Вторник

На следующий день я иду в гимназию снова. Лучше походить еще пару дней. Так, на всякий случай. Обыкновенная мера предосторожности, не более. И в том, что я смотрю на свое лицо в зеркале дольше обычного, необычного ничего нет. Как и в самом лице – оно простое, не за что зацепиться. Наверное, поэтому она и не… Я выхожу из ванной и сталкиваюсь в дверях с Машей. Она недовольно щурится. Ну, вряд ли я успел сделать ей какую-то гадость сегодня. Кроме того, что родился ее братом, разумеется. Точнее, это она родилась моей сестрой, ведь она родилась позже, а я – раньше. Я старше. Мне все время приходится себе напоминать. Да и случилось это не сегодня, а тринадцать лет назад. Давно. Настолько давно, что тогда я еще не знал Регину. Я даже в школу не ходил, а Маша не ходила вообще. Потому что не умела. Сейчас она научилась – она способная, а вот я нет. Но сегодня я делаю успехи: шажки пока что несмелые, но в верном направлении – в гимназию. Кто знает, может, через пару недель, месяцев все станет иначе? На уроках я стану не гостем, а постояльцем… Хотя это вроде как одно и то же. А я не постоянный, не постоявший – я иду. Прямиком в гимназию. Зачем? Потому что так нужно. Потому что не хочу проблем. Только и всего. Если повторить это еще девяносто восемь раз, хлопнуть в ладоши, задержать дыхание на минуту, под подушкой ничего не окажется. Как и это – не окажется правдой. – Ты долго, – Маша старается быть взрослой, но дуется совсем как ребенок. – Нет, – улыбаюсь я, глядя на то, как ее лицо вытягивается. – Что значит нет? Ты! – Ты, кажется, в ванную собиралась? Если нет, я опять… Маша рычит и сердито хлопает дверью. Подростки. На кухне я беру тарелку, кладу туда остывшую яичницу. Мама уходит раньше, но все равно почти всегда готовит нам завтрак. Я наливаю чай, делаю себе бутерброд. Делаю его и Маше. Может, человек я и не очень, зато брат отличный. Таких еще поискать надо, зуб даю. Мудрости. Ее не жалко – бесполезная штука. Маша выходит из ванной, молча садится рядом и начинает есть. Но ее пустячная обида как обычно не длится долго, так что она спрашивает: – Ты что, в школу? – Ага, – просто отвечаю я. – М-м-м. У меня первым алгебра, – морщится она. – А у тебя? – Физра. Маша смотрит на меня так, будто я потерял последние крупицы уважения в ее глазах. Но нужно мыслить позитивно. Если они потеряны, значит, до этого все-таки существовали. Еще один плюс в мою копилку! Так, по рублю, по копеечке – глядишь, когда-нибудь насобирается на что-нибудь стоящее. – И ты… идешь? – Конечно я иду! – я делаю самый оскорбленный вид, на какой только способен. – Что за отношение к предмету? Маша, ты меня пугаешь! Между прочим, физкультура – это твое здоровье, твое будущее! Бери пример с меня. Вот я ответственно отношусь к таким вещам и не советую пропускать уроки, ясно? Осталось сказать это еще девяносто семь раз, и я почти поверю. – Эх вы, молодежь, так легкомысленно все воспринимаете… – Зато ты у нас старикашка, – фыркает Маша. – Эй, ты как со взрослыми разговариваешь! Совсем уже… Я замолкаю, потому что чувствую приближение беды. Так, как дикие беспомощные животные чувствуют природную катастрофу. Не само ее естество, а пока только знаки, предвестники ее наступления. Первым всегда становится чума – запах лекарств, болезни. Чума распространяется по воздуху, высасывает кислород, заменяет его на нечто кислое, густое и въедливое. Она сжирает все вокруг саранчой, губит порчей, уничтожает все новые и новые территории. Комната Маши захвачена – ей пришлось перебраться ко мне. Кто знает, сколько времени потребуется, чтобы выставить нас за дверь совсем? Следом за чумой – война. Она клокочет во мне яростью, грохочет бесконечными сражениями, оседает внутри тысячей несмертельных ран. Всегда болезненных, но никогда не… до конца. Голод подкрадывается его впалыми щеками, немощным телом, обедом, в очередной раз оставленным в унитазе рвотой. Последний всадник задерживается. Отец заходит на кухню. В ту же