Ⅱ. Тёмное бремя

Темнота подземелья обвивала Бонну, как холодные пальцы, заставляя её чувствовать себя уязвимой и одинокой. После неудачной попытки захватить жалкую повозку, она была неожиданно окружена королевскими войсками. Жестокая схватка закончилась ранами и неожиданной потерей сознания — всё, что осталось в памяти, это смутные образы и звуки сражения, перемешанные с криками её товарищей. А ещё противная ухмылка на лице короля. Когда Бонна пришла в себя, её глаза медленно привыкли к полумраку. Она обнаружила, что находится в отдельной камере, чьи стены исполнены холодной и влажной сыростью. Бонна была прикована цепями к стене, которые сковывали её запястья. «Как бешеную собаку держат» — подумалось девушке. Это напоминало ей о потере свободы, о том, что с ней сделали ещё в детстве. Цепи сверкали в тусклом свете факела, натягиваясь с каждой попыткой движения, и оставляли болезненные следы на коже. Запах плесени и влажности заполнил легкие прохладным, тяжёлым воздухом, несмотря на яркий пожар решимости внутри. Пленение было не только физическим, но и глубоко символическим: она, одна из лидеров движения, оказалась в ловушке, отрезанная от своей команды и своей цели. Взглянув вокруг, Бонна искала хоть какую-то возможность — слабости в стенах, трещины в камне, которые могли бы стать её путём к освобождению, либо хоть щель, через которую она могла бы услышать весточку от своих соратников из соседней камеры, но в ответ была лишь тишина. С каждым пройденным мгновением в подземелье Бонна теряла счёт времени. Свет факела, горевшего на стене, уже не говорил ей о днях или ночах — в этом месте, где царила тьма и безвременье, каждое мгновение казалось бесконечным. Она сидела на холодном каменном полу, прикованная цепями, и мир вокруг неё постепенно стирался в серых тенях. Мысли постоянно возвращались к детям, которые остались на поверхности, и к друзьям, сумевшим сбежать. Воспоминания о детском смехе, о том, как они вместе строили планы на лучшую жизнь, казались таким далёким. Она видела лицо каждого из них — их невинные глаза, полные надежды, и радость, когда они верили, что могут изменить свою судьбу. Бонна корила себя за то, что не смогла защитить их, за то, что оказалась в плену, когда им это было особенно нужно. С каждым часом в подземелье её сознание заполнялось тревогой. Как там Джейс и остальные? Достигли ли они безопасного места, или же были пойманы? Она не могла не думать о том, что за стенами шла настоящая битва за их свободу. Отважные сердца, вырывающиеся из цепей страха, не могли знать, где она и жива ли еще. Дружба с ними была её опорой, а теперь она чувствовала себя виноватой. С каждой прошедшей минутой голод и жажда становились всё более ощутимыми. В груди сжималось, как будто тело требовало того, что она не могла ему обеспечить. Рот пересох, а желудок сводило спазмами. Она пыталась отвлечься, сосредоточившись на своих мыслях о детях и друзьях, но физическое состояние настойчиво напоминало о себе. Однако Бонна не впервые сталкивалась с такими ощущениями. За всю свою жизнь она научилась мириться с голодом и жаждой, привыкнув к ним как к неизменным спутникам. Времена трудностей закаляли её, превращая медленно, но верно в человека, способного выносить самые тяжелые испытания. Воспоминания о голодных ночах в своем детстве, когда она ела лишь крошки хлеба, наложились на её нынешнее состояние. Тогда, как и сейчас, она знала, что просто нужно держаться, не сдаваться. Так, ощущая нарастающую слабость, но не желая поддаваться ей, она продолжала надеяться. Надежда была тем источником, который питал её дух, даже когда тело предавало. И эта надежда, как яркая звезда на фоне мрачного неба, светила ей в самые темные моменты её жизни. В полумраке помещения перед камерой возникла фигура человека, одетого в мешковатую маску, отбрасывающую неопределенный силуэт. Он двигался с осторожностью. В воздухе витала напряжённая атмосфера, когда он подошёл к камере. Дверь скрипнула, поддаваясь под его натиском, и мужчина шагнул внутрь. Едва освещённые стены были обвиты тенями. Он остановился на мгновение, позволяя глазам привыкнуть к затемнению, прежде чем сделать шаг дальше. Чуть поодаль, у стены, стоял король. Его фигура была величественна — руки были сложены на груди, а во взгляде читалась неподдельная авторитетность. Корона, осторожно сидевшая на его голове, придавала ауры неоспоримой власти. Он смотрел на человека в маске, как будто взвешивал каждое его движение. – Живая ещё? - подал голос Эймонд. – Вас переживу, - парировала девушка, встретившись взглядом с пленителем. – Чудно. Король медленно приблизился к камере, заглядывая между железными прутьями. – Что же мы будем с тобой делать, Бонна? Нанесла ущерб на годы вперёд, подначила народ восстать против меня, столько людей моих перебила.. - вдумчиво и растянуто начал мужчина. – Ваших людей? Бедные.. Видать гниют сейчас в земле да жалеют, что с Вами связались, - перебила его девушка. – ..Избавилась от очень важного человека, обнесла всю Стальную и Рыбную, добралась даже до гильдии. Будет ли достаточно за это просто отрубить тебе голову? – Лучше залейте сталь мне в уши, не хочу слушать Ваше тявканье. – Сначала отрежу тебе язык. – Это не помешает Вам услышать мой голос. Мои слова уже звучат в каждом уголке Вестероса и звучать они будут до тех пор, пока у Вас есть голова на плечах. – Для простой безродной девчонки с улицы ты слишком дерзко болтаешь. – Удивлять я умею. Уголки губ короля приподнялись, а в глубине его взгляда вспыхнуло недоброе мерцание. Эта усмешка, казалось, аки тень, возникла из глубин разума, где смешивались власть и пренебрежение. – Ты одной ногой в могиле, Бонна, - сказал Эймонд, – И я могу дать шанс это исправить. – Вы так великодушны, - смешок сорвался с губ девушки, – Чего же от меня хотите? – Успокой волнения. Останови то, что по твоей вине может спровоцировать гражданскую войну, и тогда останешься жива. – Война уже началась и положить ей конец не в моих силах. Мужской взгляд оледенел, как будто внутри закипела тёмная буря, заморозившая все эмоции. Резко дернул головой в сторону, словно уловив неожиданный звук или движение. Затем, сделав шаг, он развернулся на месте. Плечи расправились, словно драконьи крылья. – Приступай, - бросил Эймонд мужчине, что всё это время так и оставался в камере, внимая их разговору. Его слова, произнесённые с холодной увертливостью, не сразу дошли до сознания Бонны. Она не могла осознать глубину их смысла, словно в тумане, постепенно рассеивающемся на свету. Его намерения были намеками, облаченными в тень, и она не могла понять, что именно он имел в виду. Несмотря на тревожное волнение, Бонна ощутила сдавливающее чувство, поднимающееся из груди. Время замедлилось, как будто сама вселенная остановилась, чтобы дать ей возможность уяснить происходящее. Наконец, в её сознании, как суровая молния, прорезала истина — она поняла, что находится на краю бездны, из которой нет возврата. И тогда начали происходить несчастья. Мужчина подошёл ближе, и в его руках сверкнуло что-то металлическое, заставив сердце забиться громче. Это была не просто угроза — это было обещание страданий. Одна за другой он начинал лишать её ногтей, как будто вырывая из неё частички её самой. Каждый надрез шёл с мучительной точностью, погружая её в бездну боли. "Не передумала?" — его голос звучал монотонно, в нём не было ни эмоций, ни сострадания. Каждое слово было жгучим вопросом, пробившимся сквозь сознание. Бонна по-прежнему не могла вымолвить ни звука, даже когда каждая капля крови постепенно превращала пол в красное море. Каждый раз, когда он повторял вопрос, она лишь покачивала головой, её ответ был молчаливым и непреклонным. Она понимала: её чувства и убеждения не подлежат торгу. Палач, словно неудержимый поток, продолжал свои действия, но с каждой потерей Бонна становилась всё более убежденной в своей правоте. Время складывалось в бесконечную петлю страданий и молчаливого мужества. Она осознала, что пытает её не только физическая боль. Дух подвергался испытанию, и лишь его не сломить. Бонна стала частью этого ужасного ритуала, но потеря ногтей обострила внутреннюю силу, превратив страдания в стальные кандалы, которые удерживали её в реальности. С каждым движением Бонна ощущала, как её пальцы превращаются в кровавое месиво. По мере того как ногти медленно и мучительно отрывались, каждая утрата была как удары молота по раскалённому железу, приводя к взрыву острого, обжигающего ощущения, которое пронзало её до самых костей. Боль была многослойной — вначале лёгкой, но вскоре перерастала в невыносимое крики страха и отчаяния. Внутри, там, где раньше было лишь спокойствие, образовался хоровод страха и гнева; она ощущала, как за окном её сознания собирались тучи, предвещая бурю. Каждый раз, когда с пальца