Хочешь, я взорву все звёзды, что мешают спать?

Это удивительно, если быть честным. Как Майкл с каждым разом становился всё хуже и хуже. Казалось бы, дно уже не пробить, но у него как-то получалось. Будто он соревновался с отцом в изощрённых способах испортить чужие жизни. Куда бы он ни шёл, за ним шлейфом тянулось разрушение. Он мужался. Стиснул зубы и собрал всю волю в кулак, дабы встретиться со своими жертвами. Сара — бедная женщина, он не предупредил её о том, каким человеком был Уильям на самом деле. Он ведь знал, как тот обращался с Кларой и с ним. Они для него представлялись помехами на пути. Уильям не согласился на аборт, а Клара не хотела ребёнка. Неаккуратная связь на ночь, так не похоже на его расчётливого отца, и бум! Родился Майкл. Нежеланный всеми ребёнок. А потом родились Эван и Лиззи. Этот раз был намеренным, уже в устоявшемся браке, с надеждой на рождение детей. Не таких, как Майкл, а тех, на кого не жалко оставить всё наследство. Он не сумел защитить от их влияния отца, но надеялся, что их короткое существование не было таким уж ужасным. Что они познали счастье, не запятнанное рукой Уильяма. Майкл вот не познал. И выместил все на Эване. А наследие Уильяма Афтона в итоге досталось ему. Вся эта ревность и злость была бессмысленна, вся извращённая любовь отца осталась ему и только ему. Некому больше было соревноваться за крошки внимания. Чарли, бедная Чарли, так долго носившая на себе эту боль и несправедливость. Она была такой доброй душой и угасла так быстро. Именно вместе с ней картина мира Майкла начала разрушаться. Дядя Генри из доброго, надёжного мужчины превратился в сломленного человека, которого он избегал как чумы. Папа снял свою маску и уже не прикрывал жестокость за слоями оправданий. И потом были пропавшие дети: Кэссиди, Габриэль, Сьюзи, Фритц, Джереми. Именно он тот, кто скрыл все следы преступлений. Разобрал их по кусочкам и смыл агонию со стен и полов. А потом забыл, словно никогда этого не делал. Не хотел признавать правды. Он неисправим. — Шмидт, я тебе ноги переломаю! — донеслось из-за спины и он тряхнул головой, напоминая себе, что решил забить на чувства. Конечно, он может это сделать — он уже делал это, когда охотился на своего отца в попытках убить его. — Сначала догони меня. — прокричал он в ответ, не останавливаясь ни на мгновение. Пустота, и всё же он ощущал дуновения ветра в своих волосах, и расслаблялся. Быть живым, или мёртвым, или кем он являлся сейчас, всё же благословение. — Ты даже не знаешь куда идёшь! — она явно запыхалась и делала паузы в словах, — Я! Тебя… Могу отвести! — Хорошо. — он остановился и чуть не упал, когда Кэссиди врезалась в него со всей силы. Тем не менее, он хитро ухмылялся. — Что такое, ноги слишком короткие? Видимо, годы всё ещё не выбили из него режим старшего надоедливого брата. Так легко он вливался в эту роль. — Заткнись, Майк. — Майк? — спросил он с удивлением, — Мы что, теперь на имена перешли? — Ты меня и так по имени называл. «Потому что фамилии твоей не помню.» — подумал он со стыдом. Иногда Майкл навещал могилы детей и на каждую клал букет цветов, каждому разный. Они были такими весёлыми и разноцветными, как, он надеялся, им понравится. И всё же он не запомнил ни одной фамилии и их лиц тоже. Кэссиди для него до недавнего времени представлялась только как горящие во тьме глаза и два хвостика, похожих на дым. Только сейчас он заметил её вздёрнутый носик, большие карие глаза и множество родинок, разбросанных по лицу. — Ну, полагаю, мы достаточно знакомы, чтобы обойтись без этого. — он пожал плечами, — Можешь звать меня Майкл. — Майк. — передразнила она, не произнося его полного имени, — Майк Шмидт. Я не знаю никаких Майклов или Афтонов. Только одного — и тот горит в аду! Они захихикали как психи и пошли в совершенно другую сторону. Всё это время он вёл их не туда, куда надо. Он не знал, как она ориентируется в этом месте — всё ему казалось одинаковым. — Ты привыкнешь здесь ошиваться, — сказала она со знанием дела, высматривая в отдалении что-то, — Пришёл бы ты раньше, идиот. Нет же, рыбачил со Стариком. Вы за три года то хоть одну рыбу поймали? — Вообще-то нет… — стыдливо признался он, засунув руки в карманы, — Он мне признался, что там рыбы никакой нет только к концу моего пребывания там. До этого я усиленно пытался что-то поймать. — Ахаха! Ты такой доверчивый идиот! Они провели остаток пути за глупыми разговорами. Кэссиди явно пыталась его отвлечь и он ей позволил. Майк порядком устал вариться в своих самоуничижительных мыслях, скатываться по спирали вины, депрессии и горя. Доводить себя до исступления, до истерик, до галлюцинаций, где каждый показывал на него пальцем и кличил убийцей. Он так сильно хотел отдохнуть и думал, что никто ему не даёт передыха — но только он себя и мучил. Уильям Афтон давно покинул его. Его голос это только проекция собственных убеждений Майка, которые ему стоит отринуть со всеми воспоминаниями об отце. Может, он не обречён всегда быть Афтоном — У него есть возможность стать Шмидтом. Тем, кто пытался всё исправить. — Майки? Перед ним стояли Эван и Лиззи, их лица растянулись в улыбках. Он почувствовал резь в глазах, затуманившую обзор. Он позволил политься слезам, слезам грусти и радости, позволил себе оплакивать и горевать. Горевать по своим родным, по упущенным возможностям, по жизни, которую у него жестоко отобрали. Он оставил всё позади — на этот раз взаправду. Уильяма и свою злость. И его раны затянулись. — Это я. – они обнялись, наконец воссоединившись, через все эти годы, – Я люблю вас. Майк Шмидт. Сын, старший брат, племянник. Покойся с миром, Майкл Афтон. Больше никто не нарушит твой сон.