Глава 13. Зелье зелью рознь

      …Ветер.       Эмма никогда не любила ветер. Его неистовые порывы пронзали насквозь её едва прикрытое сорочкой тело. Набрасывались со всех сторон, пытаясь сбить с ног. Обдавали пригоршнями солёных морских брызг и ледяных капель дождя.       Она стояла на берегу ярившегося штормом моря.       В волнах, поверх вспененных гребней, плясали крохотные бледные огоньки-обманки. Потерянные сущности — слабые отголоски своего прежнего «я». Их Эмма видела и раньше — не только на шахтёрском кладбище, куда привёл её Лансло, но и в той бесконечно далёкой, забытой ею жизни, где за подобные видения её сочли бы больной или безумной.       Позади Эммы полосу ночного пляжа окружали гребни причудливых чёрных скал: тесно прильнувшие друг к другу, тянущиеся вверх шестигранники, чьи стебли были хаотично обломаны неведомой силой. Поверх их угловатой кромки тоже мелькали огоньки, но немного другие — переливчато-небесного оттенка, от василькового до густой синевы.       Это место было ей знакомым. И эти синие огни тоже…       Она приложила ладонь к холодной влажной груди — там, где когда-то билось сердце, а сейчас было тихо и пусто. И со всхлипом отчаяния принялась карабкаться вверх по мокрым чёрным камням, оскальзываясь, но чудом удерживаясь от падения. Пальцы цеплялись за мельчайшие трещины в выщербленных ветром и солёной водой гранях.       Наверху, на утёсе, шквал рванул её за плечи с утроенной силой. Эмма исступлённо зажала ладонями уши, но всё равно: в рёве бури явственно проступили шёпот и неясные стенания сонма неприкаянных душ. Взгляд упал вниз, на босые ступни, потом ещё ниже, за край утёса — прямо в набегающую на камень чёрную волну…       Шум постепенно утих. Плеяда синих сполохов заколыхалась, расступилась, пропуская вперёд блёкло-зелёный огонёк с редкими прожилками пустоты и безумия. Этот дух казался ещё более потерянным и одиноким, нежели остальные. Что он забыл здесь, посреди осколков её изорванной, искалеченной, затянутой в безжалостный шторм души? Эмма потянулась за ним, он отпрянул — и мокрая каменистая крошка посыпалась вниз, когда она сделала шаг по кромке утёса, следуя за манившим её пламенем. Эмма не замечала этого.       Огонёк снова вильнул в сторону. Ещё слепой шаг, другой, третий — и под ногами внезапно ничего не оказалось.       Ветер взъярился, взревел напоследок в ушах, подхватывая Эмму в торжествующие объятия…       …и перетёк в людской гул, скрип гусиных перьев, лязганье склянок и хлопанье покосившейся оконной ставни. Где-то за стенами гулко и протяжно гудел колокол.       В Монастыре наступил полдень.       В вытянутом светлом зале, напоминающем кухню пучками свисающих с потолка сушёных трав и пряными, пусть и не слишком аппетитными ароматами, за длинными столами столпились три десятка человек: юноши и девушки, в одинаковых светлых шерстяных рясах. Все они суетливо хлопотали над дымящимися котелками, шуршали свитками с мудрёным рецептом, толкли в ступках ингредиенты и пытались сварить хоть что-нибудь, более-менее смахивающее на зелье лечения.       Старый наставник прохаживался по залу за их спинами и награждал одних одобрительными кивками, других — крепким словцом, не очень подходящим благочестивому монастырскому служителю. Эмма знала, что в отдельных вопиющих случаях ученического невежества он не прочь взяться за плётку. С благословением святого Гериния на устах, разумеется.       Пузатый котелок перед Эммой весело побулькивал, обдавая её лицо, шею и руки влажным паром с ароматом клюквы и шиповника. По рецепту зелье требовалось выдерживать полчаса на малом огне, добавив растёртые в порошок травы. Вот она и не заметила, как задремала над тёплым, размеренно пыхтящим варевом.       По ночам ей иногда спалось плохо — когда навещали тревожащие своей реальностью сны, вроде того, что привиделся ей только что. А в Монастыре будили спозаранку.       Эмма зевнула и протёрла глаза, пытаясь развидеть образ чёрных скал — будто толстенный пук сломанных гранёных карандашей, привидится же! Разве бывают такие скалы?       Обычно ей снилась Изнанка: мягкие обволакивающие волны размеренно покачивающегося звёздного ничто, где материальным была лишь дорожка под ногами — неровный протянувшийся далеко вперёд кусок скалы, нависший над этим самым ничем. Край, над которым никогда не всходило солнце. Проплешина между мирами.       