Ⅲ. Скудные откровения

В вихре события, скромно окутанном тенью предстоящей войны, Боррос Баратеон оказался на распутье, где каждый выбор мог бы обернуться как благом, так и трагедией. Гражданская война Таргариенов, расколовшая королевство, выдвигала на первый план лордов, как фишки на шахматной доске, и теперь каждый из них должен был решать, на чью сторону встанет. Когда Боррос, лорд Штормового Предела, принял решение поддержать «Зелёных», для окружающих это выглядело как шаг, которого никто не ожидал. Множество слухов витало в воздухе: кто-то говорил о его давних связях с этой фракцией, кто-то намекал на величие и силы, стоящие за его спиной. Но в действительности причины его выбора оставались невидимыми, как утренний туман, прячущий горизонты. Судя по всему, Боррос не был воодушевлён идеалами — для него это было не вопросом чести или верности. За колебаниями его решения скрывалась глубокая стратегическая выгода. Он заметил, что поддержка «Зелёных» предоставляет ему редкую возможность укрепить свои позиции, когда восточные ветры перемен всего лишь начинали дуть. В его глазах партия, полная амбиций и мощи, имела больше шансов занять ведущее место в будущем Вестероса. Слухи о Борросе витали по всем землям, как тёплый ветер, уносящий с собой вопросы и недоумения. Местные жители говорили, что он был точной копией своего отца: широкоплечий, с мужественным лицом, отягощённым мощным подбородком и ярко выраженными скулами. Глаза его, как и у отца, сияли решимостью, но за этой знакомой внешностью скрывалась другая сущность. Боррос, казалось, не унаследовал ни благородства, ни моральных принципов, которые были так ярко выражены в его отце, известном своей честью и верностью. Лорд Баратеон старший был символом чести, его имя произносилось с уважением, а поступки всегда находились на стороне справедливости. Но Боррос, несмотря на всю свою внешнюю схожесть и величественный статус, оказался преждевременно обременённым амбициями. В то время как его отец жертвовал собой ради справедливости, Боррос, озабоченный только своими собственными интересами, на деле стал антиподом своей фамилии. Когда Эймонд Таргариен, находясь ещё в статусе принца, посетил Штормовой Предел, мнения о том, как прошла эта встреча, сильно различались. Согласно первой версии событий, Боррос Баратеон встретил Эймонда с большим радушием. Он распахнул двери своего замка и устроил пышный прием в честь принца, демонстрируя гостеприимство и выдавая знаки расположения. Сторонники этой версии утверждали, что Боррос, осознавая важность союза с династией Таргариенов, был готов рассмотреть брак одной из своих дочерей с Эймондом как стратегически важный шаг для укрепления своего влияния и положения в Вестеросе. Эта версия акцентировала внимание на дружественной атмосфере и предстоящих возможностях, которые мог бы принести этот союз. Однако другие свидетели и хроникеры сообщали совсем другую историю. По их данным, в начале Боррос был насторожен и колебался, не желая отдавать одну из своих дочерей за Эймонда. Некоторые утверждали, что лорд Штормового Предела испытывал сомнения относительно намерений принца и опасался последствий такого альянса. В этой интерпретации Боррос выглядел как защитник интересов своей семьи, отказываясь спешить с принятием решения, даже несмотря на настойчивые уговоры. Таким образом, различия в описаниях встречи между двумя домами подчеркивают сложность и многослойность политических интриг того времени, где каждое событие могло вызвать совершенно разные реакции и трактовки в зависимости от угла зрения. Судя по деталям, которые становятся ясными при более глубоком рассмотрении событий, можно сделать вывод, что первой версии о радушном приеме Эймонда все же можно отдать предпочтение. В частности, укрепление этой версии поддерживает тот факт, что Боррос Баратеон активно расхваливал своих дочерей перед принцем. Этот аспект поведения Борроса свидетельствует о его намерении представить дочерей в наиболее привлекательном свете. Он мог демонстрировать их достоинства, умения и красоту, стараясь убедить Эймонда в их ценности как потенциальных невест. Если бы Боррос действительно испытывал сомнения по поводу брака с Таргариеном, то подобное восхваление выглядело бы неуместным и даже рискованным, поскольку отвлекло бы внимание от его собственных опасений. Более того, демонстрируя дочерей в таком свете, Боррос мог рассчитывать на то, что это вызовет одобрение и интерес со стороны Эймонда, что, в свою очередь, могло привести к более выгодным переговорам о союзе. Учитывая обстоятельства, это поведение выглядит как часть тщательно продуманной стратегии, направленной на заключение альянса, который мог бы увеличить влияние и безопасность его дома. Первая из дочерей, Кэсс, была представлена как та, что быстрее всех расцветет и сможет подарить Эймонду наследников. Боррос с гордостью подчеркивал, что её возраст делает её идеальной кандидаткой для союза с принцем. В его словах звучала уверенность, что именно Кэсс станет надежной опорой для продолжения династии Таргариенов. Флорис, в свою очередь, была представлена как самая красивая из дочерей. Отец расписывал её красоту, подчеркивая, что её привлекательность способна привлечь не только внимание принца, но и укрепить статус их семьи в глазах окружающих. В этом контексте его похвалы звучали как стратегический расчет — он знал, что красота Флорис может сыграть важную роль в заключении выгодного брака. Что касается Марис, Баратеон выдвинул её как самую умную из своих дочерей. Это представление вскрывало её умственные способности и образованность, и лорд Штормового Предела подчеркивал, что мудрость Марис может быть очень полезной в управлении и в политике, что повысит шансы их союза на успех и долгосрочность. Но Глория, самая любимая из дочерей Борроса, вызывала у него особые чувства. Он не хотел отдавать её ни за кого, включая Эймонда, и старался скрыть свои истинные намерения. Однако принц настоял на том, чтобы именно Глория стала его невестой. Его упорство, возможно, вдохновляло как уважение к этим чувствам Борроса, так и желание воспользоваться возможностью заключить союз с одним из наиболее выдающихся представителей дома Баратеонов. Глория Баратеон всегда выделялась на фоне своих сестер, обладая качествами, которые сделали её особенной в глазах как родных, так и окружающих. Она была тихой и скромной, предпочитала оставаться в тени более ярких и уверенных Кэсс и Флорис. Её молчаливая грация и умение слушать привлекали к ней людей, и, хотя она не всегда была в центре внимания, её присутствие ощущалось без слов. Глория проявляла учтивость и такт в общении, что делало её особенно приятной в глазах тех, кто её знал. Она всегда стремилась помочь другим, поддерживала своих сестер в их стремлениях и была верной дочерью, что не осталось незамеченным ни для Борроса, ни для всей