой, — заметила Лилия. — Слушай, Локке, а как вы, кстати, сюда попали? Это было похоже на брешь. — Она вздохнула: — Кажется, не только Нэйву нужны разъяснения.       — Ага, брешь, всамделишная. Это он её открыл. — Лансло кивнул на Герцога.       — Не он. Аз есмь… — сердито поправил его Пелла. — Был доселе полезен мне сей глупец, проводником служил для тех, кто желал посетить мою обитель. Ибо двери в скалах на кровь мою откликаются. Ведал бы в ту пору, кого он приведёт, — ни за что бы сего не допустил…       — Так где же они, эти твои Врата, старик?       — Ужели живые утратили зрение и стали подобны слепцам? Прямо под сводами их восседаете, великими и малыми!.. Одни двери ведут недалече, под гору, другие — в места сокровенные, где испокон веков руда келенитовая водится. Но самая главная дверь — на тропы, что стёжками меж мирами вьются. Ужели сочли, что почести и злато достались мне при жизни? Нет, в посмертии, ибо долгие лета приходилось мне быть хранителем Врат сего царства, Иддны.       «Иддна?» — Эмма впервые услышала название места, где очутилась, — привыкла величать его в своих мыслях просто «пустошами». Слово ей ни о чём не говорило, оно было незнакомым и не то чтобы отталкивающим… скорее чуждым. Как и вся эта страна, её язык, нравы и обычаи. Не верилось, что где-то здесь находился её, Эммы, родной дом.       И что это за «меж мирами»? Мир же один-единственный — тот, что вокруг тебя. Мертвец так витиевато выражался, наверное, она чего-то не поняла…       К изумлению Эммы, Лилия внезапно вскочила и подбежала к самой высокой арке, за которой зиял обрыв.       — Вот оно что! — воскликнула эльфийка, разглядывая высеченные на мраморе руны. Потёрла одну пальцем, стирая копоть, и тут же отдёрнула руку, едва проступила келенитовая основа. — И в самом деле Врата, прямиком в Изнанку. Арсемнин ошибался… да что уж там — все Братья ошибались! Настоящие Врата у Источника Откровений всё это время были не наверху, а здесь. Вот зачем широкая дорога и все те повозки, стада быков и баранов — сюда спускались не мёртвых хоронить, хотя и их тоже… А шли дальше, напрямик. Это место — всего лишь промежуточная точка маршрута. Проклятье, в Путеводной гильдии меня уверяли, что портала в Иддну не существует, ведь этот мир беден келенитом!       — Как же, беден, — засмеялся Лансло, задирая голову к позеленелому потолку. — Просто почти всё под горой скопилось.       — А монахи запечатали проход на долгие века, вот про портал и забыли.       — Истинно так, — щёлкнул челюстями череп. — Но запечатали не монахи, а самому пришлось мне отгородиться от их невежества. Ну а мёртвых своих хоронить в сих гробницах испокон веку почиталось величайшей честью, ибо всем им предначертано было служить королям в посмертии. Но теперь всё потеряно, всё зря…       Померкнувшие от огорчения зелёные огни вдруг вспыхнули ярче.       — Эй ты, юница!       Эмма вздрогнула — старый король обращался именно к ней. И хотя в пустых глазницах не было ни радужки, ни зрачков, складывалось иррациональное чувство, что смотрел он на тонкую лиловую ниточку, до сих пор трепещущую на её правом мизинце.       — Аз свидетелем был того, что ты сотворила, и сколь крепка твоя печать… Ежели поможешь — клятву дам, что забуду о мести вам и помыслов обидственных держать не буду. Распахну пред вами Врата туда, где зарницы горят, аки лалы, на перепутье над бескрайней бездной. А заодно дарую кое-что ещё. То, что ты ищешь.       — Я? Ищу? — растерялась Эмма, глядя на него с недоумением — так же, как и остальные на неё. Никто не ожидал, что король-чародей заинтересуется ничем не примечательной девчонкой.       — Ищешь, ищешь. Даже если сама того не ведаешь, — в голосе мертвеца проскрипела усмешка.       дам взамен то, сама не знаешь что       Хоар ёрничал, но это действительно походило на очередную сказочную (и подозрительную по своим последствиям) сделку. Наподобие той, по которой Лансло задолжал ей желание.       — А что вам нужно? Я не очень способная… — Любопытство в конце концов пересилило. Да и смотреть на потерянного Герцога было неловко, при виде его сгорбленной фигуры щемило в груди. На Эмму давило чувство вины, и если существовала возможность эту вину облегчить (в пределах разумного и её скромных сил), она не возражала попробовать.       — Привяжи дух мой заместо ни к чему не годного остова, к тому олуху, что величает себя моим потомком. Пусть воздаст мне за мою доброту — и своё предательство. Коли и вправду сожалеет.       Услышав это, Герцог с надеждой вскинул голову.