Как оказалось, проход под мраморной аркой вёл не в очередное подземелье. И даже не в другую страну — в совершенно иной мир. И, если верить болтливому Лансло, таких миров было не один и не два. А десяток, если не сотня. И они направлялись в место, которое связывало большинство из них воедино — в точку, где пересекались ниточки дорог, пронизывающих междумирье.       «Говорят, в Изнанке не стареют, и время застыло навечно, — сказал ей в тот памятный переход Лансло, опасно высунувшись над краем дорожки и выглядывая что-то в бездонном звёздном провале. — Так что можно провести здесь тысячи лет, а потом вывалиться из очередного портала в ту же самую секунду, что сюда зашёл. Ну, только если тебя не занесёт в Бездну».       «Говорят?» — вот и всё, что сумела ошеломлённо выдавить Эмма. При этом в голове роились десятки других противоречивых вопросов: а что насчёт голода и жажды? При чём здесь Бездна, которую он вечно поминал по поводу и без? Как их компания так запросто попала в другой мир? Наконец: сотня миров — да как вообще такое возможно?!       «Ага, говорят. Никогда не проверял. Не зная троп и ориентиров, здесь, — обвёл он рукой грандиозную, светлую, искрящуюся, вызывающую слёзы на глазах от непостижимой красоты бесконечность, — слишком скучно, чтобы заплутать и зависнуть на долгое время».       «Но ты бы попытался», — фыркнула Лилия, в руках которой светился зеленовато-синий камень, Ключ, испускавший тонкий путеводный луч. Порой мерещилось, что это не он указывал направление, а сама дорожка воздвигалась под ногами, следуя за лучом.       Лансло с тревожащей беспечностью рассмеялся ей в ответ…       Эмма снова зевнула, прогоняя остатки дрёмы, и шёпотом спросила у соседки, темноволосой Далии:       — Я долго спала? — У Далии было смешливое скуластое лицо деревенской девчонки; руки в цыпках с сомнением вертели два пучка трав, на вид, казалось бы, одинаковых. Так и хотелось сказать: «Справа — мята, слева — мелисса. Просто понюхай их!» — но Далия на дух не переносила подсказок.       — Долго? Нет-нет! Ты сопела всего несколько минут! Наставник даже не заметил, — успокоила та Эмму. — Он всё это время разливался соловьём подле нашей благородной дамы.       Далия со смешком кивнула в сторону Иньяллы, чья простая ряса была стянута совсем не простым поясом из плетёного шёлка, а когда она поворачивала голову, в пышной светлой косе, уложенной короной, поблёскивал золотом гребень. Иньялла сидела на стуле в горделивой позе королевы (впрочем, весьма естественной), пока пара юношей угодливо следовала её указаниям, позабыв про собственные котлы. Ей вряд ли было больше семнадцати, но все вокруг, особенно мужчины, относились к ней с почтением и трепетным восхищением. В Монастыре у неё была отдельная келья.       Иньялла Тол-Меринген — таково было её полное имя.       Эмма бы не запомнила, но Иньялла обладала раздражающей привычкой напоминать о родовой фамилии при каждом удобном случае.       Лилия тоже была красива и надменна, не зря же Лансло с Нэйвом за глаза величали её «принцессой», но Эмма склонялась к тому, что это просто свойство эльфийской натуры. А вот Иньялла держалась по-человечески пренебрежительно и по-девчоночьи самоуверенно. Вокруг неё всегда сочилась неуютная аура инаковости: Иньялла будто стояла надо всеми на невидимой ступеньке — и прекрасно сознавала свой статус.       По причине беспамятства (и порождённого им безразличия к социальным институтам) Эмма не испытывала к благородной крови особого трепета или почтения, но здравый смысл подсказывал держаться в стороне. Самой Иньялле, к счастью, не было до неё никакого дела. Она не стремилась помыкать Эммой, разве что недовольно морщила изящный нос, когда наставники — особенно суровая и придирчивая госпожа Иса, заведовавшая женскими покоями — скупо отмечали Эммин природный талант.       Иньялла поднялась — на красивом лице запечатлелось выражение лёгкой скуки — и сотворила над готовым зельем священный знак, обращаясь с молитвой к Жнице. Тонкие пальцы порхнули в воздухе, будто в танце. Жидкость в котле озарилась пурпуром, отец-настоятель рассыпался в льстивых похвалах, а её помощники принялись переливать зелье в подготовленные склянки. Хотя испытывать получившееся снадобье никто не спешил — целебные свойства признали за ним авансом.       