семьи. Эта её деликатность и мягкость были высоко ценимы, особенно в контексте бурного и энергичного окружения Баратеонов. Еще одним важным аспектом, отличающим Глорию от её сестер, было её явное сходство с матерью. Это сходство, как внешнее, так и внутреннее, вероятно, вызывало у Борроса особые чувства. Он мог видеть в Глории черты своей покойной жены — её доброту, скромность и учтивость. Эта связь с матерью, скорее всего, и послужила причиной нежелания Борроса отдавать Глорию замуж, особенно за Эймонда. Для Борроса Глория была не просто дочерью, а живым воспоминанием о его прекрасной супруге. Он не хотел, чтобы она покинула семью, и время, проведенное вместе, стало для него важным способом сохранить связь с прошлым. Его опасения по поводу замужества Глории не были вызваны лишь желанием защитить её, но также и стремлением уберечь воспоминания о том, что было, и сохранить семью, как единое целое в непостоянном мире. По версии Грибка, которая, как известно, не отличалась достоверностью и подлинностью, перед тем как выбрать одну из сестёр в жены, Эймонд Таргариен, якобы, успел познать каждую из них на более интимном уровне. Грибок описывал, что Эймонд не только поцеловал всех сестёр, но и позволил себе более смелые прикосновения, что должно было подчеркнуть его полное отсутствие колебаний в выборе партнерши. Эти нарративы, вставленные в рассказ, создали вокруг его выбора атмосферу скандала и доброжелательной сплетни. Однако, стоит помнить, что Грибка нельзя считать надежным источником — его склонность выдумывать или преувеличивать детали ради сенсации ставила под сомнение все его утверждения. Его версии событий воспринимались как народные слухи и сплетни, призванные повысить интерес к истории Таргариенов, но не способные служить истинным отражением происходившего. Таким образом, несмотря на карикатурное изображение Эймонда, которое нарисовал Грибок, реальные мотивы его выбора оставались в тени, скрытые под слоем сомнительных слухов и домыслов. Свадьба Эймонда Таргариена и Глории Баратеон состоялась в спешке и с неким налетом таинственности сразу после его противостояния с Деймоном при Харренхолле. Это событие привлекло внимание двора и простых людей, однако само сражение было окутано слухами и недоумением. Достоверные факты о битве несколько затерялись в вихре сплетен и версий. У многих возникло ощущение, что Эймонд одержал победу не только благодаря своим боевым навыкам, но и благодаря неизвестным обстоятельствам, которые могли сыграть решающую роль. Одни утверждали, что у него были тайные союзники, другие говорили о том, что он использовал хитрость или даже магию Алис Риверс, чтобы одержать верх над Деймоном, который сам по себе был сильным врагом. На свадьбе произошло несколько сюрпризов, которые добавили ей ещё большей необычности и интриги. Одним из самых обсуждаемых моментов стало присутствие Алис Риверс, которую многие считали и считают до сих пор неофициальной фавориткой Эймонда. По слухам, именно она была приглашена на торжества и усажена рядом с молодым принцем, в то время как с другой стороны от него сидела его новоиспечённая жена. Это решение вызвало множество пересудов среди гостей. Участники свадьбы не могли не заметить, что такое соседство выглядело довольно провокационно. Алис добавила элемент интриги в уже и так напряжённую атмосферу церемонии. Многие считали это странным выбором, ведь присутствие фаворитки на свадьбе явно намекало на некую двойственность намерений Эймонда. Некоторые шептались, что этот жест был не случайным. Возможно, Эймонд, продемонстрировав свою власть и независимость, хотел показать всем, что его сердце не принадлежит только одной Глории, а его амбиции простираются гораздо дальше обычного супружеского союза. Другие полагали, что Алис могла играть ключевую роль в его планах по укреплению власти, и её влияние не следует недооценивать. Глория же, находясь между двумя сильными личностями, явно ощущала напряжение, однако сохраняла спокойствие и достоинство. Она постаралась не обращать внимания на шепоты вокруг, несмотря на ощущение, что её присутствие рядом с Эймондом не всегда было желанным. Напряжённые отношения между Глорией и Алис были очевидны, даже если обе женщины старались не показывать истинные чувства. Каждый их редкий разговор напоминал хрупкий баланс, на грани взрыва. Глория, обладая статусом и авторитетом, всегда старалась выглядеть уверенно. Однако её напряжённая улыбка и холодный взгляд отражали внутреннее противоречие: ей не нравилась сама мысль о том, что Алис находится в близости к Эймонду. Личная свита Глории была не только её защитой, но и символом власти. Они встречали Алис с прохладой и явным пренебрежением, игнорируя её попытки завести знакомства на приёмах. Никаких приветствий, лишь мимолётные взгляды и шёпоты за спиной. Алис, напротив, привлекала внимание как магнит, и в этой игре между ними свита играла важную роль, не допуская Алис в «кружок избранных». Однако сама Глория предпочитала удерживать маску спокойствия. Она знала, что любые её нелестные действия в отношении Алис могут быть истолкованы как проявление слабости. Поэтому Глория могла общаться с потенциальной любовницей Эймонда, стараясь выглядеть дружелюбной и открытой. В этих беседах она показывала свою дипломатию, ловко маневрируя между недовольством и вежливостью. Алис воспринимала такую манеру поведения Глории с настороженностью, но в то же время блестяще отвечала на её попытки поддержать видимость деликатного общения. Их взаимодействия напоминали трудный танец, где каждая старалась быть на шаг впереди, зная, что тень соперничества всегда будет их преследовать. Ситуация между Глорией и Алис обострялась не только из-за личной неприязни, но и благодаря распространяющимся слухам, согласно которым Алис была ведьмой, околдовавшей Эймонда. Эти сплетни как густой туман окутывали всё окружение, порождая недоверие и страх. Из уст в уста передавались страшилки о том, что Алис использует чёрную магию, чтобы заполучить сердце Эймонда и очистить его разум от других женщин. Глория, тщетно пытаясь сохранить свою репутацию и положение, находила в этих слухах как подтверждение своих опасений, так и дополнительный источник раздражения. Её страх перед возможностью потерять Эймонда уступал место ненависти к Алис, и каждый случайный взгляд или жест с её стороны воспринимался с неприязнью. Глория начала всё больше подозревать, что в повседневной жизни Алис скрывается что-то большее, чем просто харизматическая фигура, способная очаровать её возлюбленного. Алис, несмотря на скептическое отношение к слухам, не могла полностью игнорировать их влияние. Они добавляли ей непредсказуемости и загадочности, но и в то же время вызывали опасения. Каждое взаимодействие с Глорией и её свитой становилось испытанием на прочность. Эти слухи также разжигали конфликт. Глория чувствовала