***

             Недавняя жалоба Нэйва на неразбериху была Эмме до боли близка — и дело было не только в том, что каждому отряду выпало своё приключение, но и в безнадёжно запутанной коммуникации.       Все понимали мертвеца и отзывались ему в ответ. Однако реплики друг друга для большинства оставались загадкой. Герцог мог понять Лилию с её амулетом-переводчиком — и наоборот. А Лилия, Лансло и Нэйв прекрасно общались между собой. Наконец, Эмма понимала всех, но никто не понимал её саму…       И, как назло, именно от неё сейчас требовалось кое-что разъяснить.       Эмма взглянула на Герцога. Тот выпрямился, на лице промелькнуло нечто, напоминающее предвкушение. Похоже, он был рад доказать прадеду свою преданность и полезность и совсем не возражал против его просьбы. Хотя та больше напоминала приказ — Пелла даже не поинтересовался, согласен ли Герцог, словно и не сомневался в его согласии.       Как же растолковать ему всё то, что она узнала за несколько дней тесного общения с поселившимся внутри неё чужаком? Например, каково это — ощущать себя гостем в собственном непослушном теле…       Даже Лансло ненадолго испытал на себе «прелести» взаимодействия с призраками — и не все из них пришлись ему по душе. А ведь он обладал сильной волей, раз сумел подавить вторженца и подчинить его на время. Герцог же, в сравнении с властным и суровым предком, и впрямь был чересчур мягкосердечным.       Она присела рядом с ним на корточки, осторожно положила ему на плечо руку. Наверное, стоило попросить у Лилии амулет…       Но Герцог заговорил первым, не дожидаясь никаких объяснений:       — Знаешь, мои товарищи прозвали меня «духом штолен». Всякий раз, когда я возвращался из пещер наверх, они уже и не чаяли увидеть меня в живых. Со временем я и сам стал о себе так думать… С тех пор как я обнаружил сюда дорогу, то приходил часто, когда на душе становилось совсем тоскливо. Слушал дедушкины рассказы о былых временах. Разглядывал в свете лавы его богатства, перебирал их, монета за монетой, стирал пыль с кубков и ожерелий. И уходил обратно с пустыми руками — всё это мне было ни к чему, а дедушка гордился историей каждой монетки. Куда больше, чем моей собственной… — Его мозолистые пальцы рисовали узоры по растёкшемуся по полу золоту. — Дедушка… он всегда был недоволен мною, всегда попрекал. И не зря: я действительно был слаб, я почти смирился… С тем, что когда-нибудь уйду в штольни насовсем, оправдаю своё прозвище. Ведь это единственная свобода, которая у меня была — и не только у меня, у всех нас, здесь, под землёй. Свобода выбрать час и место своей смерти. На шахтёрском кладбище не так уж и много могил… Но я тянул до последнего, потому что понимал: не останется меня — не останется памяти о той, кого я любил… — Он с шумом перевёл дух: — Но если я всё-таки чем-то могу послужить дедушке, я готов! После того как я столкнулся сегодня лицом к лицу с кошмаром из своего прошлого и одолел его, то осознал, что не могу вечно оставаться слабым!       — Истинно так, дитя! Сие в твоих же интересах! — яростно поддержал его Пелла. — Пришла пора нам с тобой отправиться в наш последний поход. Аз долго держался в стороне, отгородился от ничтожных смертных, презирал потомков за их неудачи и малодушие. Но ныне подниму всех, кто всё ещё верен, и мы отомстим за поругание наших святынь, нашей земли, самого нашего рода — за каждого, в ком текла моя кровь и кровь преданных слуг моих!       Несмотря на их заверения, Эмма никак не могла избавиться от ощущения неправильности этой затеи.       «Он же завладеет им, полностью подчинит своей воле, — подумала она. — И того Герцога, которого я узнала, — его, возможно, просто не станет. Навсегда».       