отрывался ноготь, она не могла удержать себя от сжатия губ, чтобы подавить всхлипывания, которые, как огненные стрелы, разрывали её изнутри. В этот миг мир вокруг терял свою чёткость, будто краски размывались, а звуки превращались в отдалённое эхо: Бонна слышала лишь собственные мучения, ритм своего сердца, стучащего в груди, как набат. Отнятые ногти оставляли после себя глубокие, кровоточащие раны, которые мерцали каплями под тусклым светом, как красные рубины, символизируя её страдания. Палач медленно наклонился к ней, в руках держа пузырёк со жгучей жидкостью, которая в тусклом свете светилась словно ядовитый нектар. Бонна ощутила, как сердце её забилось быстрее — предчувствие этого мгновения сжимало её грудь в тисках. Она попыталась отдернуть руки, но цепи только крепче впились в нежную кожу, оставляя следы на запястьях. Когда мужчина приподнял её кровоточащие пальцы, Бонна вновь увидела, как кровь выступает на их кончиках, блестя на свету. С опаской, как будто восхищаясь её страданиями, он открыл крышку и обмакнул кончик пальца в ту жгучую субстанцию. В этот момент Бонна ощутила, как холодные мурашки пробегают по всему телу — предвкушение боли. Как только жидкость коснулась её открытых ран, словно колючий лёд, в её венах разлился огонь. Боль пронзила, проникая в самое естество. Это было нестерпимо; горящий укол безжалостно напоминал о каждой секунде страдания. Она не смогла сдержаться. Крик вырвался из её горла, раскатываясь по камере, как громкий звук стальных цепей, свисающих на затворе. Каждый вздох был полон адской муки; боль от жгучей жидкости обжигала не только руки, но и саму её сущность. В этот момент сознание металось между реальностью и полным слиянием с огнем, охватывающим пальцы. Вокруг всё затихло, оставив только эхо её крика, которое прокатывалось по стенам и возвращалось к ней, как воспоминание о том, что она не одна в своём страдании. Эймонд вернулся вновь, чтобы задать всё тот же вопрос: – Примешь мои условия? В ответ же прозвучало лишь: – Пошёл нахрен. Мучитель вернулся с ведром, полным холодной воды, и его лицо светилось удовлетворением. Бонна почувствовала, как тревога сжимает её желудок, когда он поставил ведро перед ней. Словно сознавая, что сейчас произойдёт, её сердце забилось в унисон с его шагами. Без колебаний он схватил ей за волосы, приподняв голову, прежде чем резким движением потянул вниз, погружая её лицо в ледяную воду. Холод пронзил её, обжигая, словно ток, но настоящая паника охватила, когда она ощутила, как воздух уходит из лёгких. Крики, подавленные водой, превращались в безмолвный зов, истерический страх охватывал девушку. Каждое мгновение в ведре тянулось бесконечно, и, когда он наконец вытащил её, мир вокруг всколыхнулся. Бонна хваталась за воздух, ища его, как будто это было единственное спасение. Взгляд расплывался, а сердце бешено колотилось в груди. Но палач не оставлял ей времени на передышку. Снова девушка чувствовала, как его рука захватывает её волосы и тянет вниз. Этот цикл повторялся снова и снова — каждый раз, когда голова погружалась в воду, её сознание охватывало чувство безысходности. Паника всё больше усиливалась: ей не хватало воздуха, и все вокруг становилось темнее. Всё плыло в сознании, собственный страх преследовал её, как тень. Уже на грани, Бонна ощущала, как ясность ускользает от неё. Мгновение за мгновением, когда воздух становился всё более желанным и недосягаемым, тело начинало отвечать на стресс: она дергалась, ища спасения, но каждый раз его хватка становилась сильнее, и темнота снова затягивала её в свои объятия. На грани потери, она не могла сопротивляться — её сознание покидало тело, как последний вздох в чистом ночном воздухе, оставляя только затуманенные образы — борьбу, страх и безысходность, пронизывающие существо. Бонна чувствовала, как тьма настигает её с головой, когда очередной раз теряла сознание. В этот момент спокойствие накрывало, а мир вокруг уходил в забытье. Но затем, резкое и холодное прикосновение — пощечина, которая возвращала в реальность с болезненной ясностью. Каждое возвращение сопровождалось пылающей болью на щеках и нестерпимым давлением в груди. Мучитель стоял над ней, будто наслаждаясь её страданиями. «Всё ещё не сдаёшься?» — слышала она его ускользающий насмешливый голос. Скоро вновь наступало бесчувствие, и темнота опять окружала Бонну, но каждый раз он был там, чтобы вернуть её обратно. Пощечина, как удар грома, разрывала молчание. Она заставляла её открывать глаза, впитывать остроту боли и страх, который становился неотъемлемой частью её жизни. После этого возвращения он снова опускал её голову в холодную воду. Страх, неудержимый и подавляющий, заставлял бороться, но чужая хватка была сильнее. Она вновь теряла себя в бесконечном цикле, где каждый подъем из водной бездны сопровождался новой порцией унижения и боли. – Просто согласись, Бонна, и всё это закончится, - вновь вернулся Эймонд, чтобы вразумить пленницу. – Пошёл нахрен, - повторила она. Палач решил изменить свои методы, выбрав иглы как инструмент для получения контроля и выражения своих мрачных фантазий. Когда он вводил первую иглу, Бонна лишь почувствовала легкое покалывание. Но к тому времени, как он продолжал, бедственное осознание начинало нарастать. Иглы медленно проникали под её кожу, и с каждой новой вставленной иглой она испытывала всё большее чувство страха и беспомощности. Он с азартом наблюдал за её реакцией, наслаждаясь тем, как она теряет контроль. Его действия были холодны и безжалостны, а каждая игла завершала мрачный шедевр, который он создавал на её теле. Она становилась частью его пугающей картины, в то время как он находил удовлетворение в своей власти над ней. Каждый вдох и каждое движение девушки были ему интересны, как живопись, в которой каждый штрих делал её всё более уязвимой. Бонна чувствовала, как холодный металл иглы медленно проникает в её кожу. В этот момент время словно замедлилось, и каждое покалывание превращалось в яркую вспышку боли, прорывающуюся сквозь её тело. Она пыталась подавить крики, но боль накатывалась волнами, охватывая её сердце и душу. Сначала это было легкое давление, потом резкая острая боль, словно невидимые ножи разрывали её плоть изнутри. Каждый виток иглы вызывал мурашки на коже, а в груди возникало ощущение тревоги и страха. Её дыхание сбивалось, а в висках застучали удары сердца, как будто пытаясь вырваться наружу. Бонна ощущала, как тело наполняется напряжением, а мышцы сжимаются в попытке справиться с мучительной болью, которая иногда переходила в невыносимое жжение. Она знала, что не может сдаться даже после этого. Каждая введённая игла оставляла после себя не только физическую травму, но и глубокие эмоциональные раны. С каждой порцией боли Бонна ощущала, как разрываются её внутренние связи, как будто она теряет часть себя, становясь всё более уязвимой и беспомощной. Она искала силы, чтобы сопротивляться, но страх и боль сводили её к безмолвному крику внутри. – Легче тебя убить. Когда Эймонд произнес эти слова, наполненные сарказмом и угрозой, Бонна почувствовала, как внутреннее напряжение достигло предела. Словно в ответ на его мрачные намерения, что-то внутри неё сломалось. Она, стиснув зубы от боли, не могла сдержать реакцию. Внезапно ей показалось, что весь этот ужас стал слишком абсурдным. Смех сорвался с губ неожиданно и громко. Это был не веселый смех, а жуткий, разрывающийся на фоне кошмара. Он становился всё более истеричным. Бонна, сама не понимая, что делает, продолжала смеяться, когда тело сотрясалось от боли и страха. Её голос звучал так, будто это смех не её, а голоса какой-то другой сущности, пытавшейся вырваться. В этот момент она словно осознала безумие ситуации, в которой оказалась, и это чувство абсурда заставило её смеяться, даже когда окружающая реальность была полна ужаса. – Не убьёшь, ты же не совсем идиот, - голос охрип, а вместе с ним и оскал коснулся женских губ. Тонкая струйка крови стала стекать вниз из недавно полученной раны. Корочка треснула, пустив алую дорожку вниз по подбородку. – Твой язык сам тебя в могилу гонит, - голос Эймонда отразился от стен, от чего в ушах неприятно зазвенело. – Язык мой на многое способен. Я бы показала, но боюсь, что потом придётся несколько раз вымыть рот с мылом. – И как только на Шёлковых улицах упустили из виду такой талант? - насмешливо бросил мужчина. – Увы, но даже у Его Величества нет столько средств, чтобы можно было оплатить хотя бы несколько минут в моей компании, - ответила Бонна. Перед глазами плясали разноцветные пятна, голова трещала, а в ушах стоял звон, но девушка старалась держать себя на плаву. Сквозь пелену отчаянной слабости и боли Бонна ощутила, как тело начало предавать её, а разум всё больше помутнялся. Король, не посчитавший нужным продолжать