необходимость защищать свою территорию, в то время как Алис упорно пыталась подтвердить своё право находиться рядом с Эймондом. Каждая встреча между ними, напружиненная недоверием, становилась ещё более напряжённой благодаря этой новой динамике. При каждом упоминании о ведьмах Глория взглядывала на Алис с осуждением, а сама Алис, в свою очередь, лишь усмехалась в ответ на эти прямые и косвенные обвинения. Бонна часто бродила по улицам Королевской Гавани, ловила на лету разговоры аристократов, которые точно так же, как и облака, расплывались в воздухе, не оставляя следа. Каждый раз, подслушивая их пересуды на углу, она поражалась тому, насколько пустыми были их темы. Эти слухи действительно так были важны? «Ты слышала, как леди Эмма отказала сиру Вилсу на балу? Какой скандал!» — хихикала одна дама, поправляя свои перчатки. Бонна невольно задерживала шаг: зачем было устраивать шум из-за банальной драки гордынь? Она понимала, что для них это, возможно, была величайшая драма, но для неё это всё выглядело, как детские игры. На следующем углу она вновь наткнулась на разговор о новом модном наряде, который не то чтобы смущал всех, но просто не понимался. «Это просто ужасно, как можно носить такие цвета в этом сезоне?» — смеялась другая дама, и Бонна невольно прищёлкнула языком. «Более и думать не о чем?» — думала она. Для неё сияние души не имело ничего общего с бездушными тканями и трендами. Слухи о несостоявшихся свадьбах и финансовых скандалах также не обходили стороной. «Ты знаешь, что сир Артур едва успел расплатиться с долгами, как уже снова затеял дело с новым бизнесом?» — шептал кто-то. Бонне было непонятно, почему некоторые люди позволяли себе так легко терять благоразумие ради мимолетной выгоды или славы. Каждый такой разговор, который она подслушивала, был словно кусочек мозаики, собираемого ею в картинку её представления о высшем обществе. Она удивлялась, как взрослые люди могли так серьезно воспринимать такие мелочные вещи, упуская из виду настоящие проблемы. «Глупость», — шептала она сама себе, проходя мимо, стараясь не привлекать внимание. Сидя в полутьме библиотеки, окружённая стеллажами с книгами, Бонна бездумно перелистывала мемуары покойного септона Юстаса. Каждый лист, каждый абзац напоминал ей о жизни, которая текла в стенах замка, жизни, казавшейся ей абсолютно чуждой и непонятной. Словно она была незримо отделена от этих событий, этих судорог страсти и власти, которые рождали такие сильные эмоции у тех, кто жил тогда. Мемуары описывали короткий, но насыщенный миг правления Эйгона, второго сего имени, мрачные эпизоды, которые так и не оставили в её сердце никакого отклика. Она читала о смерти принцессы Рейниры и её детей, о трагедиях, которые потрясли королевский дом и стали основой для слухов и сплетен, но всё это казалось ей лишь далеким эхом, переливами звуков, потерянных в густом лесу времени. История, полная страсти и трагедии, не находила отклика в её душе, словно она была лишней, смотрящей на эти события через стеклянную стенку. Некоторые страницы были вырваны, оставляя за собой пустоту, и в этой пустоте Бонна ощущала отголоски таинственности. Что же произошло на тех потерянных страницах? Вопросы остались неотвеченными, как и сама Бонна в этой безмолвной библиотеке, где все переживания, радости и горести мира остались за пределами её меланхоличного уединения. Бонна переворачивала страницы, погружаясь в повествования о жизни и судьбе героев. Она внимательно старалась запомнить каждую деталь, каждую интригу, которая тут была раскрыта. Однако чем больше она читала, тем более странным казался один важный аспект: в этих мемуарах совершенно отсутствовали упоминания о ранних или подростковых годах Эймонда. Ей было трудно поверить, что такой значительный период формирования личности мог быть проигнорирован. В мемуарах красочно описывались события взросления Эймонда, его достижения и победы, но моменты его становления, первые шаги на пути к взрослой жизни, казались полностью вырезанными. Бонна не могла избавиться от ощущения, что этот пробел не случайный. Он наводил её на мысли о том, что кто-то мог попытаться скрыть детали, которые могли бы осветить истинную сущность Эймонда. Может быть, в его детстве были какие-то тайны или травмы, которые могли бы объяснить его дальнейшее поведение и выборы, но они были тщательно убраны за завесу молчания. Поднявшись, Бонна направилась вглубь библиотеки. Бесконечные ряды книг, каждая из которых хранила в себе тайны прошлого, казались ей бесконечным морем знании. Найдя том «Принцессы и Королевы», который она искала, девушка осторожно вытянула его с полки и устроилась за чтением в одном из уютных углов. Листая страницы, она погружалась в текст, взволнованная тем, что могла узнать. Первые главы увлекали, они были полны живописных описаний и ярких персонажей. Но вскоре Бонна заметила, что её интерес стал перемежаться с недоумением. Она чувствовала, как одно предложение за другим начинает вызывать ощущение странности, как будто каждая строка шила в истории неровные швы. Некоторые сцены показались ей знакомыми, но искажёнными; действия героев не укладывались в ту логику, которую она знала. Бонна продолжала листать страницы, и её выражение становилось всё более озабоченным. «Она писалась на основе трудов Юстаса, а такой бред оттуда просто невозможно вычленить.» В мемуарах септона Юстаса, написанных с явным пренебрежением к предыдущему правителю, король Эйгон II изображался как пьяница и простофиля, чьи действия дрейфовали между легкомысленным безразличием и откровенной некомпетентностью. Юстас не жалел выразительных деталей, на которых акцентировал внимание: бесполезные пиршества, бесконечные попойки в кругу сомнительных друзей и легкомысленные решения, которые в итоге оборачивались королевству большими бедствиями. Такой образ способствовал созданию в обществе мнения о том, что Эйгон был не просто плохим правителем, но человеком, не способным выполнять свои обязанности. С другой стороны, в «Принцессе и Королеве» Эйгон II предстал совершенно в другом свете. Здесь его характеризовали как благоразумного правителя, глубоко переживающего о судьбе своего королевства и своей покойной сестры Рейниры. В книге делался акцент на его любви к ней, подчеркивалось, как сильно её гибель повлияла на его поступки и решения. Он описывался как человек, который осознаёт свои ошибки и стремится к исправлению, чьи чувства были искренни, и кто, несмотря на внешние деспотичные налёты, обладал внутренней мудростью. Эти два совершенно различных образа Эйгона II вызывали у Бонны глубокую озабоченность. Как могла одна и та же историческая фигура быть представлена так радикально по-разному? Что стоит за этими различиями? Она поняла, что мнения о правителях, острая борьба за власть и личные амбиции авторов зачастую обуславливают такие отклонения. Одни