От Далии Эмма знала, что в аристократических кругах среди девушек было принято обучаться при храмах, наравне с обычными травниками и лекарями. Настоящим целителем Иньялла бы не стала — она не питала ни малейшей склонности к изучению рецептов и не смогла бы отличить не то что мяту от мелиссы, но и крапиву от укропа. Её обожатели вечно поправляли за неё огрехи, но светлая Жница откликалась на её молитвы, и сваренное чужими руками зелье всё-таки получало божественное благословение. Хотя качеством выходило не ахти: синяк залечить, да и только.       — Она могла бы пойти в переписчицы священных текстов, сидела бы под открытым окном в скриптории, вся такая солнечная, слушала бы целый день птичек, рисовала бы миниатюры золотом и лазурью, да давала бы возможность мальчишкам насладиться видом своего профиля. Но не захотела марать пальцы в чернилах. А для певчих — у неё попросту не хватило голоса, — перегнувшись над котлом, злорадно сообщила Эмме Далия. Она была из тех немногих, кто недолюбливал заносчивую аристократку.       Девушки переглянулись и хихикнули.       С Далией они не то чтобы были подругами — просто в общем спальном покое их узкие койки стояли впритык, и за те несколько месяцев, что Эмма обучалась в Монастыре, та успела поделиться с ней всем, что составляло её бесхитростную жизнь, а заодно и перемыть косточки соседкам. Далия была бойкой и общительной — порой даже чересчур. Она была младшей дочкой фермера из местечка под названием Три Водопада, с детства делала настои из сушёных луговых трав и успешно потчевала ими заболевших телят и поросят. Настолько успешно, что однажды её умения приметил проезжавший купец. Иметь собственного зельевара считалось престижным, а для Гильдий — попросту необходимым, поэтому тот не поскупился на обучение. И Далия теперь вынуждена была страдать в четырёх стенах над горой рецептов. Помимо прочего, ей пришлось выучиться чтению, письму и счёту, а дроби в пропорциях буквально сводили её с ума. Но зато ей оставалось всего лишь пройти итоговое испытание — и это сразу бы гарантировало ей работу и безбедную жизнь.       Поэтому к молчунье Эмме, которая была талантливее её, но по результатам работы болталась где-то на уровне гордячки Иньяллы, она относилась с толикой покровительственной снисходительности.       Эмма согнала ладонью пар над котелком и с сомнением уставилась в него, оценивая оттенок слабо бурлящей жидкости. И тут же успокоилась. Далия порой бывала беспечной, резкой на язык, но никогда не обманывала: Эмма проснулась как раз вовремя, зелье было практически идеального, насыщенно-малинового оттенка.       Удивительно, но в отличие от Иньяллы и Далии самые сложные пропорции давались ей без труда. Порой достаточно было только раз глянуть в книгу, разбирая змеящиеся руны. Степень готовности определялась ею практически интуитивно — носом, взглядом, лёгким изменением горчинки или кислинки на кончике языка. Точно также, интуитивно, она различала ягоды, травы, коренья, зёрна — даже перетёртые в разноцветные, одинаково сыпучие порошки.       Обнаружился этот талант случайно.       Сначала заметила сама Эмма, перечислив Лилии состав целебного зелья с неизвестно откуда взявшейся уверенностью. Её сбивчивую речь тогда никто не понял, но вскрылось это быстро — в первый же день пребывания в странном, пугающем, шумном, грязном, причудливом, переливающемся огнями и звёздами Изнанки городе, где толклись и переплавлялись в единое многорукое, многоголовое и многоязыкое целое сотни тысяч людских (и не только) душ.       Первое впечатление от Палеристы вышло смутным, смазанным. Больше всего запомнилось, как городские стены уходили вверх высокими кольцевыми ярусами — всё равно что гора со срезанной верхушкой, или же башня (Эмме показалось, что она уже где-то видела подобное раньше, на страницах книги или на картине, только там башня была изображена недостроенной). А Эмма со спутниками, задрав головы, стояли далеко внизу, в шуме и толчее у обширного основания…       В тот день она шустро, по наитию, выбила из рук эльфийки миску густого варева, купленного в одной из многочисленных уличных лавчонок. Потом у Лансло — и так же поспешно вылила на землю своё. Не потому, что на вид оно было сомнительным, и в нём плавало нечто, напоминающее крысиные хвостики (клетка научила, что на голодный желудок привередничать нельзя). А потому, что в супе было нечто лишнее, опасное; от одной слабой крупицы этой опасности, растворённой в резком запахе, волосы на стриженом затылке Эммы встали дыбом.       