Интерлюдия

Гробница Пеллы

      Из-за почерневшего бокового ребра саркофага — там, где к задней стенке привалилась домиком массивная крышка — высунулась мужская рука.       Ухватилась за иззубренный камень, потянула за собой тело — от напряжения на воспалённом предплечье узлами вздулись жилы. Наконец её обладателю удалось выкрутиться из тесного закутка и подняться на ноги. В оранжево-зыбком сумраке проступила скрючившаяся над гробом фигура.       Серая ряса обгорела и болталась лохмотьями, и он сорвал её с плеч, обнажив надетый на нижнюю рубаху нагрудник из вываренной кожи. И только потом осторожно дотронулся до левой стороны лица — слепой, частично омертвевшей, обожжённой до струпьев.       Арсемнин глухо выдохнул сквозь зубы.       Его взгляд мутно скользил по пустынному атриуму и золоту, растёкшемуся вокруг, словно глазурь на праздничном пироге, пока не задержался на предмете, инородно выделявшемся посреди светлого металла. Перебарывая боль, Арсемнин обогнул гранитный ящик и сделал несколько заплетающихся шагов — из пореза на ноге до сих пор сочилась кровь, стекала по голенищу сапога и оставляла позади цепочку тёмных капель. Затем он неуклюже наклонился и подобрал валявшийся на полу флакон, наполовину заполненный рубиновой жидкостью. После чего жадно, без малейших раздумий вытряхнул в рот всё, что там оставалось, — повторяя то, что подсмотрел за нелюдью.       Совсем скоро его пальцы ощупывали не запёкшуюся корку раны, а стянутую бугристыми складками кожу. Колдовского зелья было недостаточно, чтобы вернуть ему лопнувший и вытекший от жара глаз, но Арсемнин всё равно хохотнул, желчно потешаясь над самим собой и над тем, как всё обернулось.       Он доковылял до края разлома. Внизу с равнодушием и медлительностью, как и сотни лет до этого, текла пышущая демоническим жаром магма.       И где-то там, невидимый на раскалённо-слепящем фоне, переливался тончайший разрыв в ткани бытия. Это искажение пространства спасло его жизнь — выдернуло из приближающихся объятий пекла, от которого ничем не прикрытая кожа начала на лету с шипением покрываться волдырями. И выбросило в укромное место.       Туда, где мимо него, поверх толстого щита сдвинутой каменной крышки, прошла вторая волна смертоносного жара — на этот раз сотворённая человеком.       Туда, где после он мог оставаться незамеченным и, кусая в кровь губы, чтобы подавить болезненный стон, выжидать и наблюдать.       Он всё-таки прошёл ордалию огнём — и выжил. Более того, остался твёрд и стоек и не закричал ни разу. Его вера была крепка как никогда. Она защитила его. А ещё дала ему новую цель.       «Колдовства не существует, Арсемнин…»       Слабый отголосок давних слов прошелестел в его голове и сник, растворился, ушёл навсегда. Теперь он знал точно: колдовство существует — и всё противоестественное, порождённое им, тоже. Несмотря на усталость и боль, наполовину притупленные зельем, несмотря на горечь поражения, Арсемнин чувствовал странное облегчение.       Он отполз от горячего марева, щуря единственный глаз. И вскинул голову.       Первым делом он уставился на лестницу, ведущую вглубь некрополя. Плетёное подобие моста, сотворённое нелюдью, всё ещё крепко держалось над пропастью, разве что местами дымилось, готовое вот-вот заняться огнём.       Одновременно Арсемнин подумал о мальчишке-короле, одержимом древним демоном. О шести могучих стражах в доспехах, которых тот, несомненно, пробудил по пути своей нечестивой силой. О бесчисленных гробах, с которых в эту минуту слетали каменные, железные и деревянные крышки под ударами восставших мертвецов, покорных зову своего владыки…       Следом его мысли переметнулись к Эссеру. Старик, в блаженном неведении, сейчас, должно быть, читал проповеди в часовне — произносил священные слова, в которые не верил ни на грош. Или смаковал в своих покоях изысканные, переданные в дар от паломников напитки и яства. И предвкушал, как через месяц-другой откроет запасным ключом заповедную дверцу и пройдётся по пыльным коридорам, пока не обнаружит где-нибудь в уголке скрюченные тела пропавших без вести и очень неудобных ему гостей.       