этот бессмысленный диалог, хмыкнул. В который раз он уходил из подземелья ни с чем. – Ублюдок, - последнее, что успела произнести девушка перед тем, как провалилась в очередное беспамятство. Бонна вновь оказалась в своём старом селении, где мир был полон суровых реалий. В этом маленьком, прибитом к земле месте было не так уж много еды, и хоть ей тогда было всего восемь, она довольно быстро научилась выживать, понимая, что иногда приходилось полагаться на себя. Девушка вновь увидела себя среди мусорных куч, рыскающую в поисках остатков пищи. Она протянула руки к заветным кусочкам, радостно извлекая из груды корки и остатки того, что можно было съесть. Но каждый раз, когда она встарь задумывалась о своей судьбе, вокруг собирались дети из соседних дворов. Их безжалостные голоса смеялись, издеваясь над ней, пока она копалась в мусоре. "Смотри, она опять ищет еду!," — прозвучал один из насмешливых голосов, дерзостно поддразнивающий её. "Может, ей стоит принести обед из дома?" — добавил другой, и все вместе они заливались смехом, словно это было весёлое представление. Бонна чувствовала, как её лицо пылает от стыда и унижения. Каждое их слово резало сердце, оставляя раны, которые она бы никогда не смогла полностью залечить. В своей памяти Бонна снова и снова слышала эти насмешки, и каждый раз ей хотелось просто провалиться сквозь землю, чтобы скрыться от жестокой правды. "Её мать же сдохла и оставила одну. Никому не нужную!" И тут Бонна вспомнила, что было дальше. Эти слова отложились в её душе, словно тяжёлый камень. Она почувствовала, как внутри закипает ярость, смешанная с болью. Все её подавленные эмоции, накапливавшиеся долгое время, вырвались наружу. В глазах зажглись огни гнева. Не задумываясь ни секунды, Бонна схватила камень, который валялся рядом. Он был тяжёлым и холодным на ощупь. В голове только одна мысль: "Он не смеет говорить так!" Она бросилась на мальчика со стремительностью, о которой даже тот и не подозревал. Удар приходился на его голову, и в этот момент вокруг как будто всё замерло. Громкий звук удара звучал в её ушах, вплетаясь в ослепительный момент. Мальчик, не ожидавший нападения, повалился на землю, а вокруг воцарилась полная тишина. Бонна стояла над ним, её сердце колотилось в груди, ощущая одновременно мощь и ужас своих действий. В этот миг мир вокруг неё изменился — жизнь давно перестала быть детской игрой, а её собственная борьба с болью стала явной и непередаваемой. Когда обидчик, морщась от боли, попытался подняться на ноги, в его глазах застыла паника. Он понял, что натворил, и решил, что лучше немедленно убежать. Но Бонна не собиралась так просто его отпускать. Увидев его попытку к бегству, она осознала, что этот момент должен закончиться здесь и сейчас. Бонна, сжимая камень в руке, снова бросилась на него. Её сердце бурно колотилось, и вокруг всё казалось размытым, как в плохом сне. Она успела дотянуться до него прежде, чем он смог убежать, и вновь ударила его камнем по голове. Удар был сильным и метким, и мальчик снова едва держался на ногах, его лицо искажалось от боли и страха. Он пытался отползти, закрывая голову руками, но Бонна не собиралась останавливаться. Каждый новый удар освобождал в ней всё больше гнева и обиды, преследовавших её. В её действиях не было злобы, только жгучее желание защититься от боли, которую она так долго терпела. Она не понимала, что делает, разум затмевала ярость, и все вокруг слилось в один хаос. Парнишка, всё ещё пытаясь избежать нападения, снова попытался подняться, но Бонна рассталась с остатками разума и продолжала бить его камнем, не останавливаясь ни на мгновение. Внутри неё бушевал шторм, и она чувствовала, как наконец-то получает контроль над ситуацией, как будто разрывает ленты беззащитности, которыми была связана так долго. Первые испуганные крики раскатились по улице, вызывая панику. Один мальчик, не в силах удержаться от страха, закричал: "Помогите!" — и, схватившись за другого, потянул его за собой. Словно по сигналу, остальные дети, поняв, что ситуация вышла из-под контроля, начали разбегаться в разные стороны. Кто-то бежал к ближайшему дому, другие мчались вдоль дорожки, и даже самые смелые, которые ранее наблюдали лишь в стороне, стали изображать настоящую панику. В головах возникали мысли о том, что им следует позвать взрослых, что они должны сделать что-то срочное, чтобы остановить это безумие. Их голоса сливались в единую симфонию страха, разрывая тишину и заставляя взрослых выходить из домов, словно предчувствуя, что что-то ужасное произошло. Тем временем, в сознании продолжал бушевать ураган. Бонна была погружена в свой мир, и вокруг, казалось, всё происходило слишком медленно. Она не слышала криков, не понимала, что происходит; её внимание сосредоточилось только на мальчике, на его слабеющем сопротивлении. Бонна продолжала бить мальчика, пока в её сердце разгоралась гневная буря. Каждый удар камня по его голове отдавала ей свою печальную силу, но с каждой секунды она становилась всё менее осознанной, теряясь в состоянии ярости. Наконец, когда мир вокруг неё слился в туман, она остановилась. Вокруг раздавались лишь её тяжёлые дыхания и далёкие звуки, доносившиеся от сбежавших детей, которые искали взрослых, чтобы сообщить о происходящем. Бонна отошла на шаг назад, её рука замерла в воздухе, а камень соскользнул на землю, оставив после себя следы боли и страха. Перед ней лежал мальчик. Его лицо… То, что осталось от него, было трудно узнать. Кровь лилась по его щёкам, смешиваясь с грязью и травой, создавая жуткую картину. Лицо, некогда живое и полное эмоций, теперь превратилось в кровавое месиво, искаженное ужасом. Обидчик больше не двигался. Сердце её забилось в бешеном темпе, но теперь уже из-за иных чувств — ужаса и отчаяния. Она сделала шаг назад, словно пытаясь убежать от реальности, которую сама же создала. Каждый удар, каждая последняя атака до сих пор звучали в голове Бонны, будто несмолкаемая песня, погружающая её в бесконечные муки совести и страха. Девочка, охвачённая растерянностью, повернулась и побежала прочь, в неведомом направлении, оставляя за собой то, что когда-то имело смысл и значение, но теперь лишь было воспоминанием о невозвратимом. Более Бонна не возвращалась спать в старый ангар от страха, что кто-то будет поджидать её там с целью отомстить. Пока Бонна находилась в плену, Джейс со спасёнными товарищами стремительно двигались к Белому Шиповнику, где их ждали союзники, готовые предоставить помощь и защиту в случае, если что-то пойдет не так. Дорога была долгой и опасной, но решимость в их сердцах придавала сил. Каждый шаг, каждый угол и поворот на маршруте были заполнены ощущением тревоги, адреналина и надежды. Когда группа наконец достигла Белого Шиповника, они были встречены открытыми воротами. Это маленькое поселение, окруженное кукурузными полями, выглядело как оазис безопасности. Джейс, выглядевший усталым, первым вошёл внутрь. – Мы попали в западню, - произнёс Джейс уставшим голосом, – Это все, кто смог сбежать. В числе жителей поселения были и те, кто не так давно вместе с Бонной орудовал в Королевской Гавани, но ради безопасности ушёл в более мелкие города и поселения, чтобы в случае чего оказать поддержку в нужную минуту. Одна из них, высокая женщина с длинными черными волосами, вышла вперёд и, обняв Джейса, сказала: – Расскажешь позже, вам нужно передохнуть. Скоро Джейс и его товарищи были усажены за столом, где их ожидал тёплый ужин и горячий чай. Меню было скудным, но жаловаться никто не думал. В разговоре вскоре выступила одна из союзниц, запрашивая о подробностях их побега. Каждое слово, об упущенной возможности и захвате Бонны, отдавалось в сердце Джейса нарастающей волной беспокойства. – Да уж, потрепало вас, - произнесла Кассандра, что возглавляла группу бунтовщиков в Белом Шиповнике. – Я предупреждал, что что-то идёт не так, но Бонна и слушать не стала, - ответил ей Джейс. – Не удивлена. Эта девочка всегда всё делает по своему. – И в Королевскую Гавань нам теперь так просто не вернуться, - кусок не лез в горло и парень отставил тарелку в сторону, – Ещё и Талия осталась там совсем одна с детьми. – Она и за лазаретом одна присматривает? – Не совсем, есть ещё несколько девочек. Посменно приглядывают. Но средств теперь на лечение больных не будет. Бонна и ее товарищи действовали в безвыходной ситуации — в трущобах, где жизнь зачастую сводилась к борьбе за выживание. Они решили, что не могут оставаться равнодушными к больным детям, которые лишены защиты и заботы. Так родилась идея организовать небольшой лазарет в одном из заброшенных зданий, укрытого от посторонних глаз и опасностей внешнего мира. Это здание теперь стало местом, где в мрачных условиях собирались дети, страдающие от болезней и недуга. Бонна и ее команда с любовью обустроили