Даже Хоар был ни при чём — он удивлённо откликнулся в её голове на этот спектакль.       А несколько секунд спустя с кухни выбежал повар, суетно всплёскивая крупными, покрытыми вязью татуировок ручищами — его кожа была бледно-зелёного цвета. Глаза здоровяка бегали туда-сюда, когда он объяснял, что вытряхнул в суп слишком много приправы. Верилось с трудом, но он замял дело, вернув деньги и даже докинув сверху пару монет, чтобы не донесли стражникам. А Нэйв ещё и умудрился украдкой прихватить с собой оплаченную (и не уничтоженную Эммой) плошку и бестрепетно выхлебать её по дороге, пряча добычу в тени капюшона. Значит, и возможная отрава его не то что не пугала — не брала…       Как позже пояснила Лилия, когда они устраивались на ночлег в утлой, напоминающей притон забегаловке, которую Лансло претенциозно поименовал «лучшей таверной в городе», незадачливый кулинар, скорее всего, напутал и сыпанул в суп то ли крысиного яда, то ли кое-что из личных, не очень легальных запасов.       «У неё явно чутьё на зелья», — задумчиво подвела итог эльфийка, поглядывая на ютящуюся в уголке, в куцем одеяле, Эмму, и Лансло посветлел лицом.       «Так это же замечательно! — воскликнул он, без малейшего стеснения стягивая рубашку. Глаза Лансло маслянисто блестели, и он чересчур активно жестикулировал, помахивая чёрной тканью, впитавшей дым и грязь подземелья. Возможно, он успел-таки сунуть в рот ложку супа… — А то мы как раз не знали, куда тебя деть!»       «Как будто ты знаешь?» — Лилия, придя к схожему выводу, внимательно проинспектировала его состояние, но не найдя ничего внушающего опасения, расслабилась. И запретила снимать перед ними штаны.       «А то! За одним из братьев при Монастыре числится должок — пристроим её туда, на обучение!..»       Его слова, несмотря на лихорадочную весёлость, прозвучали для Эммы отрезвляюще и безжалостно.       И справедливо.       Эмма поняла это со временем. В Палеристу прибивались только те, кто мог что-то предложить этому алчному, равнодушному городу. Никто бы не стал держать её при себе просто так, из доброты душевной, даже стеснённый условиями договора. Лансло пообещал найти её дом — а не опекать её и возиться с ней, как с несмышлёнышем. Лилия и так с хмурым лицом отдала за неё сборщику положенную плату, которую полагалось вносить ежемесячно (тот приложил к её руке печать, но Эмма, с любопытством проверив ладонь, не обнаружила никакого оттиска). Каждый здесь был сам за себя. Каждый должен был приносить пользу — таков был негласный закон.       Удивительно, как Лансло вообще смог пристроить её куда бы то ни было. Тем более в почитаемое всеми место.       Распорядок дня Монастыря был строг и расписан чуть ли не поминутно: скромный завтрак; занятия в лектории и практика на «кухне»; не менее скромный обед; время молитв; работа в саду и огороде (большинство целебных растений выращивались прямо здесь) либо помощь в повседневных делах; напоследок — совсем уж скромный ужин…       Но почти никто не жаловался: Монастырь не брал оплаты, давал кров и знания, а многим — ещё и надежду на сытное место при Гильдиях или аптекарских лавках. Сюда нельзя было попасть просто так, с улицы.       «Ты уверен, что она умеет заклинать зелья, Огонёк? Какому божеству поклоняется?» — с сомнением расспрашивал веснушчатый лопоухий служка-писец, принимавший Эмму в обитель. И, фыркнув после короткого зрительного вердикта, снова заскрипел пером, торопясь покончить со скучной бумажной рутиной. До этого он внёс в свиток род занятий, короткое имя и возраст (что Эмма помнила наверняка — ей было восемнадцать).       Эмма растерянно обернулась к Лансло, потом повернулась обратно, чуть было не сморозив правдивое: «Никакому». Но интуитивно сообразила, что сказать такое было бы верхом глупости. И назвала первое попавшееся — и единственное, — что пришло на ум: Риста.       