На миг Арсемнину страстно захотелось увидеть, как выкатятся водянистые глаза на старческом лице, когда вспыхнут священные символы на заложенной гранитом арке у Источника, а сама она подёрнется рябью и оттуда на свет божий хлынет орда умертвий. Однако вместе с тем он представил крики и стоны, отчаянное бряцанье оружием среди стен крепости-святилища, неумолимый скрип ветхих костей…       И отвернулся от моста.       Взгляд остро впился в затухающее свечение синих рун вокруг иной арки — к которой шла прямо, не сворачивая, старая подземная дорога. Колеблемый несуществующим ветром полог так и манил подойти и отдёрнуть его, шагнуть по ту сторону.       Нелюдь была права — это не конец пути, а всего лишь его продолжение. Врата, ведущие в место, где обитают ведьмы и огненные демоны. А может, и боги.       Минуту спустя инквизитор брёл ко Вратам, пошатываясь, топко припадая на ослабевшую ногу, но без остановки, словно завороженный их неземным, переливчатым мерцанием.       Его вновь вело чутьё, он шёл по взятому следу.

***

Палериста, Верхний Окаёмок

      Немногословный слуга провёл Ангуса Дигни на третий этаж Дома Встреч — к дальнему уединённому номеру. И тихо ушёл, скрываясь в тенях коридора.       Горел лишь крупный призматический кристалл у лестницы. И, само собой, сквозь ребристые планки оконных ставен просачивалось вездесущее сияние Не-Воды.       В богатых кварталах Верхнего Окаёмка знали толк в приватности. Спрос рождает предложение, а конфиденциальность — такой же товар, как и дорогие коллекционные вина или экзотические куртизанки. Пожалуй, это меньшее, что могли предложить гильдиям и их клиентам в городе, основу богатства которого составляли торговые сделки. Вина и куртизанки в Домах Встреч шли по желанию, приятным бонусом.       Пожилой гном помедлил перед указанной ему дверью. Оправил солидный тёмный камзол, пропустил меж пальцев концы шнурков, удерживающих у пояса увесистый и объёмный кошель. Не каждый день глава крупнейшей гильдии Палеристы встречался с заказчиком лично, но особые ситуации требовали особого подхода. Накануне Ангус уже успел выразить свои сожаления в приложенном к отчёту письме. И теперь ждал ответную реакцию заказчика. Очень нехорошую реакцию, насколько ему подсказывал жизненный опыт.       Наконец, решившись и натянув привычную личину степенности и невозмутимости, Ангус вошёл без стука в затенённую комнату.       Вначале ему показалось, что номер пуст. Но едва он вышел на середину, как у дальней стены, над спинкой высокого стула, повёрнутого к секретеру, качнулась голова гостя.       Взметнулась вверх длинная узкая рука, пробежалась по верхушкам незажжённых свечей в канделябре. Каждый фитилёк немедленно вспыхивал крохотным желтоватым огоньком, облизывающим вдогонку бледные — на ум приходило «снежные» — пальцы. Потом те же пальцы в полной тишине повелительно указали на край стола.       Гильдмейстер так же молча приблизился, распустил завязки кошеля, порылся в нём и уронил на столешницу громоздкий металлический предмет. После чего бросил короткий взгляд на гостя.       Из-под складок надвинутого капюшона, как и в прошлую встречу, торчал лишь бледный и вытянутый, чуточку заострённый подбородок. Запомнившийся Ангусу красивый, с по-женски капризным изгибом рот дрогнул и сжался в узкую ниточку.       И было почему: свет свечей выхватил застывшее в уродливом талом вывороте золото. Тускло зеленел краешек огромного драгоценного смарагда, навечно вплавившегося в металл; поблёскивали рассыпчатой зеленью вкрапления камней поменьше… Ангусу, как назло, снова вспомнился чернильный набросок воздушно переплетённого венца, и он сунул взмокшие ладони за пояс.       «А ведь коллекционеры — ребята вспыльчивые, нервные, порой и сумасшедшие», — пришло ему на ум.       