этот лазарет — на полу стелили старые одеяла, а окна закрывали тряпками, чтобы защитить маленьких пациентов от сквозняков. Каждый уголок старались наполнить светом и теплом, чтобы хоть чуточку смягчить тяготы их положения. Талия, обладая некоторыми знаниями о лекарственных травах, вместе с другими начала собирать разнообразные растения в округе. Они знали, какие травы могут помочь при простудах, инфекциях и других недугах. Все это приносили в лазарет, стараясь обеспечить детей необходимыми средствами для облегчения страданий. Когда не было возможности достать лекарства, ребята проявляли изобретательность и находили альтернативные способы помочь, используя то, что было под рукой. Не всегда удавалось получить медикаменты из безопасных источников, и иногда травы приходилось «доставать» из ограбленных повозок. Каждый такой набег был рискованным, но Бонна и остальные понимали, что за каждым собранным флакончиком или связкой трав стоит жизнь ребенка. – Справимся, - решительно произнесла Кассандра, – Мои ребята повезут товар на рынок и смогут передать всё, что нужно. – Спасибо, Касси. Не знаю, что бы мы без тебя делали, - удрученный ситуацией, благодарно кивнул Джейс. – Не благодари, за мной всё равно должок висит. Не знаю, расплачусь ли этой помощью за спасение своей шкуры тогда, но пока это всё, что я могу предложить. В один из серых вечерних вечеров Бонна, усталая после долгого дня, направлялась домой. Улицы, как всегда, были полны шумов и суеты, но вдруг она услышала крик, раздавшийся из темного переулка. Сердце её замерло — это был крик, полный ужаса и отчаяния. Бонна быстро свернула в переулок. Там, в тусклом свете, она увидела кошмарную сцену: женщина пряталась у стены с мечущимися глазами, а рядом стоял мужчина с ножом, угрожая ей. Не раздумывая, Бонна уверенно вытянула свой меч, блеск стали отражал свет. В одно движение она вонзила меч ему в бедро, и тот вскрикнул от боли, раскинув руки и опуская нож. Бонна, не теряя ни секунды, бросилась к Кассандре, схватив её за руку. «Бежим!» — произнесла она. Их шаги эхом раздавались в тишине ночи, когда они выбегали на более широкую улицу. Кассандра, всё ещё шокированная, смотрела на Бонну с нескрываемой благодарностью. «Спасибо», — вымолвила она, её голос дрожал от пережитого ужаса. С того самого момента Кассандра присоединилась к компании Бонны и в дальнейшем смогла возглавить отдельную подгруппу сопротивления. – Что планируешь делать дальше? - задала вопрос женщина, когда они остались одни. – Мне нужно на Север. – Старки нас не поддержат. Они уже давно дали понять о своей позиции. – Попытаться стоит, - произнес парень. – Король сохранил Кригану жизнь, он теперь так просто с ней не расстанется. – Расстанется, если Север действительно помнит. Кассандра неодобрительно поморщилась, но говорить ничего против не стала. – Сможешь дать лошадей? – Только две, Джейс, иначе мои ребята начнут вспахивать землю руками. На следующее утро Джейс, выбрав одного из своих товарищей, отправился на Север. Кассандра выдала парням немного тёплой одежды и еды на первое время. Более у неё ресурсов не было, да и своих людей ей тоже нужно было ещё кормить и одевать. Талия же оставалась дома. Девушка сидела на диване, её глаза устало блуждали по комнате, где царило затишье. Дети играли в уголке, оживленно смеясь, но радость их голосов не могла заглушить нарастающее беспокойство в сердце. Джейс и Бонна ушли уже давно и пообещали вернуться к утру, но время прошло, а их всё не было. С каждой минутой её тревога только усиливалась. Талия несколько раз заглядывала в окно, надеясь увидеть знакомые фигуры на горизонте, но дорога оставалась пустой. Время, казалось, тянулось бесконечно, и с каждой тенью, появлявшейся на улице, Талия невольно вздрагивала в ожидании. – Когда Бонна придёт? - спросил её старший, прерывая поток тревожных мыслей. Его вопрос звучал невинно и Талия лишь улыбнулась, стараясь не подать виду, как сильно она переживает. – Скоро, дорогой, - ответила она, хотя в глубине души знала, что слова эти не убеждают ни её, ни детей. Она встала и начала занимать себя делами: несколько раз протёрла влажной тряпкой пыль, перебрала потрёпанные книжки подруги, приготовила детям ужин из остатков продуктов, но мысли о Джейсе и Бонне не оставляли её ни на минуту. Мозг продолжал мучительно прокручивать варианты: «Что если они попали в беду? Что если…?» Эта мысль была самой тяжелой. Стоило ей только представить, что с ними могло случиться что-то плохое, как сердце сжималось от страха. Сквозь открытое окно доносился холодный вечерний ветер, и Талия снова подошла к нему, прислонившись к подоконнику. Небо уже начинало темнеть, звезды понемногу появлялись, но для неё они ничего не значили. Внутренний голос не давал успокоиться, твердя о том, что длительное отсутствие Джейса и Бонны могло означать только одно — что-то не так. – Бонна обещала почитать на ночь! А дядя Джейс так и не рассказал нам ту историю! - снова пробормотал мальчик, и в голосе его прозвучало нетерпение. Талия наклонилась, обняла его и постаралась успокоить. – Они обещали, а значит уже скоро вернутся, - произнесла она, хотя сама уже не знала, кого пытается убедить. Её руки дрожали, а в груди затаилась паника. Каждый звук за окном заставлял её сердце стучать сильнее. Наконец, Талия решила, что больше не может ждать. «Может, стоит выйти на улицу?», — мелькнула мысль, и она направилась к двери, глядя на детей. – Оставайтесь здесь, - сказала девушка, и, не дождавшись вопросительного взгляда, вышла на улицу, ощущая, как холодный воздух обжигает её щёки. Она хотела посмотреть вдаль, в надежде увидеть своих близких. Талия знала, что должна оставаться сильной ради детей, но внутренние демоны становились слишком тяжелыми для ноши. Она вновь посмотрела в ту сторону, куда ушли друзья, и с каждым мгновением время казалось всё более необратимым. Талия решительно шагнула на улицу, стараясь не дать панике взять верх, решила пройтись по знакомым улицам, надеясь, что движение немного отвлечет её от мысли о Джейсе и Бонне. Свет мягко освещал дорогу, и тени домов казались знакомыми и успокаивающими. Она шла не спеша, обдумывая, как могла бы связаться с друзьями. Внезапно на её пути оказался странный мужчина. Он шагал в её сторону, у него была неопрятная одежда и затянутая капюшоном голова. Талия почувствовала, как сердце забилось в груди быстрее. Странный мужчина поначалу просто проходил мимо, но затем его шаги замедлились, и он стал следовать за ней. Талия украдкой обернулась и встретила его взгляд. Он выглядел растерянным, но что-то заставило её насторожиться. Она попыталась игнорировать его, ускорив шаг. Мысли о Джейсе и Бонне стали уступать место новым страхам. "Почему он идёт за мной?" — пронеслось в голове. Талия одновременно чувствовала себя глупо и испуганно. Этот мужчина мог быть совершенно безобидным, но внутреннее предчувствие нарастало, как тревожная мелодия. Улицы казались пустыми, и тишину нарушали лишь её собственные шаги и шаги незнакомца за спиной. Она решила, что будет лучше вернуться домой. Странный мужчина всё ещё следовал за ней. Талия начала спешить, обострившись в ожидании момента, когда она сможет забежать в безопасность — в дом. Мысли снова вернулись к детям. "Что будет, если он сделает что-то?" — паника накатывала на неё волнами. Она поскорее свернула на свой переулок, надеясь, что мужчина не пойдёт за ней дальше. Когда она приблизилась к дому, шаги стали почти бегом. Она распахнула дверь, и холодный воздух за спиной резко сменился теплом. Талия быстро оглянулась, и хотя мужчины уже не было видно, тревога не покидала её. Только когда девушка закрыла за собой дверь и заперла её на замок, смогла сделать глубокий вздох. "Что бы ни происходило, я должна быть сильной", — напомнила она себе, хотя его странный взгляд продолжал преследовать её в уме, вызывая чувство тревоги. Талия вернулась в комнату к детям, стараясь не выдать своего беспокойства. Они играли, а она продолжала быть на страже, ожидая, когда вернутся друзья. Бонна же так и оставалась в подземелье. Каждый раз, когда она приходила в себя, мир вокруг казался ей размытым и далёким, как будто она находилась в другом измерении, где время и пространство не имеют значения. Её тело было истощено — силы оставляли её, как песок сквозь пальцы, а голод только усугублял страдания. Когда Бонна открывала глаза, её первое ощущение — это зной, который сжимал тело в своих объятиях. Никто не приходил на помощь, но это совсем не удивляло. Иногда в её адрес слышались насмешливые реплики, и кто-то бросал ей пустую чашку. Стража развлекалась. В такие моменты ей оставляли только надежду. Еды не было. Вкус голода, пусть и прывычный, терзал изнутри. Когда же случались моменты, когда ей всё-таки приносили воду, это чаще всего происходило с