Брови писца удивлённо поползли вверх: выбор оказался не из лучших, — но он всё-таки записал, пробормотав: «Что ж, в лечении и удача пригодится может…» И прибавил: «Учти, Огонёк, если через неделю её вышвырнут за ворота за бестолковость — я буду ни при чём! Долг оплачен, и ты больше не купишь меня своими фальшивыми песенками!»       Лансло только отмахнулся от него и подмигнул Эмме на прощанье.       В тот же вечер, оказавшись в спальном покое, переполненном совершенно незнакомыми ей людьми, она наконец-то не выдержала и достала из-под койки, из тощего мешка с пожитками, крохотный флакон. Чёрный и гладкий, холодный на ощупь — нечаянная награда от короля-лича.       Когда все уснули, она осторожно вытащила тугую пробку: у содержимого не было запаха, оно мерцало нежно-синим и клубилось на дне спиралью, словно миниатюрная вселенная, заключённая в сосуде размером не больше сливы. И больше вдыхалось, нежели пилось — дымчатое зелье моментально устремилось ей в ноздри, едва она с любопытством принюхалась.       И больше не произошло ничего. Эмма с лёгким разочарованием потрясла опустевший пузырёк, подержала его ещё немного в ладонях — единственное доказательство того, что всё произошедшее с ней было реальным…       Награда показалась сомнительной.       Но наутро, после короткой знобливой лихорадки, вместе с лучами восходящего солнца неожиданно просочилось первое тусклое воспоминание.       Не то чтобы Эмма, проснувшись, разом вспомнила прошлую жизнь — скорее, к общей сумятице добавилась несвязная рваная россыпь каких-то мест, людей, обрывков разговоров, ничего не значащих названий и загадочных вещей. Но, по крайней мере, теперь она знала, что эта жизнь всё-таки была. Там — за непроницаемой прежде завесой чёрного беспамятства.       Эмма жалела, что не выпила зелье сразу же, в подземной гробнице — вопреки предупреждению мертвеца. Возможно, старый Пелла рассказал бы, откуда его взял, что оно собой представляет — и существуют ли ещё где-то похожее. Существует ли рецепт, по которому можно было бы сварить зелье собственной памяти…       Спросить было не у кого. Лилия строго-настрого запретила упоминать обо всём, что было связано с нежитью и призраками. И Эмма до сих пор не решалась рассказать о Хоаре никому, в том числе Лансло. Впрочем, бесстыжему рыжему явно не было дела ни до неё, ни до каких-то там призраков. Радостно сбыл с рук обузу и был таков, сделка ведь не подразумевала сроков. За всё время он навестил её лишь однажды, да и то, чисто из вежливости, выслушав путанный перечень вспомнившихся ей названий — даже не записав, только промурлыкав что-то себе под нос! — и рассеянно пообещав навести справки.       «Ну и к дьяволу его! Подумаешь, назвался другом! Все его хвалёные сделки — пустой звук, как и он сам, нечего придавать этому значения. Выручил меня, трижды чуть не угробив? Вот спасибо, хорошо, дальше я уж как-нибудь сама! Стану мастером-зельеваром и найму себе в помощники лучшую гильдию в городе! Кого он там костерил на все лады? Дагни? Дигни?..»       …Эмма яростно ворочала черпаком, не замечая, как малиновые брызги летят во все стороны.       Наконец она замерла, сумрачно глядя в котёл: грандиозным карьерным планам мешала одна маленькая загвоздка. Да, у неё обнаружилась склонность к зельеварению, но жидкость в котелке не могла стать целебной сама по себе. Получившимся горячим компотом можно было максимум облегчить симптомы простуды. Всё-таки у бесталанной зазнайки Иньяллы имелось кое-что, что ей недоставало — тот самый неизвестный безвкусный ингредиент, без которого от зелья почти не было толка.       Благословение божества.       Или что это на самом деле было? Магия? Эмма сомневалась, что боги, если они существовали, только и сидели в ожидании того, что очередной травник-недоучка помянет их в молитвах. Существование Ристы для Эммы тоже находилось под вопросом — наверное, это было взаимным. Золотая Леди, в которую безоговорочно верил Лансло, никогда не отвечала на её скептические призывы.       Однако из Монастыря Эмму так и не выгнали — она научилась справляться подручными средствами. Эмма отложила черпак и огляделась: за спинами учеников промелькнула бледно-зелёная тень.       «Хоар», — мысленно позвала она.       В последние дни его тень прояснилась, очертания фигуры стали чётче, не такими размытыми, как прежде. Появились намёки на призрачные складки одежды, пальцы и смутные черты лица — теперь Эмма точно могла определить, где на этом лице находится нос, подбородок, провал глаз (отчего-то эти глаза представлялись ей ужасно недовольными и колючими).       