Но гость не торопился нервничать или сходить с ума. Он по-прежнему хранил молчание, только длинный палец размеренно постукивал по столу. Тень, отбрасываемая этим пальцем, отчего-то казалась чернее всех прочих теней в комнате.       Ну и выдержка! На его месте Ангус Дигни бы рвал и метал.       — Сколько наёмников из посланной группы вернулось? Полагаю, один, раз дело дошло до… этого? — Острый подбородок качнулся, указывая на разрушенный венец. Несмотря на сухость тона, голос гостя звучал по-эльфийски мелодично.       — Удивительно, но все. И даже кое-кого притащили с собой…       Сам Ангус уже заявил прощелыге Лансло, что тот мог бы, убедительности ради, пожертвовать кем-то из компаньонов, чтобы доказать, что приложил хоть каплю усилий. А не воздвигать с театральным смирением к небу паскудные кошачьи очи: «Что поделать? Воля Ристы…»       — Вот как? — бесцветно уронил заказчик. — В любом случае за такое я не дам больше ста аконов. — Миг спустя бледные пальцы начали выкладывать на стол золотые монеты, одну за другой, аккуратно и точно, собирая их в блестящие столбики. — Исключительно за стоимость материалов. Две тысячи было обещано за доставку предметов в целости и сохранности.       «Чёртовы непрошибаемые остроухие!»       Вот потому-то гильдмейстер и не любил иметь дел с эльфами. Не из-за мифической вражды между их народами, которую смаковали скудоумные писаки да лицедеи, превращая в очередной эпический фарс. А потому что эльфы — замкнутые, отгороженные от мира, себе на уме, вечно в общении с ними чувствуешь себя не в своей тарелке. Нет, разумеется, среди них изредка встречались нормальные ребята — в основном, из тех немногих, кто в одиночку пытался поймать удачу на улочках Палеристы, но собственные соплеменники считали их изгоями.       Гильдмейстер сумрачно сгрёб монеты в тот же кошель, где прежде лежали раскуроченные останки венца. Хорошо хоть эльф не потребовал извинений. А ведь он был в полном праве запросить компенсацию за уничтоженную реликвию. И тогда не клиенту пришлось бы расплачиваться с гильдией, а наоборот — гильдии ради сохранения репутации пришлось бы расплачиваться с ним.       Как бы там ни было, Ангус утвердился в мысли, что заберёт себе половину оплаты — за то, что нахал Лансло поставил его в столь щекотливое положение. Чтоб он ещё раз доверился в подобном деле бродячему наёмнику, вдобавок выкормышу Таэлли!..       — Надеемся видеть вас нашим клиентом и впредь, — выдавил он напоследок, взявшись за дверную ручку. Гость даже не повернул головы.       …Едва дверь за старым гномом захлопнулась, эльф встал, распрямился, бережно удерживая в ладонях оплывший металл, точно раненую птицу. Произнёс несколько тихих слов — и золото сухо треснуло, рассыпалось, утекая сквозь узкие пальцы блестящими крупинками. Дробно раскатились по полу драгоценные камни. А на белой ладони остался лежать лишь крупный зелёный смарагд, некогда украшавший чело носителя венца.       Вытянув руку и зажав камень между большим и указательным пальцами, эльф внимательно посмотрел сквозь него на пламя. В отражении затенённых капюшоном глаз заплясали золотисто-зелёные отблески. Он смежил веки и прислушался: смарагд шептал ему, напевая манящую песнь — песнь Силы.       — Прости, что мне пришлось отдать тебя, такого больше не повторится, — поднеся камень к губам, прошептал эльф — нежно, словно на ухо любовнице. — Я всё ещё помню твоё имя… Но подожди, слишком рано называть его миру. Всему своё время.       Затем он равнодушно переступил россыпь золотого песка и мелких камешков — полгода безбедной жизни в Верхнем Окаёмке — и ушёл, крепко сжимая в кулаке высвобожденную драгоценность. Деньги не имели значения. Он заплатил бы и полную стоимость заказа, но нельзя было, чтобы ушлый торговец что-либо заподозрил.       Камень обещал, искушал, отзывался под чуткими пальцами тревожно-кристальной дрожью. Желал проснуться — впервые за сотни лет забвения.