издевательством: воду выливали на голову, и она лишь успевала открыть рот, чтобы попытаться поймать капли, как будто они могли бы утолить жажду. Процесс возвращения в сознание оказывался невыносимым. Она испытывала невероятные муки, когда тело готовилось проснуться, и первое, что она осознавала, это тот же неприятный привкус страха на губах. Бонна боролась с желанием уйти в тёмный сон, где боли не было. Но каждое пробуждение становилось третьим актом в этой бесконечной пьесе, где боль оставалась единственной главной героиней. Бонна продолжала надеяться, что в какой-то момент этот ад закончится. Она не знала, сколько времени прошло, и сколько ещё придётся терпеть, но внутренний огонёк не угасал. – Жалко будет, если подохнет. На кого потом ещё смотреть? - произнес один из стражников. – Да, давно я таких упёртых не встречал, - ответил ему второй. Послышались отдаленные шаги и вдали показалась фигура короля. Стражники сразу же выровнялись и вытянулись по струнке. – Откройте. Дверь камеры медленно открылась с глухим лязгом, и в проеме появился Эймонд. Его фигура выделялась на фоне проникающего света, словно живой символ власти и величия. Взглядом он оценил обстановку, и пространство заполнилось ощущением его присутствия. Когда он вошел, внутри стало ещё тише, будто даже стены замерли в ожидании. Бонна не собиралась поднимать головы, да и не могла. – Я долго думал, чего ты так упираешься, - начал мужчина, опустившись перед Бонной на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, – Почему время тянешь, не соглашаешься, жизнь себе не спасаешь.. А ты просто друзей своих защищаешь. Бонна почувствовала, как внезапный холод пробежал по позвоночнику. Она непроизвольно вздрогнула. – Это же надо, десяток детей в таком маленьком доме. Хотя трудно назвать эту халупу домом. Скорее мусорная свалка, где вы как крысы забиваетесь в тёплый уголок, чтобы на улице не сдохнуть. Признайся честно, тебе канава вонючая правда такой родной стала? – Ничего ты о нас не знаешь, - прохрипела Бонна. – Как там зовут ту девку, не напомнишь? Тая? Тина? Или может Талия? Странноватая она, - подняв взгляд, девушка ощутила невыносимое желание расцарапать собеседнику его довольное лицо, – Дома сидит днями и ночами, иногда ходит и навещает больную девочку, пока вы с парнишкой творите в моём королевстве беспредел. Бонна следила за его движениями, пытаясь удержать в своих мыслях хоть каплю спокойствия. Но волнение нарастало, заставляя нервно сжимать челюсти, а в горле застревали слова, которые она так хотела произнести. – Подумай ещё раз, Бонна. Я знаю, где находится твоя халупка, и могу сделать так, чтобы оттуда больше никто и никогда не вышел живым, но сейчас у тебя есть возможность сохранить бедным малышам их жизни. – Только тронь, - внутренний порыв заставил девушку дернуться в его сторону, словно невидимая сила призывала к тому, чтобы вырвать мужчине все волосы прямо сейчас. Цепи вокруг запястий натянулись, стиснув нежные суставы, и преградили путь к цели, – Я тебе сердце вырву и скормлю его бездомным шавкам на глазах у всей столицы. – Это твой ответ? Девушка замолчала. Она не знала, что именно ей стоит сейчас сказать или сделать. С одной стороны были принципы, а с другой — дети и друзья. Бонна поджала губы и зашипела от боли, скрипнув зубами. – Если я всё сделаю, ты нас оставишь в покое? На лице Эймонда уже красовалась довольная улыбка человека, что наконец-то добился того, чего так долго жаждал. – Сделай дело и будешь свободна. – Я не только про себя. – Их тоже не трону. Словно в тисках внутреннего конфликта, девушка медленно подняла голову, встречаясь со взором короля. Его требования звучали как приговор, и от этого её сердце сжималось. Бонна колебалась, чувствуя, как страх и разочарование переплетаются в душе. Но в тот момент, когда она осознала неизбежность своего положения, какого-то рода ясность пронзила сознание. – Я согласна, - произнесла она, и даже сама не поверила, что согласилась. Слова вырвались из уст как будто против воли, словно желание вырваться из цепей было сильнее её гордости. Она более не могла позволить себе оставаться заложницей, даже если это означало подстроиться под условия Эймонда. Как только Бонна дала своё согласие, влажный холод оков, сковывающих её, чуть ослаб. Приказ короля был исполнен, и один из стражей подошёл, чтобы освободить её от мучительных цепей. Металлические звуки скрежета стали прерывать тишину, когда ключ вошёл в замок, и цепи упали с её рук, оставив на коже лишь легкие следы. Бонна ощутила прилив свободы, хотя над головой ещё витало ощущение тревоги. Девушка чуть сжала кулаки, осознавая, что теперь у неё есть шанс. Но с каждым моментом новая реальность начинала казаться всё более неопределённой, как будто за освобождением скрывалась новая ловушка, готовая захватить её, едва она сделает шаг в мир за пределами этой камеры. Когда Бонна, преодолев кромешную тьму подземелий, наконец ступила на поверхность, сердце её заколотилось от волнения. Солнечный свет окутал девушку, но её изможденное лицо с растрепанными волосами, следы плача на щеках и обветренная кожа, дышащая холодом подземелья, совсем не выказывало этому радости. Пусть её и приходилось придерживать, чтобы она не упала, но Бонна смогла добраться до комнаты, в которую её отправил Эймонд, чтобы прислать туда мейстера. Стены были обиты темно-зелёным бархатом, а потолок украшали резные лепные орнаменты. В центре стоял круглый стол, накрытый белоснежной скатертью, на которой лежали несколько книг и свечи в бронзовых подсвечниках. Не успела она оглянуться по сторонам, а ещё лучше уснуть, как дверь открылась, и в комнату вошёл мейстер. Он молча подошёл к Бонне и начал внимательно осматривать её руки, на которых были свежие раны и ссадины. Сосредоточившись на работе, мужчина аккуратно перевязал её пальцы, используя чистую ткань и специальный бальзам, который лёг холодным облегчением на её повреждённую кожу. Каждый его жест был исполнен внимательности и заботы: он знал, что каждая мелочь имеет значение в процессе исцеления. После того как он закончил с перевязкой, мейстер продолжал обработку ран слаженно и грациозно, словно выполняя рутинный ритуал. Он использовал свои знания, чтобы облегчить её страдания, и вскоре Бонна заметила, как боль утихает, а чувства становятся менее острыми. Закончив своё дело, он аккуратно положил небольшую склянку с снадобьем рядом с её подушкой — «Это поможет тебе восстанавливать силы и ускорит заживление», — коротко произнёс он, не отрывая взгляда от её лица. После этого мейстер тихо вышел из комнаты, оставив Бонну наедине с её мыслями. В комнате послышался легкий стук в дверь. Бонна повернула голову и увидела, как вошла взрослая служанка с подносом в руках. На нём был простой, но сытный ужин: несколько кусков хлеба, тарелка горячего супа и немного варёных овощей. Аромат еды напомнил ей о том, что она не ела несколько дней. Служанка осторожно поставила поднос на стол рядом с кроватью и развернулась, чтобы уйти. Несмотря на голод, Бонна почувствовала, как её пальцы стали болезненными и ослабленными от ранений. Она знала, что просто так не сможет нормально поесть. С тщанием и натяжкой девушка прикоснулась к хлебу, пытаясь отломить от него кусочек. Боль пронзила, когда девушка с трудом использовала повреждённые пальцы. Хотя ей было тяжело, она старалась не сдаваться и, наконец, смогла откусить маленький кусочек, наслаждаясь любым кусочком пищи. После хлеба она медленно взяла ложку и осторожно окунула её в суп. Каждое движение давалось ей с трудом, но, несмотря на это, она чувствовала, что силы возвращаются. Тёплый суп согревал её изнутри, помогая забыть о боли, и она могла сосредоточиться только на этом моменте. Когда Бонна закончила с едой, внутри возникло чувство удовлетворения. Она понимала, что восстановление требует времени и терпения, но сейчас, сытная и немного окрепшая, она готова была встретить следующий день. В то же время Эймонд, погруженный в собственные мысли, пытался выседеть на Совете. Зал был просторным и внушительным, оформленным в роскошном стиле, который только подчеркивал важность собрания. Высокие окна, украшенные тяжелыми шторами, пропускали немного света, создавая атмосферу торжественности и даже некоторого мрачного величия. В центре комнаты находился большой стол, вокруг которого располагались члены Совета — знатные лорды и важные советники, каждый из которых был погружён в обсуждение дел, касающихся королевства. История восшествия короля Эймонда на трон покрыта тайной и слухами, и, несмотря на множество версий, истинные события остаются неясными. Официальная версия, озвученная тогдашними советниками и благородными домами, гласила, что его старший брат Эйгон отрёкся от власти, передав корону Эймонду. Согласно этим данным, Эйгон, утомлённый