писатели могли быть движимы желанием критиковать, в то время как другие — защитой и мифологизацией своего объекта. После нескольких минут неуверенного чтения она поняла, что снова сталкивается с несоответствиями. Это недоумение вызвало в ней настойчивое желание разобраться. Внутренний голос подсказывал ей, что следует копнуть ещё глубже. Закрыв книгу, Бонна глубоко вздохнула и решила, что этот разрыв в повествовании не должен остаться без ответа. Одним из самых больших препятствий на пути к истинному пониманию событий, связанных с королем Эйгоном II и его правлением, был тот факт, что многие свидетели тех драматических моментов уже давно ушли из жизни. Временные отрезки, отделяющие Бонну от событий, происходивших в недавнюю эпоху Эйгона, становились всё длиннее, и память о тех, кто мог бы рассказать свою версию событий, начинает бледнеть с каждым годом. Это создавало огромные пробелы в знаниях и порождало множество вопросов, на которые не оставалось ответов. Свидетели, которые могли бы дать честное свидетельство о событиях, их нравственном фоне и истинных мотивах отдельных личностей, могли бы пролить свет на многие неясности. Их голоса и воспоминания были бы особенно ценны, исчерпывающе описывая как политические интриги, так и личные драмы, что позволяло бы создать более целостную картину. Но с уходом свидетелей терялось и мнение народа, тот социальный контекст, который мог бы объяснить действия и решения Эйгона II, его родственников и противников. Кроме того, отсутствие этих голосов открывало двери для спекуляции и домыслов, позволяя как сторонникам, так и противникам Эйгона работать над своими версиями истории. Без ребуса личных суждений и эмоциональных переживаний, многие из которых могли бы смягчить жесткость критики или, наоборот, усилить её, правление Эйгона II оставалось жертвой интерпретаций, что усложняло стремление Бонны выйти на более глубокий уровень понимания. Когда Бонну вызвали в тронный зал, она почувствовала легкое волнение, но старалась не поддаваться панике. Её мысли метались от одного к другому, а желание сохранить и продолжить свои исследования тоже не покидало её. Она взглянула на полки, полные книг и древних свитков, и решила, что не может уйти, оставив так много ценных знаний позади. Бонна быстро сгребла несколько книг, которые считала наиболее важными для своих исследований. Мемуары, исторические хроники и редкие сборники писем — всё это было как нельзя кстати. Она знала, что, предстоящая встреча в тронном зале может затянуться, и если у неё будет возможность изучить эти тексты, это только сыграет на руку её подготовке. — Пожалуйста, отнесите это ко мне в комнату, — попросила она одного из слуг, протягивая ему охапку книг. Тронный зал встретил Бонну глухой тишиной, как будто сам воздух затаил дыхание в ожидании её появления. Огромные колонны, поддерживающие своды, казались стражами, охраняющими мрачную атмосферу, а свет, пробивающийся через высокие окна, придавал всему этому зловещее очарование. В центре зала, на широком троне, сидел Эймонд, откинувшись назад и изгибая губы в ленивой улыбке, что смотрелось крайне неуместно в таких величественных стенах. Собравшись с духом, Бонна сделала шаг вперёд и вынужденно поклонилась. — Ваше Величество, - произнесла она, сдерживая себя, чтобы не сказать никакой колкости, — Вы хотели меня видеть. Вид Эймонда вновь пробуждал в Бонне болезненные воспоминания, словно тёмная тень накрывала её разум. Его спокойное выражение лица, расслабленная поза на троне и ленивый взгляд, с которым он с интересом рассматривал её, вновь уводили её в те ужасные дни, проведённые вдали от света и свободы. Каждый раз, когда её взгляд пересекался с его, ей представлялись те мрачные, влажные стены темницы, где она испытывала неимоверные страдания, а его имя звучало, как заклинание, полное боли и унижения. — Стало интересно, чем ты занимаешься. — Тем, о чем вы меня и попросили. — Я не просил тебя сидеть днями напролёт за книгами. — И как тогда мне разбираться с вашими проблемами без изучения информации? — И что же ты успела узнать? - спросил король. — Пока ничего, что касалось бы порученного мне дела. Лучше позвольте взглянуть на отчётные бумаги. — Этим занимается леди Алис. Она моё доверенное лицо и проводить проверку нет необходимости. — Необходимость есть, - всё-таки настояла Бонна, — Или я знаю всё и делаю дело качественно, или я вообще ничего не знаю и не делаю. — Ты ставишь мне условия? — Да. Когда Бонна и Эймонд встретились взглядами, в воздухе повисло напряжение, будто между ними проскользнула искра. Бонна, стиснув зубы, старалась скрыть бурю эмоций, бушующую внутри неё. Гнев, страх и боль перемешивались в её глазах, как темные облака перед грозой. Она не могла забыть те страдания, которые причинил ей Эймонд, и это стало для неё непреодолимой преградой. Эймонд, напротив, смотрел на неё с холодным вызовом, его взгляд был полон самоуверенности и безразличия. Он словно испытывал её, наслаждаясь тем, как её внутренний мир потрясен его присутствием. — Ты должна понимать, что я не могу так просто доверить тебе эти бумаги. — Я не прошу лично мне их доверять. Пусть кто-то будет рядом, пока я изучаю записи. — С чего тебя так заинтересовали эти отчёты? — Как бы вам так объяснить.. Хорошо, смотрите, - начала Бонна, — Нельзя тратить средства из казны, не ведя средствам в ней учёт. Эймонд кивнул и девушка продолжила. — А средства эти должны быть чётко распределены, правильно ведь? Правильно. То есть, получается, что на определенные нужды есть такое же определенное количество золотых, которые должны быть на это утрачены. — И ты хочешь проверить, куда уходят деньги и правда ли написана в отчётах. — Именно. Я прожила на улицах Королевской Гавани достаточно, чтобы знать точно, тратились ли на людские проблемы и нужды деньги или нет. — Ещё не встречал бедняков, что так хорошо умели бы читать и считать. Где научилась? — Матушка научила. — И кто её этому обучил? — Мёртвые на вопросы не отвечают. Она вспомнила свою мать — женщину, которая редко проявляла к ней интерес и любовь. В детстве Бонна часто испытывала недоумение от холодного взгляда матери, от её сдержанности и дистанции, которые порой казались непреодолимыми. — Отец? — Его я знать не знаю. Бонна выросла, не зная своего отца. Образ мужчины, который мог бы её защитить и поддержать, оставался для неё чем-то эфемерным и недосягаемым. В её памяти не было ни лиц, ни воспоминаний — только тень безответного вопроса. В детстве, когда она терялась в своих мыслях, иногда слышала перешептывания соседей в селении, их тихие разговоры о том, кто мог бы быть её отцом. «От лорда, говорят, понесла», — доносились до неё фразы, полные осуждения и недовольства. Они шептались о том, как мать её работала в трактире, где собирались разные люди, среди которых были и богатые, и высокопоставленные. Некоторые