Но Хоара никто, кроме неё, не замечал — даже в этом пропитанном мистическими заклинаниями месте. А призрак неожиданно оказался очень полезным.       Она подняла правую руку, копируя подсмотренный у Иньяллы жест, с которым та обращалась к своему божеству, торжественно произнесла: «Во имя Ристы». Ближайшие ученики обернулись, в их сощуренных глазах плескалось расплавленное ехидство: похоже, Эмма была первой, кто додумался благословлять припарки именем богини удачи! Все обычно призывали Веринуса-Врачевателя или отзывчивую молитвам Орху-Утешительницу — даже Иньялла держалась среди всех особняком со своей покровительницей, богиней плодородия и урожая.       Но главное же — результат!       В это время Хоар привычно протянул призрачную ладонь и, слившись ею с её собственной, «благословил» получившееся зелье. Котёл на миг покрылся тонкой изморозью, но само зелье вспыхнуло, как полагалось. Правда, поглощая не божественную силу, а преобразованную крупицу потусторонней энергии.       Одну каплю — больше добавлять не следовало, иначе голова начинала кружиться, накатывала липкая слабость, а окружающие могли что-то заподозрить. Впрочем, и того слабого лечебного эффекта, как выяснилось, хватало, чтобы останавливать кровь и затягивать мелкие царапины. Эмма не знала, сама ли энергия призрака, проводимая через её тело, даёт такой эффект или же Хоар просто усиливает её собственную неведомую способность. Он, как всегда, отмалчивался, а спросить было не у кого.       Далия поскребла ногтем изморозь на ободке Эмминого котелка, и её лицо приняло озадаченное выражение. Но через секунду-другую иней уже растаял от нагретого пара, и она не успела выразить вслух своё удивление.       — Удача, — шепнула ей Эмма, пожимая плечами: мол, это же Риста, всякое бывает.       Другие не заметили. Подошедший наставник методично оценил густоту, цвет и аромат зелья в черпачке, подул на него и пригубил, после чего снисходительно сделал пометку в своём свитке:       — Подойдёт для укрепления выздоравливающих в лечебнице. Разливай по сосудам, дитя, пока не выветрилась целебная сила. И не забудь про ярлычки — пометь как «Слабое».       Эмма рассеянно кивнула, следя взглядом за колышущейся зеленоватой тенью Хоара. Выполнив нехитрую работу, он тут же отошёл в сторону — точно подобные мелкие поручения претили его гордой призрачьей натуре. Прямо сейчас он склонился над чужими котлами в дальней части зала, наполовину сливаясь с исходящими из них клубами пара.       «Надо же, Хоар у нас — любопытное привидение…»       Он не ответил. Пожалуй, стоило не подтрунивать, а сказать ему спасибо. Или хоть раз назвать его полным, заковыристым именем. В последнее время Эмма начала подозревать, что Хоар вёл себя с ней мерзко именно потому, что она сократила его имя до жалкого обрывка.       Ведь имя — это единственное, что у него оставалось.       «…он собрал мою сущность в сосуд из драконьего стекла и оставил там, где ты её нашла…»       Эмма прикусила губу — в сознании в очередной раз с кристальной отчётливостью отозвались слова из иного мира. После подарка короля-лича вместе с кусочком воспоминаний пришли не только странные сны, но и память о пробуждении в мире Иддны. Хотя правильнее было сказать, что эта память не вернулась — скорее, прояснилась.       И Эмма вспомнила, что самое первое зелье, с которым она столкнулась, было вовсе не целебное, флакончик от которого снисходительно позволил облизать ей Лансло и которое нынче пыталась варить она сама. Нет, то зелье было похожим на подарок короля-лича.       Похожее — и бесконечно другое…