не твоя забота, к тому же он явно не против       После короткой паузы Хоар прибавил, довольно миролюбиво:       или опять боишься, что не справишься?       «Вот ещё! Конечно же, справлюсь!» — На самом деле Эмма не была уверена, что у неё получится, но не признаваться же в этом духу, который недавно язвил над её никчёмностью. С другой стороны — и хвалил тоже… но за очень сомнительные достижения!       Пока она колебалась, Герцог встал и расправил плечи. Во всей его нескладной, перепачканной с ног до головы фигуре — с прилипшими от пота короткими волосами, клеймом преступника на лбу, чёрными от копоти щеками, в потрёпанных жилетке и штанах, больше подчёркивающих, нежели скрывающих жилистые, натруженные руки и ноги — неожиданно проступило нечто царственное. Как если бы он всегда умел так гордо и ровно держать спину, но до поры до времени это скрывал.       — Нет, я не передумаю, — объявил он Эмме, которая глядела на него с волнением. И улыбнулся: — Но я рад, что ты за меня переживаешь. Почти как сестра. Эх, так приятно представить хоть на миг, что у меня могла бы быть ещё одна, младшая…       Совсем скоро Эмма ловила по площадке и осторожно усаживала на его плечи одну за другой сбежавшие призрачные нити, сплетая для него новую, уже его собственную, королевскую мантию. Получалось легко: ниточки сами, словно наэлектризованные, липли к её ладони, стоило только протянуть к ним руку. Пелла следил за этим процессом с нескрываемым интересом.       Пока Эмма выписывала эти странные пассы (со стороны, должно быть, казалось, что она беспорядочно мечется туда-сюда среди колонн, хватая пустоту), остальные устроились под главной аркой и отдыхали: перекусывали печёными яблоками и делились историями о своих похождениях. Лилия с видом мученицы придерживала на коленях остатки венца — Лансло всё-таки удалось соскрести его с пола. Нэйв слушал их рассказы, изучая безнадёжно погнутый кончик кинжала.       — И меня, меня тоже! — еле слышно пискнул призрак мальчика, когда Эмма огляделась, выискивая пропущенные нити.       — Разве ты не оказался там, куда так стремился? Вот огненная река, и само место очень тёплое…       — Чересчур тёплое. — По детскому силуэту прошлась пурпурная рябь. — Наверное, это не я сам сюда стремился, а древняя клятва меня тянула… А этот Герцог… вернее, мой король — на вид он добрый и весёлый. Мне бы хотелось побыть ещё немного в этом мире, рядом с ним, сколько удастся. Посмотреть, получится ли у него что-нибудь изменить.       Пожалуй, это было к лучшему. Снятую с мизинца лиловую ниточку Эмма приложила не к плечу, а к груди Герцога, под левой ключицей, и напоследок ласково похлопала по этому месту — чтобы прикрепилось понадёжнее.       — Пойдёшь со мной? — неожиданно спросил он, заглядывая ей в глаза. — Не знаю, чем всё это обернётся, и не обещаю, что будет безопасно. Но я постараюсь тебя защитить.       На мгновение Эмма испытала искушение сказать ему «да».       Но ей уже довелось побывать в том краю, куда направлялся Герцог, и там никто её не понимал и не принимал. Его страна, Иддна, была холодной и неприветливой, а впереди их ожидала затеянная Пеллой война… Эмма оглянулась: Лансло в этот момент над чем-то расхохотался, его опавшие седыми перьями волосы чуть-чуть всколыхнулись призраком прежней залихватской причёски. Удивительно, но звук этого хриплого смеха будил надежду: что место, которому принадлежал сам Лансло, окажется под стать ему — и гораздо ближе ей по духу.       Как ни крути, Эмма всюду являлась помехой, немой и беспомощной рыбкой-прилипалой. Но в компании Лансло примириться с этим было немного проще.       