соседки с завистью отмечали, что женщина могла бы иметь лучшую судьбу, если бы не этот необдуманный поступок. Бонна чувствовала легкую неловкость. Эти пересуды не давали маленькой Бонне покоя. Она часто задумывалась, каким мог быть её отец, и почему он не остался с ними. Стремление понять собственное происхождение заставляло её копаться в своих чувствах, пробуждая смешанные эмоции — от любопытства до горечи. — Так я смогу получить эти бумаги или нет? — Поговори об этом с леди Алис. — И зачем голову мне вопросами морочили, если сразу могли отправить к ней? — Хотелось услышать, как ты аргументируешь своё желание изучить учёт расходов. — Проверки мне устраиваете? — Развлекаюсь. Бонна с трудом сдерживала раздражение, когда сталкивалась с Эймондом. Его поведение было для неё настоящим испытанием. Он был немногословен, и порой казалось, что он говорит нечто важное, но вместо этого отвечал лаконичными фразами или просто молчал, оставляя её в недоумении. Бонна старалась понять его, стремилась к диалогу, но его холодная сдержанность только подогревала её желание врезать королю. Каждый раз, когда она пыталась изложить свои мысли или идеи, Эймонд с легкой усмешкой воспринимал старания, словно не замечая всей серьёзности её намерений. Её попытки сделать всё правильно, организовать дела и добиться успеха, вызывали у него лишь легкую улыбку. Это казалось ей почти издевательством — как будто он запечатлел её усилия в своем внутреннем театре и забавлялся, наблюдая, как она прыгает через обруч из собственных ожиданий. Бонна чувствовала, как её терпение истощается, и от этого внутреннего конфликта раздражение лишь нарастало. Её стремление к пониманию и взаимодействию сталкивалось с его равнодушием, и было трудно не заметить, как это вызывало у неё гнев. Она возмущалась, что кто-то может так беззаботно относиться к её стараниям и целям, будто они не имеют значения. — Идиот, - зашипела Бонна, развернувшись на носках. — Я не глухой. — Буду знать. Бонна смело шагала по богатым, но холодным коридорам замка, направляясь в покои Алис Риверс. Девушка злилась не то на Эймонда, не то на саму себя за то, что так легко повелась на его очевидную издевку. Когда она наконец достигла двери, глубокий вдох помог ей собраться с мыслями. Бонна постучала и, получив приглашение войти, оказалась в комнате, наполненной мягким светом и ароматом свежесрезанных цветов. Леди Алис сидела за письменным столом, её выразительное лицо было сосредоточено на работе с пером. Она подняла взгляд и приветствовала Бонну. — Леди Алис, - начала Бонна, — Я пришла с просьбой о книге учёта средств королевской казны. Мне нужно ознакомиться с данными, и я уверена, что эта информация поможет мне лучше понять... Но её слова прервались, когда леди Алис внимательнее посмотрела на неё. Сложив руки на столе, она покачала головой: — Бонна, я понимаю твою заинтересованность, но я не могу отдать тебе эту книгу. Это важные документы, и Его Величество не одобрит, если я передам их первой встречной. Бонна почувствовала, как внутри неё затеплилась агрессивная нотка. Она попыталась выразить свою просьбу настойчивее, но леди Алис была непреклонна. Бонна знала, что уважение к королевской власти — важная составляющая их мира, и это не было простым отказом, а вопросом доверия и ответственности. — Я ценю, что ты хочешь помочь, но моя обязанность — защищать интересы короны, - сдержанно сказала леди Алис, её тон звучал подозрительно издевальчески, — Не принимай это на свой счёт. Я уверена, что ты сможешь найти другую возможность, чтобы узнать о делах казны. — Его Величество разрешил мне просить у вас эту книгу. — Он разрешил только попросить, а вот отдавать её тебе или нет — решать мне. — То есть, хотите сказать, что не отдадите её мне? Алис кивнула и у Бонны задёргался глаз. — Проси письменное разрешение у Его Величества. Бонна шла по длинным коридорам замка, ощущая, как из последних сил держится на плаву. Её терпение было на исходе — в очередной раз ей приходилось бежать от тронного зала к покоям леди Алис. Каждая снова открытая дверь, каждый взгляд, полный недоумения, казались ей мучительной пыткой. Она чувствовала, как по спине пробегает дрожь раздражения, когда пыталась объяснить снова и снова, зачем ей нужны эти несчастные отчеты. И вот, после того как она наконец-то выбила нужную информацию, Бонна понеслась к Западному двору, где, как ей говорили, сейчас находился Эймонд. Бегать взад и вперед между этими местами стало для неё настоящим кошмаром. Каждая встреча с подчиненными или стражниками обернулась долгими объяснениями и ожиданиями, превращая её в марионетку, танцующую под дудку бюрократии. Как только она вновь перешагнула порог покоев леди Алис, ей стало всё труднее сдерживаться. Внутри разгоралось желание просто взять и врезаться головой в стену, чтобы выпустить тот гнев и недоумение, которые накапливались в ней с каждой пронзительной минутой. Мысли Бонны вечно крутились вокруг ненавистного положения, в котором она оказалась. Она чувствовала, как гнев и отчаяние переполняют её, но даже в этой буре эмоций девушка знала, что не имеет права сдаваться. Эймонд продолжал удерживать её друзей в подземелье, и мысль о том, что они страдают, была невыносимой. Каждую секунду она вспоминала их лица, их смех и поддержку, которые были ей так дороги. Они были рядом, когда ей было плохо, и теперь, когда они в опасности, она не могла просто выйти из игры. Бонна ненавидела, что оказалась в такой ситуации, но ещё сильнее её раздражал факт, что Эймонд использовал её друзей как разменную монету. Это было несправедливо. Мозг Бонны заполнялся планами и стратегиями, как спасти их. Она понимала, что должна действовать осторожно. Желание бежать от этой ситуации разбивалось о реальность, где на кону стояла жизнь тех, кто ей дорог. Эймонд мог быть сильным, но он недооценивал и силу Бонны. — Долго мне ещё выпрашивать у вас разрешение? Она наблюдала, как Эймонд ловко орудовал оружием, его движения были точными и грациозными, словно он танцевал под музыку невидимого оркестра. Каждый его удар, каждый поворот тела завораживал. Но вместе с восхищением в её душе росло и искушение. Бонна уже много раз представляла себе, как схватится за меч, почувствует его тяжесть в руках и наладит контакт со своей внутренней силой. Её пальцы невольно сжимались в кулаки, а мускулы напрягались от стремления участвовать, стать частью этой борьбы. Каждый раз, когда Эймонд наносил завершающий удар по воображаемому врагу, внутри неё разгоралось желание, которое трудно было скрыть. Но она сдерживалась. — Я его уже дал. — Тогда почему я всё ещё бегаю туда-сюда и никак не могу в глаза увидеть казённый учёт? — Это стоит спросить у тебя. Бонна уже представляла, как у неё в руках ломается мужская трахея, но всё же старалась себя сдерживать. — Просто скажите леди Алис, чтобы она отдала мне книгу, и я от