неустанными хлопотами правления, решил, что его брат более достоин царствовать, и тихо уступил трон. Однако за этими словами скрывались дополнительные слои недопонимания и сплетен. На самом деле, никто точно не знал, отчего Эйгон пришёл к такому решению. Возможно, это была воля судьбы, или же влияние смутных воспоминаний о трагедиях прошлого, терзавших его ум. Эйгон всегда был полон противоречий и страстей, а в последние дни перед отречением его поведение стало ещё более непредсказуемым. Говорили, что король часто прибегал к алкоголю, чтобы заглушить тревоги и страхи, которые преследовали его. Под затуманенным от выпивки разумом он принял решение, которое обернулось роковым для него. Невозможно было понять, что именно произошло в эти последние часы, когда он, возможно, чувствовал себя брошенным и покинутым. В итоге, запутавшись в собственных мыслях, он, по слухам, сам добавил яд в своё вино, не осознавая последствий. Когда новость о его смерти достигла народа, многие остались в недоуменим. Одни говорили о несчастном случае, другие шептались о предательстве и заговоре, а некоторые даже считали, что это была расплата за его грехи. Эймонду, тем не менее, не оставалось ничего другого, как взять на себя бремя короны. Получив в наследство не только титул, но и глубокие расколы в королевстве, он вынужден был вести свой народ в смутное время, полное подозрений и недовольств. С одной стороны от короля сидела женщина с темными волосами. Её острые черты лица придавали ей вид строгой уверенности, а холодный взгляд мог бы заставить любого усомниться в своих силах. Легкая улыбка, играющая на её губах, казалась высокомерной, как будто она уже знала исход предстоящих обсуждений. В той женщине ощущалась мощь, но и неизменно какое-то неуловимое напряжение, как у хищника, готовящегося к нападению. В королевских покоях и между высшими слоями знати часто шептались о том, что Алис Риверс, известная своей проницательностью и хитроумием, была любовницей короля Эймонда. Занимая важную должность мастера над монетой в Совете, она управляла финансами королевства с умом и осторожностью, но её личная жизнь вызывала не меньшее внимание, чем политические интриги. Слухи о её романе с королём не прекращались, и многие уверены были, что их связь превышала границы обычной симпатии. Говорили, что Алис и Эймонд встречались в уединённых местах, делясь не только любовью, но и тайными планами, которые могли изменить будущее королевства. Некоторые даже утверждали, что Эймонд подкупал придворных, чтобы скрыть их отношения под покровом тайны. На фоне этих сплетен возникли другие, более шокирующие. Ходили слухи, что Алис понесла от короля, но ребёнок умер ещё в младенчестве, что добавляло интриг к её уже и без того сложной роли во дворе. Эта новость могла поставить под угрозу не только положение самой Алис, но и будущее династии, вызвав бурю недовольства среди тех, кто опасался, что король может предпочесть незаконного наследника. Многие придворные, ревнуя или завидуя, бросали камень в её огород, настаивая, что Алис использует свои связи с королём для манипуляции финансами и решения вопросов, касающихся государства. В то время как некоторые восхищались её хитростью и умением управлять ситуацией, другие считали её прямой угрозой для стабильности королевства, вызывая вопросы о том, насколько глубокими были её связи с Эймондом, и как это могло отразиться на положении короны. Но больше всего назначением Алис была недовольна уже почившая королева Алисента, когда-то обладавшая несомненным влиянием и властью. Но теперь она навсегда осталась лишь в воспоминаниях. С другой стороны короля сидела совсем другая женщина — её полная противоположность. У королевы были мягкие черты лица, а волосы отливали золотом, как солнце, проливающее свет на весенние цветы. Она сидела с лёгкой улыбкой, её взгляд был добрым и открытым, словно она излучала тепло и понимание. В её присутствии ощущалась нежность, и даже в напряженной обстановке она создавала атмосферу комфорта, будто призывая к миру и согласию. Королева Глория была истинным символом преданности и надежды для народа, и даже в самые тяжелые времена политической нестабильности оставалась предметом восхищения и обожания. Её искренняя забота о подданных, благородство и мудрость завоевали сердца даже самых искушенных критиков. Королева происходила из знатного рода Баратеонов, известного не только своими благородными титулами, но и упертостью и темпераментом. Однако, вопреки всем ожиданиям, её личность была совершенно иной. Глория отличалась удивительной спокойствием, мягкостью и умением находить компромиссы, что не раз вызывало удивление у придворных. Несмотря на свою родословную, которая обязывала её следовать традициям и манерам, Глория появилась на свет с особым даром — даром спокойствия. Никто не мог представить, что в её жилах действительно течёт кровь Баратеонов, поскольку она умела контролировать эмоции, искренне сопереживала другим и стремилась к гармонии. Во дворце ходили слухи, что именно благодаря её утончённому подходу и мудрости удаётся сдерживать гнев короля, который, как известно, имел репутацию вспыльчивого и непредсказуемого правителя. Глория предлагала ему советы и решения в напряжённых ситуациях, умело направляя его энергию в более конструктивное русло. Она становилась его голосом разума. Её присутствие в королевстве было подобно тихому морю, которое умиротворяло ветры бушующего океана. Глория собирала вокруг себя тех, кто искал надежду и поддержку. Королева Глория, несмотря на все трудности, связанных с политической ситуацией, подарила королю трех замечательных детей — двух сыновей и дочь. Эти наследники стали гордостью и символом надежды для всего королевства. Во дворце бушевали слухи о напряженном соперничестве между Алис Риверс и королевой Глорией за сердце короля. В каждом закоулке, в каждом дворцовом зале шептали о том, как две эти яркие личности, обладая совершенно разными чертами, оспаривают любовь Его Величества. Алис Риверс, с её своенравным характером и хитрым умом, была прекрасным примером того, как обаяние и остроумие могут завоевать расположение. Её смех и искрометные шутки легко очаровывали короля, и она умело использовала это в своих интересах, стремясь занять особое место в его сердце. Королева Глория, с другой стороны, хотя и славилась добротой и великодушием, скрывала под своей улыбкой рёв ревности и страха. Её сердце, полное заботы и любви, начинало тускнеть под давлением конкуренции. Она не могла с лёгким сердцем наблюдать, как король погружается в очарование Алис, и это только усиливало её беспокойство. Глория металась между желанием быть хорошей супругой и стремлением защитить свои права, порождая в себе внутреннюю борьбу. Слухи об их соперничестве становились всё громче. Придворные с интересом обсуждали, кто из этих женщин сможет одержать верх: хитрая и своенравная Алис или добросердечная, но ревнивая Глория. Каждое новое появление Алис на королевских мероприятиях сотрясало королеву до глубины души, а её добрые деяния начинали восприниматься как способ скрыть нарастающее недовольство. Покойная королева Алисента, в последние дни своей жизни, терзавшаяся частыми приступами болезни, так же размышляла о судьбе, которая неумолимо приближалась к тому, что осталось от её семьи. В измученном сознании витали тяжелые мысли о том, что разгоравшиеся страсти вокруг короля способны уничтожить всё, что ей дорого. Алис Риверс, словно огнедышащий дракон, стремилась целиком и полностью овладеть королём, её амбиции были пронзительны и опасны, как остриё ножа. В её глазах горело такое стремление, что Алисента, даже находясь на грани потери рассудка, ясно видела, к чему это может привести. «Её жажда власти не знает границ», — шептала она себе, пока служанки сновали вокруг неё. Ревность королевы Глории, как всепроникающий дым, завуаливала все уголки замка. Каждый её взгляд на Алис Риверс был полон недовольства, и Алисента знала, что эта страсть будет только разгораться. «Когда пламя ненависти охватит их сердца, от Красного Замка не останется и камня на камне», — последнее, что произнесла Алисента перед тем, как её сердце издало последний болезненный удар о грудную клетку. Король Эймонд, словно погружённый в свой собственный мир, проявлял удивительное безразличие к вражде, разгорающейся между двумя женщинами, которые были готовы сражаться за его сердце. Глазами своего эгоизма и самодовольства он не желал видеть, как Глория и Алис плели свои интриги, борясь за внимание и любовь монарха. Возможно, его радость заключалась в том, что именно он стал предметом столь горячей борьбы. Сидя на троне, он радовался тому, что обе женщины, его законная супруга и предполагаемая любовница, проявляют страсть и преданность, которые он воспринимал как свидетельство своей