Она виновато покачала головой. Но Герцог, если и расстроился из-за её отказа, то не подал виду:       — Конечно, глупо было просить о таком, не бросишь же ты родного брата… А ведь за ним нужен глаз да глаз — уж очень он у тебя… вспыльчивый.       «Очень», — подумала Эмма, вместе с ним разглядывая обезображенный пламенем атриум.       — Да и я уже буду не я… — со вздохом закончил он.       Минуту спустя Герцог в своей призрачной мантии, чьё истинное величие видели только Пелла да Эмма, по распоряжению прадеда склонился над почернелым зёвом саркофага. Прежде чем запустить в него руку, Герцог замер, нахмурившись и прислушиваясь, словно уловил какой-то подозрительный шум, но в итоге лишь недоверчиво дёрнул подбородком.       Назад он вернулся с крохотным сосудом из непрозрачного тёмного стекла. Гранитные стенки саркофага были столь массивными, что огонь опалил их снаружи, но не повредил содержимого.       — Обсидиан, сиречь стекло драконье. Не лопнуло, ни трещинки не пробежало — пламя твоё не всемогуще, отрок, — заявил Пелла, и Лансло хмыкнул: король-нежить даже после сокрушительного поражения не утратил присущего ему хвастовства.       Стоило Эмме коснуться протянутой ей склянки, её будто кольнуло током — по телу пробежала лёгкая щекочущая рябь, а волосы сами собой приподнялись на затылке. От этого сосуда веяло чем-то до боли знакомым.       — Кальтлих… Бледный чародей с лицом куницы. За неимением злата кое-чем иным за проход расплатился. Аз изумлялся, что делился он запросто такой мощью, а он, хитрец, отдал то, что ему не принадлежало… Вспомни я про сосуд сей раньше — знатный бы вышел ответ твоей силе, отрок! — посетовал Пелла и снова обратился к Эмме: — Нет, юница, не вскрывай, обожди — лучше в тихом и надёжном пристанище. Поглоти содержимое перед сном ночным, иначе лихорадка тебя сомлеет… Ну что ж, обещание моё выполнено, пора и тебе завершить оговоренное.       Дух Пеллы сам покинул свои останки. В ушах Эммы отдалось тоскливое, затухающее эхо, пара огней в мёртвых глазницах разом погасла, словно кто-то резко задул свечи. Наполовину ушедшие в золото кости дрогнули, а затем начали крошиться и осыпаться — едва исчезло то, что скрепляло и удерживало их в посмертии. Высокая, статная фигура, окутанная насыщенно-зелёной, переливающейся аурой, выжидающе замерла перед Эммой.       можешь оставить его таким, пока не истает — сейчас он слаб и беспомощен, как младенец, целиком в твоей власти       «Я же обещала! — мысленно возмутилась Эмма. — Это только ты горазд на такие подлости, Хоар. Да и какая у меня тут «власть», скажешь тоже…»       — Не медли, молю, духу моему тяжко без вместилища! — поторопил её бесплотный королевский голос.       Эмма растерянно посмотрела на силуэт призрака, затем на Герцога. Она уже поднаторела в обращении с нитями, и задача казалась совсем простой. За маленьким исключением: этот дух был сам по себе, у него не было никакой нити. Как, скажите на милость, привязать его к человеческому телу? С другой стороны, Хоар тоже болтался подле неё всю дорогу… без привязи.       я тебе что, конь? у нас с тобой договор…       а если нужна нить — в чём проблема, возьми и создай её       «Но как?.. — Эмму внезапно одолело подозрение: — И вообще, откуда ты всё это знаешь? Неужели сам такое проделывал?»       при жизни был любознательным, и тебе советую       Возможно, Хоара задело сравнение с конём, потому что напоследок он категорично припечатал морозом:       учись сама, без моих подсказок       В знак своей непреклонности он выбрался наружу и отошёл в сторону. Теперь на площадке красовались два призрачных зелёных силуэта — светлый и тёмный. Светлый упрямо скрестил на груди руки. Тёмный повернул голову, с удивлением поглядывая на неожиданного соседа.       