вас отстану. Скоро солнце сядет, а я и присесть ни разу не присела. — Ты начинаешь мне надоедать. Это стало конечной. Бонна быстро схватилась за тренировочный меч, его холодная рукоять уверенно легла в её ладонь. Она выпрямилась, сердце заколотилось в унисон с восходящим приливом адреналина. Собравшись с мыслями, Бонна вытянула руку так, чтобы затупленное лезвие меча коснулось плеча Эймонда. — Чтобы я не надоедала, не надо было меня гонять как овцу по пастбищу, - произнесла она. Эймонд немного постоял, его внимание было приковано к Бонне. Взгляд его был налит живым интересом, а на губах появилась лукавая усмешка. Он присматривался к её уверенности, к тому, как она держала меч, словно собирая в себе всю решимость и смелость. И вот, в одно мгновение, его лицо озарилось игривой искоркой. Эймонд с силой и быстротой, не оставляючи времени на раздумья, сделал резкий выпад, направив меч в сторону Бонны. Девушка, инстинктивно почувствовав угрозу, моментально отреагировала, скользнув вбок, но её сердце уже забилось быстрее в ритме напряжения. Эймонд, заметив, как Бонна увернулась от его первого удара, не собирался замедляться. Его атака стала стремительной и неумолимой. Каждое новое движение было исполнено мощи и точности — он словно олицетворял стихию, обрушивающую свои силы на хрупкую преграду. Бонна была вынуждена принимать защитную позицию, её мысли метались, стараясь найти способ противостоять напору Эймонда. Каждый его выпад заставлял её увернуться, блокировать и контратаковать, но времени на контрмеру не оставалось. Она чувствовала, как растет напряжение, и как дыхание начинает учащаться. Меч Эймонда стремительно свистел в воздухе, отлетая от её с глухим звоном. Он не оставлял ей ни шанса на атаку: его удары следовали один за другим, без перерывов и с задержками между ними. Бонна изо всех сил старалась сохранить равновесие, её ноги двигались плавно, отступая на шаг назад, стараясь не попасть под его наступление. Каждый блок требовал концентрации и усилий, и с каждым новым рывком Эймонд становился все более настойчивым. Бонна знала, что на защиту уйдет все её внимание, но в глубине души горела искра решимости: рано или поздно она найдет возможность ответить. Она продолжала сражаться с этим напором, ожидая тот единственный момент, когда позволит себе перейти в наступление. Бонна отступала назад, её плечи были напряжены, а сердце колотилось в груди. Каждый шаг давался ей с трудом, но она не могла позволить себе остановиться. Вдруг, её нога наткнулась на скрытый под высокой травой камень. Она резко потеряла равновесие, и в ту же секунду поняла, что не сможет удержаться на ногах. Бонна споткнулась, и время, казалось, замедлилось — она увидела, как меч Эймонда с силой поднимается для удара, но не могла увернуться. С тяжёлым звуком она свалилась на землю, её тело прильнуло к холодной земле. При падении меч выпал из её рук. Дыхание сбилось, а адреналин стремительно покинул тело. Поднимая взгляд, она увидела Эймонда, который остановился на мгновение, а на губах его засияла улыбка. — Глупо бросаться на противника, что сильнее и умнее тебя. — Правда? Когда Эймонд развернулся, чтобы уйти, уверенный в своей победе, Бонна собрала все свои силы. Она знала, что это был её последний шанс. С усилием она вытянула ногу и резко ударила его по месту под коленом. Удар оказался очень точным. Эймонд, не ожидавший такой реакции, резко потерял равновесие. Его колено согнулось, и он не смог удержать себя. Бонна быстро дотянулась до меча, лежавшего рядом с ней на земле. Её руки дрожали от напряжения, но она смогла схватить его и уверенно поднять. В этот момент Эймонд, всё ещё в замешательстве от того, что произошло, лишь медленно осознавал ситуацию. Не упуская возможности, Бонна резко пихнула его плечом, и Эймонд, теряя равновесие, рухнул на спину. Она действовала стремительно, не позволяя ему собраться с мыслями. Залезая сверху, она уверенно прижала его к земле, её тело находилось над ним, полностью контролируя ситуацию. Бонна поднесла тупое лезвие к его шее, чувствуя его дрожащий дыхание. Улыбка коснулась её губ. — Книга, Ваше Величество. Мне нужна эта чёртова книга. Его звонкий, почти дерзкий смех эхом разнесся по окружающему пространству, создавая атмосферу, полную противоречий. Бонна, не ожидавшая такой реакции, скептически вскинула бровь. В её глазах читалось недоумение и лёгкая настороженность. Она не понимала, что именно его так веселит в этой серьезной ситуации. Мужской смех казался ей неуместным, словно он просто игнорировал реальность, в которой они оба оказались сейчас. — Вы.. серьёзно? - произнесла она с намеком на иронию. — Подумать только. Эймонд одним движением столкнул Бонну с себя. Она не успела среагировать, и, потеряв равновесие, оказалась на земле, оглушенная как физически, так и морально. — Займись уже чем-нибудь полезным и оставь уже эти финансы в покое, - произнес мужчина, поднявшись на ноги. — Но вы же разрешили! — Серьёзно поверила, что я могу доверить тебе такое дело? — Хотите сказать, что я бегала сегодня по всему замку.. Просто так? Вы в своём уме?! В этот раз король не ответил. Ушёл и более ни слова не произнес, оставив Бонну в невероятном смятении. Эймонд прекрасно отдавал себе отчет в том, почему ему не стоило доверять Бонне подобного рода документы. Она, хоть и была достаточно соображающей, всё ещё оставалась врагом, находящимся на его территории вынуждено. И всё же, Эймонд находил всё это очень даже забавным, особенно если вспомнить, как она активно пыталась его переубедить, демонстрируя свои знания и рациональные доводы. Сейчас он был готов доверить ей только присутствие на прошениях. Бонна обладала от природы лучшими способностями к общению: умела слушать, сопереживать и находить общий язык с разными людьми. А тот факт, что она сама жила среди простых людей смальства, только подтверждал, что она вполне могла помочь с проблемами и волнениями в обществе. Эймонд понимал, что её присутствие в процессе принятия решений может не только успокоить дух народа, но и создать ощущение, что их голоса услышаны. Он считал, что она может помочь ему сгладить углы между властью и общественностью, а также продемонстрировать, что королевская власть готова идти навстречу простым людям. Эймонд решил, что будет разумно привлечь Бонну к обсуждению прошений, которые ему поступали. Он надеялся, что её интуитивное понимание людских нужд и желаний поможет выработать более взвешенные решения, которые отражали бы интересы как народа, так и королевской власти. Это решение стало своего рода экспериментом для него: с одной стороны, он всё ещё испытывал сомнения, а с другой, создавая видимость такого доверия к ней, он создавал и возможность для изменения динамики в стране. Бонна, осознавая, что каждое её решение и шаг непосредственно влияют на судьбы людей, глубоко переживала за своих друзей, которых