***

Где-то в Изнанке

      — Кальтлих! Ка-альтли-их!.. — голос то гудел, то стонал, то оборачивался звенящим напевом. Перекатывался от мужского тенора к терпкому женскому контральто. Увещевал. Грозил. Повелевал.       Худые узловатые пальцы Кальтлиха придерживали поднос небрежно и умело, гася малейшие колебания от шагов. Выставленная посреди подноса чаша с молочно-белой жидкостью оставалась неподвижной, будто стояла на столе. Но когда он свернул на крытую галерею, ведущую к спальням, жидкость всё-таки едва заметно качнулась — ведь от стенаний Госпожи дрожали сами стены. Это был даже не рёв — жалобный плач. Госпожа больше не приказывала, она умоляла.       — Кальтлих!..       Он не торопился и двигался выверенно, почти торжественно, окружённый переменчивым светом звёзд — в Изнанке они мерцали особенно мягко. Небо, наполненное переливами лазоревого и бледно-алого, никогда не знало иных светил. Но Госпоже в приступах плохого настроения и это тихое сияние казалось нестерпимо ярким.       Окна её спальни выходили не на тропу — в них горизонт заслоняла беспросветная утроба Нарешту. Госпожа считала, что в этой всепоглощающей тени блекли иные тени, а в самых чёрных из предметов проступало скрытое свечение.       Этого ей было достаточно. Мрак успокаивал её.       К тому моменту, как Кальтлих появился на пороге со своей ношей, голос уже стих. В комнате пахло дымом, ладаном и еле уловимой сладковатой гнильцой — недавно здесь жгли благовония, заглушая запах увядших цветов.       В глубине качнулось чёрное на чёрном — занавес на широкой кровати шелохнулся, словно вдоль его складок призывно провели ладонью.       — Кальтлих, это ты? Ты принёс?.. — вкрадчиво произнесла невидимая женщина. Но следом тонкая ткань вздулась парусом от чудовищного воя: — БЛЕДНОЕ НИЧТОЖЕСТВО! ДОЛГО ЛИ МНЕ ЕЩЁ ЖДАТЬ?!       Кальтлих представил себе демона — или нет, четырёхрукого горайну, — скалящегося на него из-за воздушного шёлка. Бритвенно-острые когти, беззвучно кромсающие в клочья простыни и одеяла. Клыки, готовые вспороть податливую шею жертвы, чтобы их обладатель мог щедро напиться хлынувшей крови…       Возможно, так оно и было, но проверять Кальтлих не стремился. Вместо этого он аккуратно поставил поднос на изящный столик, рядом с которым колыхался край занавеса. Дерево стукнулось о дерево, и из-за прорези немедленно выпросталась рука — тонкая, смуглая, девичья, совсем не демоническая — и подхватила чашу с приготовленным зельем.       Несколько мгновений было слышны лишь жадные звуки глотания.       Спустя ещё несколько мгновений, на этот раз глухой тишины, ткань отдёрнулась.       Госпожа вышла такой, какой соизволила отдаться ему когда-то, много лет назад — один-единственный раз. Кальтлих знал: она выбрала этот облик намеренно, в отместку за то, что заставил её ждать. Но не подал виду, только откинул голову назад, привычно убирая ладонью редкие пряди волос, упавшие ему на лицо.       — Где ты был, Кальтлих? Ожидание для меня невыносимо, — сказала она, и сочные губы скривились в капризной гримасе. — Это цветочное тело никуда не годится, месяц-другой — и оно совершенно изнашивается. Его будто разрывает изнутри!       — Вы слишком много впитали в себя, Госпожа. Не стоит быть чересчур требовательной к этой оболочке. Она рассчитана вместить одного. А сколько поглотили вы? Десяток? Два?.. Это всего лишь последствия вашей жадности.       Смуглая рука взметнулась и отвесила ему пощёчину.       — Не забывайся, глупец! Я уничтожаю иных за меньшее!       — Прошу прощения за дерзость. — Рассечённые жёстким ударом губы сложились в подобие улыбки. Кальтлих слизнул с них кровь и согнулся в поклоне.       Пока что она грозила напрасно — слишком от него зависела. Всё, что ему оставалось, — продолжать растягивать и подпитывать эту зависимость. Госпоже было известно с самого начала, какую цену предстоит заплатить за способ, выбранный ею для побега. А он, Кальтлих, всё ещё оставался лучшим в том, что было ей жизненно необходимо.       Сквозь тонкую ткань сорочки проглядывала гибкая, полная желания и неги фигура. Госпожа была права: сочащийся из-за настежь распахнутых ставен не-свет Нарешту казался истинным пятном мрака посреди мрака спальни. И заставлял по-особому лучиться нежно-оливковую женскую кожу. Наверное, этот эффект был чем-то схож с легендарным ночным зрением эльфов.       — Где ты пропадал? — повторила вопрос Госпожа; она уже не сердилась. — Нить Ожерелья трижды поменяла положение. Раньше ты не отсутствовал так долго.       — В одном из нижних миров, о котором я упоминал в письмах. Там возникли некоторые сложности.       — Да-да, эти твои эксперименты… Вышел ли из них прок?       — Я был близок к прорыву с новыми телами, но местные святоши слишком рано обнаружили мою башню. Пришлось уйти и оставить все образцы. Полагаю, они уничтожены. Но мне удалось улучшить состав поддерживающего зелья — думаю, в его эффекте вы и сами убедились.       — Кальтлих, Кальтлих, до чего же ты скучен и холоден, — посетовала она. — Так предан своей работе, иногда даже больше, чем мне… Почему ты не проводишь свои опыты здесь, рядом со мной?       — То, что я делаю, притягивает демонов. А аура в Изнанке чересчур нестабильна. Вам ли не знать?       Её босые ступни прошелестели по полу, и Кальтлих напрягся. Госпожа зашла ему за спину, после чего резко провела кончиками пальцев вдоль его позвоночника, снизу вверх, — всё равно что чиркнула спичкой сквозь тонкую ткань мантии. Затем оперлась на его плечи, приподнялась на цыпочки, мурлыкающе прошептала на ухо:       — М-м-м… От тебя исходит странный аромат, но он мне нравится. Правда, отчего-то кажется знакомым. Новый цветок?       — Новая авалойх, — как можно более невыразительно откликнулся он. — Надеюсь, в следующий раз мне удастся воспроизвести утраченный результат. Вам наверняка понравится.       — Жду с нетерпением.       Ощущение её тёплого дыхания исчезло. Она толкнула его в спину и, залившись беззаботным смехом, словно маленькая девочка, выбежала из комнаты.       Кальтлих втянул носом призрачный аромат ладана и коротко выдохнул. Перед его мысленным взором пронёсся ряд крохотных бутылочек из обсидиана. За вычетом той, которой он заплатил за проход болтливому старому мертвецу, их оставалось восемь. Стоило избавиться от них без промедления — раз Госпожа сумела уловить их запах. Кальтлих знал: она убьёт его в тот же миг, как заподозрит в предательстве. Или когда сочтёт бесполезным. Госпожа никогда не держала при себе бесполезных слуг.       Впрочем, он поступал так же.