***

      …Она конвульсивно дёргается, подскакивает, приподнимая плечи, утыкаясь локтями во что-то холодное, твёрдое, неуютное, с трудом разлепляя веки, открывая рот и глотая им острый, царапающий лёгкие воздух — точно рыба, вытащенная из воды. Или младенец, явившийся на свет из утробы матери.       Как и младенец, она голая, растерянная и беспомощная.       «…Эмма!» — бьётся в ушах отголосок звонкого, требовательного, чужого голоса. То ли эхо сна, то ли её и в самом деле кто-то позвал по имени.       Но кто это был? И её ли это имя?       Она совершенно одна в полумраке просторного сводчатого зала, где лёгкий сквозняк колеблет лишь нити паутины и размазавшиеся по углам тени. Взгляд скользит по замшелым серым стенам. Кругом, на продолговатых, выточенных из цельного камня столах, виднеются очертания фигур, напоминающих человеческие, но даже с её размытым, больным зрением видно, что они не настоящие — сплошь имитации, куклы, чучела, сплетённые из засушенных трав и листьев. Обманки.       И вместе с тем зал напоминает ей одну большую могилу. Склеп, где кто-то бережно собрал и похоронил нечто ценное — и безжизненное.       Эмме (она всё-таки решает примерить к себе это имя) становится тревожно от этой мысли.       Взгляд с беспокойством возвращается к собственному нагому телу — оно настоящее, но при этом ломкое и какое-то чужое. Эмма на миг самой себе кажется обманкой, настолько слабы её руки и ноги, настолько сводит судорогой её худые плечи.       По коже пробегают мурашки страха: она лежит на таком же голом куске камня, что и плетёные мёртвые куклы. Но вместо соломы перед глазами видна плоть, и этой плоти холодно и неудобно — в отличие от кукол она может это чувствовать!       Внезапно новое ощущение добавляет Эмме беспокойства. Чья-то рука всё это время обнимает её за талию.       Рука?!       Эмма с визгом омерзения вскакивает с ложа — откуда только берутся силы? — скидывая с себя и отпихивая прочь… иссушённую костяную руку. Голые кости с сухим треском оседают вниз, оставляя в ладони Эммы нечто небольшое, округлое. Эмма машинально поглаживает этот предмет, покручивает в пальцах, с ужасом разглядывая его владельца.       Древний скелет — кости высушены добела, без крупицы разлагающейся плоти — в совсем не древней, разве что слегка потрёпанной одежде. Мужской костюм старинного покроя; тёмная шерсть, кожа, металлические заклёпки.       Скелет покоится у каменного ложа, будто льнёт к нему. Будто тянется к той, кто лежал там совсем недавно…       Как будто кто-то давным-давно, сотню лет назад, пришёл и тихо умер подле Эммы.       Эмма сглатывает: неужели она спала сотню лет? Такого просто не может быть!.. В голове кружится, её знобит от холода, а тело, кажется, вот-вот надломится. Ей не до мертвецов и загадок. В попытке согреться она стягивает с ближайшей соломенной куклы нечто, похожее на шерстяной балахон. Сухие узлы трав с шорохом распадаются под её слабыми пальцами, стираются в пыль, взметающуюся в воздух и оставляющую на губах привкус сушёных колокольчиков и ромашек, летнего поля и скошенных снопов.       Особого тепла скудная одежда не добавляет, больше ощущения укрытости, безопасности. Поколебавшись пару мгновений, Эмма продевает через простое кольцо — то ли медь, то ли латунь — грубую крепкую нитку, вытянутую из разошедшегося рукава.       Она вешает на шею прощальный подарок мертвеца.       Несколько мгновений спустя приходит голос. Нет, не голос — тонкий звон, который преломляется в ушах до тревожного манящего призыва. Кто-то зовёт её с леденящей душу настойчивостью. И Эмма бредёт вслед за этим звуком, как на поводу, борясь с приступами слабости и дурноты.       Покидая зал, напоминающий склеп, она ни разу не оборачивается.       Тёмные подвальные переходы сменяются лестницей, уходящей вверх широкой гипнотической спиралью. Это башня — старая, пустая, обветшалая и промозглая. Эмме кажется смутно знакомым это место — как бывает знакомым кошмарный сон. Да и сейчас ей кажется, что она спит. Спит и не может проснуться. Всё слишком зыбкое, неустойчивое, нереальное. Страшное — без источника страха.       В какой-то момент к Эмме приходит уверенность, что она умирает. Что тело вот-вот не выдержит, надломится и истлеет, изойдёт на ромашки и колокольчики…       Это чувство усиливается, когда она ненадолго приходит в себя в какой-то комнатушке, перед полками, заставленными от пола до потолка разновеликими, покрытыми пылью сосудами. Часть из них металлические, остальные — стеклянные, мутные, с неразборчивым содержимым. Сосуд перед ней чернеет густой полуночью, вялый луч света из-за заколоченных ставен преломляется бликом на его непроницаемых, грубовато-гладких гранях. Вряд ли это стекло, хотя очень похоже…       И голос идёт оттуда. Всё-таки голос — потому что размытая звуковая волна неожиданно начинает сплетаться в осмысленные слова.       