задержали в результате её же глупости. Она чувствовала на себе груз ответственности и понимала, что её действия могут помочь ускорить их освобождение. Именно поэтому Бонна стремилась закончить все дела как можно быстрее. Её мысли постоянно возвращались к друзьям, находящимся под арестом, и эта мотивация становилась всё более настойчивой. Она не могла оставаться в стороне, пока они страдали, и знала, что единственный способ помочь им — это влиять на решения, которые принимались королём и "глупым" десницей. Бонна была готова вложить все свои силы в разрешение спорных вопросов, чтобы продемонстрировать свою преданность и заботу о благополучии не только своих друзей, но и народа. Будучи в полном неведении относительно того, что происходит с Джейсом и Талией, Бонна волновалась только сильнее. Отсутствие информации о том, что происходит с ними, лишало её покоя. Все той же навязчивой мысли о том, как они могли страдать, могли быть неправомерно обвинены или находиться в опасной ситуации, не было конца. Бонна пыталась сосредоточиться на решении вопроса, который стоял перед ней, но это напряжение постоянно отвлекало её. Теперь, когда она приступила к работе над прошениями, внутри происходила борьба между желанием действовать ради народа и тревогой за судьбу Джейса и Талии. Её мысли не давали покоя, создавая образ их страданий, которые она не могла увидеть или предотвратить. Вся её работа казалась недостаточной, если она не могла спасти тех, кто был ей дорог. В тот момент, когда Бонна напряженно размышляла о судьбе своих друзей, она не могла знать, что Джейс уже мчится к Стене, находясь в седле с товарищем. «Коленопреклонённый» — это прекрасный постоялый двор, уютно расположенный в живописной излучине южного берега Красного Зубца в Речных землях. Это двухэтажное сооружение с нижним этажом, выполненным из прочного серого камня, производит впечатление надёжности и древности. Верхний этаж, украшенный побеленным деревом, добавляет зданию лёгкости и уюта, а грифельная крыша завершает гармоничный облик заведения. Вывеска гостиницы, хоть и поднатёртая временем, изображает коленопреклонённого короля, сложившего руки в жесте клятвы, что является данью памяти о великом событии — моменте, когда Король Севера Торрхен Старк преклонил колено перед Эйгоном Завоевателем. Эта символика привлекает внимание путников и местных жителей, возвращая их к важным страницам истории. Рядом с основным зданием находятся конюшня, где путники могут оставить своих лошадей, и тихая беседка, увитая зелёным плющом. Это место идеально подходит для отдыха и общения в тени, вдали от суеты дорог. «Коленопреклонённый» всегда славился своим отменным элем, который был любим как местными жителями, так и путешественниками. В заведении всегда рады угостить гостей свежепивным напитком, сваренным по традиционным рецептам. Именно здесь остановились Джейс и Рен. — Ты мутишь какую-то глупость, - начал Рен. — Глупость сейчас звучит из твоего рта, - ответил товарищу Джейс. — Правда, Джейс, ехать на Север было глупым решением. Кто нас там ждёт? Старк скинет нас со Стены сразу же, как только мы на неё ступим. — Ты его не знаешь. — А ты, получается, знаешь? — Тебе бы не о моих знакомствах переживать, а о том, как мы будем двигаться дальше. — Ну не знаю, - протянул Рен, вытянув ноги и сложив руки за головой, — Нам там даже остановиться негде. — В Винтерфелле нас примут. — Да с какой такой радости? Прям возьмут да примут? Не смеши! — Ну каков же идиот, - утомленно произнес Джейс, занеся руку для затрещины, от которой Рен умело увернулся. — Да что я такого спросил? Это же действительно глупо: рассчитывать, что Старки нас примут в Винтерфелле. Они там случайно перину уже не готовят, а? — Я сейчас тебе могилу приготовлю. Джейс был убеждён, что единственной вещью, способной обеспечить им благоприятный приём, было имя Сары Сноу. Она была не просто знакомой, а давней подругой, обладавшей неоспоримым авторитетом среди северян. Её доброта и искренность вызывали уважение, и Джейс надеялся, что это поможет ему и его спутникам в их непростом деле. Однако в его сознании не давали покоя слова Грибка — сплетника и придворного шута, известного своим извращенным восприятием действительности. По его версии, Сара когда-то была любовницей Джекейриса Велариона, а затем и его женой. Это утверждение, полное лжи и недоразумений, раздавалось в залах, где собирались слухи и сплетни, создавая вокруг Сары тень недоверия. Для Джейса это было невыносимым. Он знал, что их связи с Веларионом никогда не выходили за рамки дружбы. Мимо пронеслась девушка, несущая поднос с аппетитными блюдами и вином. Рен задержал на ней взгляд и чуть отклонился на стуле назад, едва не падая. Джейсу эта картина показалась одновременно забавной и глуповатой. — Не смотри так. Если ты свой цветочек хранишь для одной единственной, то это не значит, что так должен делать каждый. — Ты можешь молча под юбки женские заглядывать? — Не-а, какое тогда от этого удовольствие? — Какое от этого в принципе удовольствие? Джейс, несмотря на то что рос в неблагополучной семье, где проблемы с алкоголем и финансовыми трудностями были повседневной реальностью, сумел выстроить свою жизнь совершенно иначе. С самого детства он четко осознавал, что не хочет повторять ошибок приёмных родителей. Вместо того чтобы поддаваться унынию и отчаянию, Джейс принял решение не только противостоять своим обстоятельствам, но и стать лучшей версией самого себя. Он всегда стремился к самосовершенствованию. Джейс активно искал возможности для обучения. Его желание понять мир вокруг себя и себя в нем стало основой его жизненного пути. Он понимал, что знания дают ему силу и возможность изменить свою судьбу. Шторм старался делать всё правильно и заботился о людях вокруг него. Когда у его друзей возникали проблемы, Джейс всегда был рядом, поддерживая их и предлагая помощь. Он верил в важность честности и справедливости, и старался поступать так, как считал правильным, даже когда это было нелегко. — Скучный ты, Джейс, - цокнул товарищ. — Почему? Потому что не хочу девчонок стыдить? — Да они же тебе совсем и не интересны! — Интересны. Только не так, как тебе. — И как же тогда? — Как бы объяснить и донести это до твоего сухого разума.. Мне нравятся девушки, Рен, но я не хочу с ними просто спать. Я в этом не вижу никакого удовольствия. А вот жениться, завести детишек и жить семьёй — совсем другой разговор, - пояснил Джейс. — И вправду скучный. — Зато чист как белый лист, а на тебе уже вся столица расписалась. Ничего не чешется, случаем? — Я бы попросил! Расписывался только я, - довольно причмокнув, ответил Рен, — И на почерк мой, кстати, ещё никто не жаловался! — Действительно идиот. В то время как Джейс погружался в размышления о предстоящей поездке, в Красном Замке Бонна вновь вернулась в библиотеку. Её настроение было далеко