власти и привлекательности. Каждое их противостояние наводило на него уверенность, но он не понимал, что эта борьба за его внимание может обернуться катастрофой. Эймонд, охваченный своей гордостью и самодовольством, явно старался не замечать натянутых улыбок и холодных взглядов, которыми обменивались женщины. В его сознании витала мысль о том, что такая борьба делает его особенным, что он стал центром их вселенной, но ему не хватало ясности, чтобы осознать, что под этой шелковой поверхностью скрываются глубокие раны и непримиримые противоречия. Эймонд наслаждался своей ролью триумфатора, вне зависимости от того, что на самом деле творится вокруг него. Когда принимал дары от одной и касался другой, он, казалось, был слеп к тому, что обе женщины вскоре могут взорваться под тяжестью своей ревности. Однако одно было очевидно: его равнодушие к вражде заставляло старые раны лишь углубляться, и в конечном счёте, он мог оказаться в центре бушующей бури, не зная никогда, что именно спровоцировало её. Бонну же не слишком волновали слухи о королевской чете — её интересовали гораздо более практичные вещи. Для неё королевские интриги представляли собой не более чем фон, на котором развивалась её собственная жизнь. Однако она понимала, что в мире, где каждая сплетня могла стать ключом к успеху или, напротив, к падению, важно быть в курсе событий. Поэтому, несмотря на своё равнодушие к личной жизни монарха, Бонна всегда старалась держать ухо востро, прислушиваясь к тому, что говорят на улице. На шумных рынках и в тёмных переулках, среди простых людей, которые порой казались ей более мудрыми, чем все заговорщики двора, Бонна ловила обрывки разговоров. Здесь, среди толпы, она могла улавливать нити информации, способные раскрыть новые возможности. Сплетни о королевской семье, предстоящих событиях и переменах в настроениях придворных служили ей не только источником развлечения, но и важным инструментом для маневрирования в своём собственном обществе. Каждое мнение, каждая шутка о короле и его окружении становились для неё частичками мозаики, из которой она собирала картину происходящего. Слухи, которые могли бы показаться незначительными для других, становились важнейшими подсказками, позволяя ей предугадывать, когда стоит действовать, а когда лучше оставить свои планы в тени. Таким образом, Бонна оставалась одной из самых проницательных наблюдательниц в своём окружении, умело сочетая лёгкое пренебрежение к королевским делам с готовностью использовать любую информацию, чтобы укрепить свои позиции и добиться своих целей. В мире, наполненном тёмными тайнами и коварными интригами, она знала: оставаться в неведении — это значит оказаться в губительном положении. Джейса политика всегда интересовала больше. Он обладал поразительным спокойствием, которое выделяло его на фоне окружающего хаоса. Парень проявлял удивительное мастерство, с лёгкостью налаживая контакты с людьми, быстро находя с ними общий язык. Каждая встреча, каждый разговор для него были как тщательно разыгранная партия в шахматы, где он мастерски продумывал свои ходы на несколько шагов вперёд. Однако события, которые он пережил в прошлом, оставили глубокий след на его душе. Несмотря на уверенное поведение, внутри него бушевали эмоции, которые он старался заглушить работой. Этой работой Джейс наполнял своё время, стремясь отвлечься от болезненных воспоминаний и потерь, которые все ещё преследовали его. Джейс часто казался тем, кто остался лишь тенью прежнего себя, человеком, который борется с внутренними демонами в тени своих собственных амбиций. Он часто становился голосом разума для Бонны, которая, в отличие от него, действовала всегда импульсивно и дерзко. Когда её горячая кровь толкала её на безрассудные поступки, Джейс умело превносил рассудительность в её планы, предлагая осторожные альтернативы и тактики, которые могли бы привести к успеху, не рискуя слишком многим. Ему удавалось быть её компасом в мире безумия вокруг, показывая, как важно иногда делать шаг назад, чтобы оценить ситуацию с холодной головой. Несмотря на свою лояльность и поддержку, Джейс всегда чувствовал тяжесть на душе, что его собственные внутренние битвы не позволяли ему по-настоящему радоваться успехам Бонны. Он знал, что её импульсивность может быть разрушительной, но это была та искра, которая и притягивала его к ней. В глубине души он надеялся, что однажды сможет примирить свои собственные демоны и, возможно, вернёт себе ту частичку себя, которую, увы, утратил. Талия изменилась намного сильнее, чем Бонна или Джейс. Если раньше она была той, кто мог развеселить компанию своими яркими историями и заразительным смехом, то теперь её мир стал тусклым и молчаливым. Она перестала рассказывать свои невероятные байки, которые когда-то собирали вокруг неё друзей, и её голос, прежде наполненный радостью, стал едва слышным шёпотом. Замкнувшись в своей скорби, Талия проводила большую часть времени в размышлениях, её мысли поглощали заботы о будущем. Она держалась только за детей, находя в них утешение и смысл, но даже в моменты радости их смеха она чувствовала себя в тени. Беспокойство о благополучии детей захватывало её разум так, что порой она забывала позаботиться о себе. Каждый их успех радовал её, но радость приносила и горечь — она понимала, что производит на них влияние, и внутренне переживала за то, как они справляются с тёмными сторонами жизни. Искорка в глазах Талии, когда-то яркая и жизнеутверждающая, угасла. Она утратила ту уверенность и искреннюю радость, которые так ярко светились в ней раньше. Её выражение лица стало более серьёзным, а улыбка, если и появлялась, то чаще выглядела как маска, скрывающая глубокую печаль. Чувство утраты стало частью её сущности, и каждое утро она просыпалась с надеждой, что день принесёт ей хотя бы каплю того тепла, которого не хватало так долго. Внутри всё ещё жила старая Талия, но её голос был подавлен надломленными мечтами и заботами о том, чтобы дети могли вырасти в мире, которого у неё самой не было. Стоя сейчас в тронном зале, Бонна не могла избавиться от навязчивой мысли о том, как остриё меча проникает в грудную клетку короля. Эта картина вертелась в её голове, словно кадр из архетипичного кошмара, где её рука вонзает оружие в сердце врага. Она мечтала о мести, о том моменте, когда все её страхи и сомнения будут заглушены одним смелым действием. Но в то же время она понимала, что находится в невыгодном положении. Обещание, данное ему, связывало её, как цепь, медленно, но верно сжимая свободу. Она пообещала выполнить его условия, и это слово становилось её тюрьмой. Готовность поднять меч против Эймонда была обременена не только страхом, но и честным обещанием — словом, которое могло спасти или погубить. Как бы сильно ей хотелось сорваться с места и покончить с этой мучительной игрой власти, разум подавлял импульсы, призывая терпение и рассудительность. Если она мечтала о мести, ей нужно было тщательно планировать свои шаги. Секрет был не в спонтанности, а в умении ждать подходящего момента. Эймонд окончательно выбил почву из-под ног, когда признался, что не раскрыл все условия сделки сразу. Просто выйти и публично сдаться, королю показалось мало. Это было словно удар ниже пояса — доверие, которое Бонна вложила в его слова, пошатнулось, и теперь она, по сути, оставалась одна на этом опасном поле. Её внутренний голос настаивал на том, что она знала потребности народа лучше всех: восстановить уверенность, успокоить страхи, принести надежду. Люди нуждались в ком-то, кто бы мог их услышать и понять. Бонна понимала, что её способности и знания могли помочь смягчить напряжение. Но как можно стать голосом народа, когда за спиной свершается нечто недоброе, а сама она не была готова к этому? Бонна стояла в полутени зала, её взгляд тщательно впивался в каждую деталь происходящего. Перед железным троном выстраивались люди — простые граждане, дворяне, даже несколько старейшин с иссечёнными временем лицами. Каждый из них, с трепетом и надеждой в голосе, высказывал свои пожелания, стремясь заручиться благословением короля. Словно в тени короны, на фоне подданных и их просьб, стоял десница — человек с холодными глазами, в которых не было ни капли сострадания. Каждый раз, когда кто-то из выступавших заканчивал свою речь, именно он окидывал его равнодушным взглядом и произносил ответ. Бонна ощутила, как злоба поднимается внутри неё, когда он отшвыривал их надежды, подавляя инициативы одним лишь своим тоном. Содержание его ответов начинало угнетать. Вместо того чтобы предлагать разумные решения или выслушивать предложения, он часто сводил все ораторские усилия к формулировкам, полным иронии и насмешки. "Не сейчас", "Это не в наших интересах", "На это нет средств". У каждого из этих заявлений был свой подтекст и