Поразмыслив, Эмма решила воспользоваться подсказкой злостного нелюбителя подсказок и погрузила ладонь в тень Пеллы, пропустила его ауру между кончиками пальцев, легонько скручивая, как шерсть на веретене… На ощупь было неосязаемо, но стоило ей потянуть ладонь на себя, как в пальцах действительно возникла изумрудно-зелёная паутинка.       Перед глазами коротким проблеском мелькнула картинка: такая же нить сплетается в её пальцах, только не зелёная, а чернильно-чёрная…       Должно быть, это всего лишь примерещилось ей от усталости. Эмма помотала головой, чтобы отогнать наваждение, и вновь прикоснулась к груди Герцога, скрепляя его связь с прадедом. На мгновение, когда Пелла вслед за нитью проник в тело Герцога, прошедшая сквозь ладонь Эммы призрачная аура стала почти осязаемой. Но потом её пальцы опять ощутили размеренный ритм человеческого сердца.       Сердцебиение вдруг сбилось, стало прерывистым и рваным. Герцог охнул, отшатнулся, зажмурился в запоздалой попытке сопротивления чужой могучей воле. А когда вновь распахнул глаза — зрачки сияли мертвенным зеленоватым светом.       Он поднял руки, разглядывая их, будто они были чужими… Он сделал ломкий шаг, будто заново учился ходить…       Он открыл рот, и в его голосе — новом, жёстком, звенящем металлом — прорвался торжествующий хор иных голосов:       — Аз сокрушу (сокрушим!) тех, кто встанет на пути моём. Слишком долго алое солнце царило на небосклоне Иддны, настал час его заката! Аз воздам (воздадим!) за несправедливость и козни! Аз отомщу!       «Отомстим-отомстим-отомстим!» — пронеслось гулким многослойным эхом под испещрёнными келенитом сводами.       Герцог — нет, теперь уже Пелла! — отвернулся от Эммы, точно та вмиг стала для него незнакомкой. Широким шагом прошёлся вдоль арки, проводя пальцами и зажигая в её основании синевато светящиеся руны — как делал тогда, в шахтах. Пространство под сводами замерцало, исказилось, потом подёрнулось рябью, как если бы промеж мрамора опустилось огромное, переливающееся мерцанием тысячи звёзд полотно.       — Врата! Портал в Изнанку! — в один голос воскликнули Лилия и Лансло, напряжённо наблюдавшие за происходящим. Незадолго до этого Лилия порывалась вновь извлечь посох из собственной тени.       — Как и обещал, в последний раз распахиваю их. В последний раз зрите вы Врата Иддны во всём великолепии. Дерзайте и идите, коли ведаете дорогу. Коли нет — не обессудьте, ежели отрадно мне будет, что станете вы добычей демонов или чёрного небытия, что зовётся Нарешту.       Пальцы Герцога уверенно дёрнулись, словно играя на струнах невидимой арфы, — он властно перебирал нити, должно быть, созывая к себе покорных духов со всей горы. Затем он бесстрашно ступил на созданный Лилией мост — отправился готовить армию неупокоенных к решающему сражению.       — Арка наверху, которую они ошибочно именуют Вратами, — она же закрыта! Запечатана наглухо! Там всё перекрыто гранитом толщиной с телегу, — не удержавшись, окликнула его Лилия.       — Гранит там заложен был изначально. Не глупцами в рясах вход тот запечатан. Мною лично! И мне же дана власть отворить его вновь. Вряд ли кто осмелился стереть начертанные лазурью и прозеленью символы на сводах… Знак солнечного круга я выкладывал собственными перстами — задолго до того, как стал он символом косности и скудоумия.       — О!.. — только и сказала Лилия. Монахи, само собой, не тронули священный для них металл.       Радужный плащ втянулся вслед за своим хозяином в затенённые створки ворот. Герцог ушёл, и что-то подсказывало Эмме — навсегда. Как много осталось от него в этом гордом и измождённом теле? И осталось ли хоть что-то?..

      «Жил король под горой,

      Ведал меди и золота блеск.