ты умираешь       Струится инеистым шёпотом, бесстрастно подтверждает её страхи. Сплетается в абсурдное:       а я уже умер — но мне не прожить без тебя       Звон в ушах усиливается, всё кружится.       …оболочки не живут без души, как и душа без тела…       …ты жалкий пустой сосуд…       …договор…       Должно быть, Эмма опять ненадолго выпадает из реальности — разум ясно выхватывает только последние слова:       …я сольюсь с этим телом — и стану поддерживать его, оберегать его, заботиться о нём, как о своём собственном       если ты согласна       — А что взамен? — губы плохо слушаются. Ладонь цепляется за влажную проплесневелую полку — секунда-другая, и ноги перестанут слушаться, она упадёт…       взамен?       Обладатель голоса удивляется и, кажется, задумывается.       разве надо что-то просить взамен?       ведь я сам этого хочу       — Хорошо, я согласна, — мысли путаются, Эмме уже всё равно.       погоди…       у меня всё-таки есть одно условие       — Ты подчинишь меня своей воле? Будешь творить зло моими руками? — Его предложение звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Скорее всего, он вывернет его наизнанку, Эмме доводилось слышать такие сказки.       На мгновение, кажущееся ей вечностью, по ушам разливается тишина. А потом вечность трескается и идёт по швам, и каждую клеточку Эмминого тела в очередной раз обжигает колючим морозом.       я останусь с тобой неразлучен — до тех пор, пока я тебя не предам       — Неважно… — Эмма мотает головой, не понимая чужих загадок, и шепчет жалобно: — Просто… спаси меня… сейчас… А потом предавай, сколько тебе вздумается!       назови своё имя, нам надо скрепить сделку       — Эмма… Кажется, так… — Она не до конца уверена. Её собеседник тоже — в бесплотном голосе едва уловимо хрустит льдинками насмешка:       я думал, оно будет длиннее       хорошо, тогда скажи: «я, эмма, согласна»       — Я, Эмма, согласна…       и я согласен тоже…       Она без подсказки открывает сосуд — пробка легко поддаётся пальцам, будто сама желает быть сброшенной — и вбирает в себя губами расплывчато-дымное содержимое. И кашляет — она как будто вдохнула полной грудью режуще-морозный воздух в разгар лютой зимы. Опустевший сосуд со звяком опускается на полку. Эмма отворачивается, отходит назад, приваливается к дверному косяку, болезненно хватаясь за горло.       Нечто чужое льнёт к её телу новым слоем, точно луковая шелуха, неосязаемо проникает внутрь, сплетается с Эммой — с её бумажной кожей, с её мышцами-травинками, с её стеклянными костями. Становится единым с её плотью и кровью, становится её вторым «я».       Неосязаемо — и холодно. Внутри так холодно, что в следующий миг стылый воздух башни кажется Эмме нестерпимо жарким, обжигающим. Кожа от головы до пят начинает полыхать. Хочется стянуть, сорвать с себя грубую дерюгу балахона. Но руки, поднявшись и ухватившись за ткань, тут же безвольно опускаются, падают плетьми, словно чужие. Словно что-то поселилось, пустило корни глубоко внутри и теперь владеет не только её распадающимся телом, но и остатками сознания.       «Наверное, я всё-таки мертва. С самого начала. Так же, как и он, — тускло думает она. Голос уже не идёт в скованное ледяным спазмом горло: — Какой хитрец… выманил моё имя — и так и не сказал своего…»       Не в силах держаться на ногах, Эмма наконец сползает вниз и тяжело опускается на колени, утыкается ими в истоптанные плиты пола. Возвращается дыхание — вместе со вполне обычным, промозглым, совсем не жарким холодом.       А следом из глубины её помрачённого сознания всплывает бледно-зелёное негреющее пламя, выводя посреди накатывающей на глаза темноты штрихи и росчерки причудливого имени:       хоар’митсу       И спустя один удар сердца — как печать на призрачном договоре:       этланвьель хоар’митсу       — Хоар… — шепчет Эмма, пытаясь воспроизвести вслух, но имя обрывается на середине надсадным кашлем.       Где-то за её спиной полночно-чёрный сосуд идёт трещинами и лопается, разлетается на части, увлекая за собой соседние. И под звон бьющегося стекла нечто неведомое рывком поднимает её на ноги и заставляет идти — шатко, бессильно, цепляясь негнущимися пальцами за стены и колотясь в ознобе, но идти; вперёд, вперёд, вперёд, не сворачивая, не останавливаясь — в поисках выхода и спасения…