явная пренебрежительность к нуждам простых людей. Бонна чувствовала, как растёт её раздражение, когда она слушала это. Эти люди пришли в этот зал в надежде, что их услышат, что их голоса будут иметь значение. А вместо этого они сталкиваются с ледяным безразличием. Презрительное отношение десницы, его привычка рассматривать бедствия простых людей как нечто смешное и малозначительное, вызывало у неё внутреннее волнение. Смысл происходящего угнетал её, и Бонна начала осознавать, сколько недовольства роилось в сердце. Она вела внутренний диалог, задавая себе вопрос, сможет ли она простить это лицемерие, сможет ли она остаться в тени, когда её собственное желание справедливости так настойчиво стучит в двери её сознания. Каждое слово десницы резало её, и она понимала, что этот спектакль отошёл от прежних надежд и стал настоящей карикатурой на то, каким должно быть правление. Когда вышел мужчина в возрасте на середину зала, в воздухе повисла напряженная тишина. Его плечи слегка сгорбились от тяжести одиночества, а на лице отпечатались морщины от пережитых невзгод и утрат. С дрожью в голосе он обратился к королю: – Ваше Величество, я остался совсем один. У меня нет детей, нет друзей, которые могли бы прийти на помощь. Мой дом стар и крыша никуда не годна. Каждый раз, когда идут дожди, вода заливает его… Я прошу вас, мне нужно хотя бы пару крепких парнишек, чтобы исправить это. Его слова звучали как крик души, искренний и полон надежды, но, как и прежде, десница холодно отреагировал. – У нас сейчас нет свободных людей, - произнес он с презрительной усмешкой, словно не слышал всей боли, заключенной в этих словах, – Приходите в следующий раз. Бонна наблюдала за этим унижением, её сердце наполнилось гневом и отчаянием. Мысли о том, как обычный человек стоит перед высокопреосвященными представителями власти, а ему негде укрыться от стихии, перевернули её внутренний мир. Бонна не могла больше молчать. – Это недопустимо! - её слова раздавались в тишине, отзываясь громким эхом, – Вы действительно не можете дать двух человек для починки крыши? На это не уйдёт и трёх дней, никто и не заметит отсутствия пары юношей! Все взгляды, ранее устремленные на короля, теперь обратились к Бонне. Десница уставился на неё, недоумевая, а затем осуждающе поджал губы. Бонна продолжала, обращаясь уже напрямую к Эймонду: – Если Вы действительно хотите что-то исправить, то начните прямо сейчас, а не ждите, что это за Вас сделает кто-то другой! – Вы ничего не смыслите в государственных делах, милочка! - воскликнул десница, – Стал бы Его Величество отказывать, будь у нас свободные люди?! Взгляд Эймонда сменился странной заинтересованностью и Бонна могла поклясться, что его забавляла сложившаяся ситуация. – Есть ли среди вас плотники? - проигнорировав возглас мужчины, спросила у присутствующих Бонна. Несколько человек неуверенно подняли руки, – Вот и всё решение проблемы. Или у Вас и пары золотых не найдётся, чтобы заплатить людям за работу? Десница заскрипел зубами, но ничего Бонне так и не ответил. Прокашлялся, да продолжил принимать жалобы и просьбы от народа, что после недавней помощи старику все посматривали на Бонну в надежде, что та сможет помочь и им. Эльмо Талли, нынешний десница, всегда был мастером маневров, и в течение долгих лет активно играл в нейтралитет, стремясь сохранить свою власть и влияние в непредсказуемом мире, который вокруг него разросся. Изворотливый характер и умение подстраиваться под изменчивые политические ветра делали его идеальным игроком на шахматной доске королевского двора. Он знал, как ускользнуть от конфликтов, а когда дело доходило до настоящей угрозы, Эльмо умел выбирать сторону с расчётливостью и холодным блеском в глазах. Когда вооруженный конфликт между фракциями разгорелся с новой силой, его нерешительность стала превращаться в опасность, и тогда он принял решение: встать на сторону партии Зелёных. Этот шаг был не только продиктован его стремлением выжить, но и жаждой сохранить свои амбиции и влияние. На этом пути, однако, он заплатил высокую цену: ради своей безопасности он не побоялся пожертвовать самым дорогим — своим собственным сыном. Сын его, Кермит Талли, поддерживавший покойную сестру короля — Рейниру, всегда оставался верным своими убеждениями, даже когда положение дел нависло над ними тёмной тенью. Эльмо, однако, был готов на всё, чтобы остаться у власти, и поступок, на который он пошёл, был действительно змеевидным. Он предал своего сына, убив его, чтобы продемонстрировать свою преданность новой стороне и гарантировать своё собственное выживание на политической арене. Этот шаг, как и многие другие в его жизни, был тщательно продуман и, казалось, стал не просто предательством, но и актом стратегического расчёта. В конце концов Эльмо стал частью Малого Совета, но его искренности и человечности – как бы он ни старался это скрыть, – нигде не осталось. Его имя теперь вливалось в списки тех, о ком шептали с презрением: он стал символом предательства и беспринципности. Но короля это, по всей видимости, не сильно смущало. – Ваш десница либо слишком глуп, либо по-настоящему гениален, - удрученно сказала Бонна, когда осталась в тронном зале наедине с Эймондом. – Что навело тебя на такие мысли? - спросил король, подперев голову ладонью. – Невозможно в здравых уме и сознании принимать такие глупые решения. Лорд Талли должен понимать, что отказывая даже в самых малейших просьбах, он делает только хуже и подрывает веру людей в заинтересованность короны проблемами своего народа. – Он верой и правдой служит мне уже долгие годы, многие решения были приняты только по его настоянию. Эльмо поддержал меня одним из первых, когда корона перешла ко мне от покойного брата. – Значит я права и он не дурак. Мысли об Эльмо Талли не давали ей покоя. На первый взгляд, он производил впечатление опытного манипулятора, обладающего редким даром заключать сделки и располагать к себе людей. Но было что-то в его действиях, что заставляло девушку сомневаться. «Почему он действует именно так?» — терзала её эта мысль. Его решения часто заходили в противоречие с тем, что он ранее обещал. Её ум откликался на все подозрительные детали, которые складывались в несколько несостыковок. Бонна покачала головой. Каждый раз, когда она пыталась собрать разрозненные фрагменты в единое целое, картинки размывались, как будто тень накрывала её разум. – Хочешь сказать, что Эльмо играет против меня? – Не могу сказать наверняка, да и не моё это дело. У нас с Вами иной договор и в нём не сказано, что я должна выискивать в Вашем окружении предателей. – Если Эльмо в самом деле предал меня, то трудности будут и у тебя. – Поспорить с этим не могу, он уже доставляет проблем тем, что пропускает мои слова мимо ушей. Но проверять его на верность всё равно не моя задача, а Ваша. – Я просто отрублю ему голову и никакая проверка не понадобится, - заявил Эймонд, поднявшись со своего места и спустившись к Бонне. – Это сделать могу и я, если мне вернут Правосудие, - припомнила королю отнятый меч девушка, – Убьёте его без доказательств вины и проблем только прибавится. Выражение лица мужчины приняло некую недобрую искру, будто его голову посетила невероятной гениальности мысль. – Докажи или опровергни неверность Эльмо и я верну его тебе. – Что за новые условия Вы мне ставите? – Чтобы убрать Эльмо с должности десницы мне нужно или убедиться, что он предатель, или же подтвердить твои слова о том, что он действительно просто слишком глуп для роли моей правой руки. Это ведь твои слова, разве нет? – Да, мои, но я не собиралась решать Ваши проблемы! – Это теперь и твои проблемы, Бонна. Король ухмыльнулся, его губы изогнулись в уверенной и портящей настроение улыбке, когда он прошёл мимо Бонны. Этот мимолетный жест, полон скрытого смысла, оставил её с чувством беспокойства и неопределённости. Она наблюдала, как его фигура исчезает за дверью, и в этот момент картина замка вокруг неё резко изменилась. До этого её мысли были сосредоточены на народных делах — на нуждах простых людей, на том, как справиться с их бедами и осуществить обещания. Но теперь перед ней открывался новый, неподготовленный мир, полный коварных интриг и хитромудрых маневров. Бонна понимала, что ей предстоит не просто восстанавливать порядок в делах, которые были так долго запущены. Это было бы слишком просто. Красный Замок, с его роскошными залами и замысловатыми коридорами, таил в себе множество секретов. Бонна знала, что внутри этих стен действовали игроки, чьи интересы не просто пересекались, а противоречили друг другу. Каждый разговор, каждый обмен взглядами мог стать началом чего-то большего — или, наоборот, привести к падению. Внутри зародилось беспокойство: как ей сохранить свои убеждения и при этом суметь маневрировать среди стольких замыслов?