      Зачарованный мертвенной их красотой,

      Он чурался порой

      Самых лучших и честных невест…»

      Лансло произнёс это нараспев, насколько хватило сил его сорванного горла, и прибавил:       — Что ж, удачи ему… Лилия, ты запомнила строчки? Мне кажется, неплохо вышло, вставлю их потом в песню.       — Разве тебя не заботит, что станется со всем этим миром? — спросила Лилия, пропустив его последние слова мимо ушей. — Последствия? Что вообще это было, что мы… — Эльфийка посмотрела на Эмму и поправилась: — Что она умудрилась выпустить?       — С какого перепугу это должно нас заботить? Мы всего лишь пришли за венцом, — пожал тот плечами. — Местные склоки нас не касаются. Это не наша война.       Лилия кивнула и тут же тяжело вздохнула, вновь вспоминая про венец.       — А почему ты с ним не пошла? Это же твой король, — спросил вдруг Лансло у Эммы. — Он наверняка предлагал. Или решила, что с нами интереснее?       — Скажи ещё, что возьмёшь её с собой, — усмехнулась Лилия. — Таинственную девочку из ниоткуда. И совершенно для нас бесполезную.       — Почему бы и нет? Здесь ей всё равно оставаться нельзя — верная смерть. К тому же она до сих пор не загадала желание. Как, спрашивается, мне об этом узнать? Таскаться туда-сюда каждый месяц и спрашивать?       — Нельзя забирать человека из родного мира только потому, что ты эгоистично хочешь сделать так, как удобно тебе!       — Очень даже можно!       — Не… король, — пресекла начавшуюся перепалку Эмма, с грехом пополам подбирая слова. — Не… мой.       Не её король, не её страна — отчего-то она была в этом уверена. От застывшего поодаль Хоара советов было не дождаться, и Эмма решила довериться интуиции. Она вгляделась в колышущиеся складки завесы. В какое место искажение вело на этот раз? И Пелла, и Лансло с Лилией постоянно упоминали про какие-то «миры», и она начала догадываться, что это не случайно.       — Ты её и языку нашему уже выучил!       — Она быстро схватывает, — засмеялся Лансло. — Понимает отлично, а немного поправить произношение — так не отличишь через месяц от половины наёмников, околачивающихся в Нижнем Окаёмке. «Моя брать большой тесак и иттить рубить головы оркам! За полцены!» — передразнил он кого-то басом, ужасно наигранно.       Эмма хотела возразить, что никаким… как он там выразился, «оркам»? — неважно!.. Словом, никому головы рубить она не собиралась. Но вместо этого решительно стиснула переброшенную через грудь лямку сумки: всё-таки рыбки-прилипалы были не совсем бесполезны.       Она подошла к Лилии, баюкавшей на коленях обожжённые ладони, на которых к тому времени начали проступать некрасивые волдыри, и вручила ей найденное в сумке целебное снадобье.       — Лечиться, — твёрдо сказала она.       — Уверена? — спросила Лилия, скептически разглядывая флакон с алой жидкостью на просвет. — Откуда тебе знать? А вдруг это совершенно другой пузырёк, просто похожий? А если там яд?       — Ну уж нет! — обидевшись на её недоверие, Эмма затараторила на родном языке: — Три пятых отвара шиповника… тимьян, розмарин, шалфей и эвкалипт… немного клюквы — наверное, придаёт этот красный оттенок… И десятая часть чего-то ещё, безвкусного, не знаю названия… В прошлый раз я выпила точно такое же снадобье! И вообще, ты сама подсунула его в сумку Лансло, а ведь говорила, что никому не отдашь!.. — Она зажмурилась, высказав это дерзкое предположение, хотя Лилия не поняла ни слова. И одновременно поразилась, как точно у неё вышло перечислить ингредиенты, с учётом того, что попробовать удалось всего пару капель (и один раз вдохнуть аромат в шахтёрском сарае).       Лилия криво улыбнулась, откупорила флакон и выпила половину — достаточно для того, чтобы тонкие кисти рук начали исцеляться прямо на глазах. После этого Эмма весьма невежливо выхватила у неё пузырёк и направилась к обретавшемуся поодаль Нэйву: едва не забыла, что он, с его-то ужасными ранами, куда сильнее нуждался в помощи. Уж очень стойко и терпеливо он переносил боль. А Лилия, похоже, забыла, как Нэйв защищал её всё это время, и стала относиться к нему с прежним пренебрежением.       