от радужного — злоба и расстройство овладели ею после неудачного разговора, который оставил тяжёлый шлейф в её душе. Библиотека, служившая ей убежищем, теперь казалась местом, где можно было запутаться ещё глубже в своих мыслях. Она прошла между рядами высоких полок, мимо пыльных томов и забытых манускриптов. Секунды тянулись, а Бонна чувствовала, как отчаяние накатывается волнами. Как только она подошла к столу, её рука скользнула по холодной поверхности, отыскивая знакомые ощущения. Вздохнув, она села и, словно искала утешение в знаниях, вытянула несколько свитков. Скрип пера, когда она делала заметки, смешивался с шорохом страниц — всё это создавало атмосферу глубокой сосредоточенности. Но внутренний конфликт всё равно не отпускал её. Бонна продолжала переворачивать свитки, погружаясь в изучение, но в её голове всё ещё крутились мысли о том, что она не могла изменить, и о том, что её злоба лишь подчеркивала её уязвимость. Открытые страницы книг служили оправданием, позволяя быстротечно забыть о реальности, хотя зная в глубине души, что ни один свиток не сможет решить её внутренние терзания. Погружённая в изучение свитков, Бонна не заметила, как кто-то подошёл к ней со спины. Она была так сосредоточена на тексте, что мир вокруг постепенно стал для неё несущественным, а звуки библиотеки растворялись в тишине её мыслей. Однако внезапно, когда тепло дыхания другого человека коснулось её кожи, она ощутила лёгкое напряжение в воздухе. Обернувшись в панике, Бонна упала со стула, не удержав равновесие. Перед ней стояла девушка, с лёгким рыжеватым оттенком в волосах, который мягко мерцал на свету от свечей. Такая нежная цветовая гамма придавала ей почти эфемерный вид, контрастируя с мрачностью окружающих библиотечных стен. Девушка с чуть приподнятыми бровями смотрела на Бонну, в её глазах была смесь любопытства и веселья, как будто она была свидетелем какого-то шутливого представления. — Не знала, что здесь будет кто-то ещё, - произнесла незнакомка, помогая Бонна подняться. — Я тоже, - призналась Бонна. Бонна невольно задержала взгляд на девушке. В её чертах было что-то притягательное — мягкая форма скул, тонкие губы, а глаза, светящиеся теплом, казались живыми и искренними. Их цвет напоминал солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву в густом лесу, полные загадок и непредсказуемости. Каждая деталь её внешности словно излучала лёгкость и уверенность. Когда девушка чуть наклонила голову, Бонна заметила, как свет заиграл в её волосах, создавая мелодичный перелив, который отвлекал от повседневной серости библиотеки. Она словно светилась изнутри, и Бонна поймала себя на мысли, что хочет узнать, что скрывается за этой утончённой красотой и загадочностью. Неосознанно, Бонна опустила взгляд вниз, и её внимание невольно переместилось на женскую грудь, которая была едва прикрыта легким платьем. В этот момент краснота быстро переместилась ей на щеки, и она почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Такая близость подогревала и смущала её, заставляя внутренне метаться между желанием разглядеть всё до мелочей и неловким чувством нарушения границ. Бонна прокашлялась, пытаясь вернуть ощущение нормальности в ситуацию, но звук, который она произнесла, только усугубил её смятение. Быстрым движением она отвела взгляд, встретив первую попавшуюся вещь на столе: свиток, который она изучала ранее. — Я тут.. Читала. Зачиталась, задумалась. Интересно читать. Когда Бонна отвела взгляд, надеясь обрести спокойствие, её смущение невольно привлекло внимание девушки. Внезапно её смех раздался в тишине библиотеки, чистый и искренний, как звук колокольчиков в ясный день. Этот звук, словно сладкий мёд, растекался по воздуху и обволакивал Бонну, заставляя её сердце забиться чаще. Смех девушки был лёгким и мелодичным, и в нём не было ни капли насмешки. Напротив, он был полон доброты и теплоты, как будто она отлично понимала неловкость Бонны и даже находила её очаровательной. Это ощущение подняло настроение Бонны, заставляя её забыть о волнении и стыде. Бонна почувствовала, как в её груди что-то вспыхнуло, как будто ласковое прикосновение легкого ветерка. Она не могла удержаться от улыбки, глядя на эту незнакомку, и в её глазах зажглись искорки интереса. — Ты же Бонна, верно? - спросила незнакомка. — Она самая, - ответила девушка и почесала затылок, — А ты?.. — Зови меня Лори. — Лори, - повторила Бонна и имя это сладостной сахарной паутиной перекатилось на языке. Бонну не покидало странное чувство: девушка напротив выглядела отдалённо знакомой. Бонна пыталась уловить обрывки воспоминаний, но они ускользали, как песок сквозь пальцы. Имя также крутилось у неё на языке, будто она знала его, но не могла вспомнить, откуда оно. Это дополнительное ощущение странности лишь усиливало её растерянность. — Давно здесь сидишь? - девушка присела на свободны стул и пригласила Бонну присоединиться, что она и сделала. — Не особо. — А что читаешь? — Перечитываю записи септона Юстаса. Он так странно всё преподносит.. А что ты здесь делаешь? — Прячусь, - как ни в чем не бывало ответила Лори. — Прячешься? Это от кого же? - недоумевающе спросила Бонна. — Ото всех. — Странное место ты выбрала для пряток. — Более негде мне спрятаться. За дверью послышался шум — что-то громко стукнулось, и в воздухе раздались торопливые шаги. Бонна вздрогнула, отвлекшись от своих мыслей, а Лори быстро метнулась в сторону, скрывшись за книжной полкой. Дверь в библиотеку с треском отворилась, и внутрь ввалилась одна из обеспокоенных служанок. Её лицо было искажено тревогой, волосы выбились из аккуратной прически, а дыхание прерывалось от спешки. — Вы.. - выдохнула она, немного успокоилась, но глаза её все ещё метались в панике. — Вы не видели Её Величество? Бонна поднялась с места, внутренняя тревога подстёгивала её любопытство. Она метнула взгляд в сторону затаившейся девушки и вернула его обратно к служанке. — Нет, - ответила Бонна. — Да что ж это такое? Как же так можно!? Ещё попричитав, служанка покинула помещение, а Бонна недоумевающе глядела ей вслед, пока дверь за ней не закрылась. Девушка же вышла из-за стеллажа, за которым скрывалась. Не дождавшись вопросов, Лори шагнула к Бонне и крепко обняла её. Это движение было таким неожиданным, что Бонна даже не смогла сразу среагировать. Она осталась стоять, удивлённо распахнув глаза, не понимая, что именно происходит. — Спасибо, что не выдала, - произнесла девушка и подмигнула. Бонна стояла, словно прикованная к месту, и смотрела вслед уходящей за дверь Лори. В голове у неё царила путаница, а в груди нарастало чувство смешанного удивления и растерянности. Она пыталась собраться с мыслями, но слова как будто застряли в горле, не желая вырываться наружу. — Что-то я ничего не поняла. Бонна так и осталась стоять посреди библиотеки, пытаясь осознать, что это прямо сейчас было.