К удивлению Эммы, он лишь хмыкнул под маской (которую до сих пор не снял, хотя в ней не было нужды):       — Бесполезно.       После чего снисходительно повернулся, демонстрируя израненную спину. Вернее, ничуточки не израненную. Кожа, видневшаяся сквозь обгорелые лохмотья, в которые превратился верх чёрной стёганки, была гладкой и нежной, как у младенца. Эмма уставилась во все глаза на его бледные лопатки, еле удержавшись, чтобы не потрогать их пальцем. Он опять загадочным образом исцелился, сам собой, безо всяких зелий, как и от той страшной раны… Вот почему Лансло с Лилией так невозмутимо относились к его увечьям.       Нэйв с подчёркнутой небрежностью прошёлся ладонью по заново отросшим прядям на затылке — и Эмма сглотнула, ощутив укол зависти. Полностью довольный произведённым эффектом, он отбросил протянутый ему флакон в сторону.       — Если зелье пригубить, скоро оно потеряет целебные силы, а лечение больше никому не требуется, — пояснил подобное расточительство Лансло. — А Нэйв у нас живучий. Сам диву даюсь, как у него так выходит. Можешь попробовать спросить у него — вдруг тебе ответит.       Тёмные глаза над маской глядели колюче и неприветливо — лучшее предостережение против нежелательных расспросов. Эмма решила поверить Лансло на слово.       — Ну что, возвращаемся? — Нэйв кивнул на начинающую меркнуть завесу.       — Рискнём пойти наобум через Изнанку? — спросил Лансло. — А что, звучит заманчиво. Я всегда мечтал побродить по ней просто так. Но эти зануды из Путеводной гильдии всякий раз открывают одну-единственную безопасную тропку.       — Ну уж нет, больше никаких авантюр! Хватит, набродился на год вперёд! — заявила Лилия. — Наш Ключ настроен на Палеристу, используем его как компас. Оставим его себе, возвращать не будем — и рассказывать о портале тоже. Раз миссия провалилась, пусть нам перепадёт хоть что-то ценное.       — За это ты должна её благодарить, — обронил Лансло, указывая на Эмму. — Это же она провернула с костяшкой и его правнуком какую-то непонятную сделку. Я же говорил, из неё выйдет толк — у неё есть торговые задатки!       — Кстати, о её задатках. После того что ты мне рассказал — как вы нашли проводника, и ты говорил с местными, будто кто-то делал это за тебя… И как она лично, без подсказки, заключила с тобой договор… И то, что я наблюдала собственными глазами…       Прозрачно-небесный взгляд Лилии был таким проницательным, что Эмма поёжилась.       — Думаю, я уже слышала о таком прежде. То, что случилось с тобой и с тем чумазым бродягой, вашим проводником, — это похоже на… одержимость. А она сама-то, часом, не одержима?       Эмма обиженно замотала головой на это обвинение. Неправда!       Хоар равнодушно маячил поодаль — технически, вот в этот самый момент, она была ни капельки не одержима!       — В Палеристе такого не любят, Локке, — медленно продолжила Лилия. — Таких, как она. Некромантия под строжайшим запретом, и если кто-то прознает…       — Да ладно тебе! Какая тут некромантия! — беспечно отмахнулся он и подмигнул Эмме: — На мой взгляд, это было даже весело… И мы никому не скажем! Да ты глянь на неё — всего лишь маленькая безобидная мышка. Как окликнешь — так забавно вертит затылком, всё равно что испуганно прижимает ушки.       — Тоже мне, безобидная. А что она сотворила с тобой? Тобой овладело непонятное существо!       — Так ей же первой это вышло боком!       Лилия снова повернулась к Эмме:       — В любом случае мы забыли спросить у неё самой. Так значит, ты решила прибиться на время к нам? И отдаёшь себе полный отчёт в том, что мы можем завести тебя куда угодно?       Эмма немного подумала и кивнула.       — Место, куда мы возвращаемся, Палериста, — изящный палец эльфийки предостерегающе указал на мерцающую арку, — оно совсем другое. Там каждый сам за себя, изо всех сил пробивается наверх. Придётся барахтаться в одиночку и доказывать свою ценность, никто с тобой нянчиться не будет. И, скорее всего, сюда, в Иддну, ты уже никогда не вернёшься. Это ты можешь понять?       Дождавшись очередного утвердительного кивка, Лилия вздохнула и передала Нэйву искорёженные остатки венца:       — Ну, тогда на твой страх и риск. Вот мы — рискнули и ничего не получили взамен. И расхлёбывать это предстоит долго… Забудь пока о своей драгоценной гильдии, Локке, и молись, чтобы с твоей сомнительной удачей нас хотя бы пустили на порог Гильдхолла!       Лансло пристыженно зарылся лицом в грязно-зелёный шарф — похоже, для него тот опять сработал пятьдесят на пятьдесят, и то, что Лансло сначала посчитал удачей, обернулось провалом. А если верить Хоару, шарф не сработал вовсе.       Между тем Эмма медленно стащила через голову полупустую сумку и протянула Лилии. Под холщовой тканью что-то отчётливо звякнуло — тем особенным звяком, который могут издавать лишь увесистые металлические кругляши. Всё-таки не зря она ползала туда-сюда по грудам сокровищ, набивая синяки и шишки и выискивая безопасное местечко…       На дне сумки, поверх аккуратно сложенного синего плаща, рядом с крохотным флаконом из обсидиана, лежало золото. Немного, всего пригоршня-другая монет, но Эмма надеялась, что этого хватит, чтобы не стать для них совсем уж обузой.       — Вот видишь, Лилия, от неё кругом польза! — с ликованием заявил Лансло. — Она запасливая, всё к себе в сумку тянет. Даже ты в суматохе не сообразила сунуть что-то в карман. И вообще, она мне нравится, мы друзья. Да, Эмма?       Он опять назвал её по имени, правильно, без малейшего намерения исковеркать, напротив — с какой-то доброжелательной мягкостью. В груди Эммы что-то перевернулось, налилось теплотой и признательностью. Ей отчаянно недоставало этого с самого начала, с первого пробуждения в этом безжалостном сером мире. Недоставало человека, которому можно было довериться. Кого-то, кого можно было попросить о помощи.       Друга.       Нечто похожее предлагал ей Герцог, но в его наивной заботе ощущалось что-то ломкое и болезненное. Эмме не хотелось быть заменой чьей-то тени из его прошлого.       Вместе с тем её вдруг осенило — она отчётливо поняла, чего желает сильнее всего. То, о чём думала всё время, пусть и неосознанно, урывками.       …Перед тем как пройти под сияющей неведомыми звёздами аркой, Лилия неодобрительно покачала головой, но промолчала — вероятно, смирилась, что бессмысленно спорить с компаньоном, который что-то прочно втемяшил себе в голову. Нэйв верной тенью последовал за ней — он ни разу не высказался ни против Эммы, ни за неё; казалось, ему было всё равно.       — Лансло? — окликнула Эмма ходячую неприятность, человека-факела, наконец, самого несносного парня на свете. И, кажется, её друга… Кровь отчаянно стучала в висках.       — М-м? Что такое?       В этот момент вернувшийся в её тело Хоар без спросу, но так незаметно, почти деликатно завладел её губами, что она даже не уловила этого, когда произносила слова, шедшие прямо от сердца.       — Лансло… Я решила, какое желание загадать. Что попросить у тебя взамен… — Эмма помедлила и жарко выпалила: — Хочу вернуться домой!       Лансло понял, что выиграл у самого себя. Она действительно уложилась в три слова!       — Домой? Всего-то? Конечно, можешь на меня рассчитывать! Вернём тебя в два счёта! Передохнём чуток и сразу этим займёмся, — весело улыбаясь, он подал ей руку. Потянул за собой — туда, где за его спиной загадочно переливалась обрамлённая аркой завеса. — А где он, кстати, твой дом?       — Не знаю… — Эмма смущённо и доверчиво переступила за ним порог в мерцающее «никуда». Она не замечала — перед глазами стоял его взъерошенный пепельный затылок. — Не помню!