секунду я готовлюсь встать и выйти. Но медлю. Он с кряхтением пододвигает к себе стул, падает на него с наполовину стоном, наполовину хрипом, надолго разыгравшейся комедией в три акта. Акт первый: переезд в нашу квартиру. Она стала больше и лучше с тех пор, как мы все жили вместе. В этом и проблема. За хорошими вещами нужен особый присмотр – в них легко могут завестись вредители. Акт второй: ремиссия. Его показатели улучшаются, врачи говорят, что он идет на поправку. Я не то чтобы против. Возможно, по пути он уйдет от нас снова, когда станет совсем здоровым. Свалит, как и положено. Но пока что он остается здесь и выдавливает жалость, выжимает капли сочувствия, выискивает в каждом из нас чувство вины. Я глушу их в зачатке. Он не ведет себя так, когда никто не смотрит. Его представлению всегда требуются зрители. И тогда, в момент их появления, он делает вид, что является полноправным хозяином того, что ему не принадлежит. И никогда не будет. Акт третий: – Маш, чай. Ни доброго утра, ни приятного аппетита. Ни спасибо, ни пожалуйста. Ни одного волшебного слова. Это зря. Как известно, слова способны залечивать раны, спасать от бед, оберегать от зла. Слова способны возводить храмы, успокаивать молитвой, вселять в глупые сердца веру, надежду и… Они способны развязать войну. – Сделай себе сам. Отец переводит взгляд на меня, смотрит так, будто не понимает смысл сказанного. Пара долгих секунд, и его брови сходятся у переносицы – наконец дошло. – Богдан… – начинает он угрожающе. – Как ты разговариваешь с отцом. «Эй, ты как со взрослыми разговариваешь». Это мерзко. Фраза, брошенная пару минут назад с легкостью, становится тяжелой. Я как-то подрабатывал грузчиком – это череда ящиков и коробок, коробок, коробок и ящиков. Все вокруг становится примитивным, простым, квадратным. Особенно голова. Даже день становится оквадраченным, рамочным. Втискивается внутрь ящиков с коробками, коробок с ящиками, прячется под крышками, раскладывается на тележки, на штуки и килограммы, на почасовую оплату. Потом ты заканчиваешь работу и приходишь домой, потный и грязный. Наступает облегчение, но еще долго кажется, что чего-то не хватает, ощущается пустота в руках. Они обвисают плетьми, будто чужие. Ноет спина и плечи. И колени. Но тяжесть этих слов… Она другая – неподъемная. Это парадокс немогущества. Сможет ли Бог создать коробку, которую не сможет поднять? Сможет ли Бог создать коробку, которую смогу поднять я? Сможет ли Регина обратить на меня внимание. И… Это так неправильно – думать об этом сейчас. Тяжесть этих слов находится не в пыльной коробке с макаронами, а в черепной. Она не внешняя, а внутренняя. Не точечная, а всеобъемлющая. Она душит, давит, делает тело слабым. Это тяжесть лихорадки. Чума. И меня тошнит. – Я сделаю! – Маша вскакивает так резко, что стол с тихим всхлипом отодвигается. Чай в ее кружке плещется, встревоженный, и несколько капель выскакивает наружу. Она боится не отца, а ссоры. Поэтому я замолкаю, так ничего и не ответив. Я поднимаюсь вслед за Машей. Игнорирую чужой требовательный взгляд. Обращаюсь к ней, только к ней: – Ладно, я пошел. – Уже? – она разочарованно оборачивается. Может, просто не хочет оставаться с ним наедине. – Рано же. – В самый раз. Опаздывать нехорошо вообще-то. Нужно прийти заранее и подготовиться к уроку. Это очень важно! Осталось повторить это девяносто шесть раз. Всего девяносто шесть. Главное – ненароком не посмотреть на время. Вдруг пойму, что выхожу слишком рано. Такое уже не оправдать. За такое сажают без суда и следствия. – К физре-то? – Маша наверняка хочет, чтобы я остался. Но для нас всех будет лучше, если я уйду. Безопаснее. – Ну да. Нужно же переодеваться, забыла? – я глажу ее по голове. – А, точно… Неужели поверила? Маша улыбается – вымученно и слабо. Не улыбкой, а ее подобием, плохой репликой. Но я хороший брат, честное слово. Таких поискать – не найдешь. Так что рука моя скользит вниз по ее волосам, стягивает резинку с ее корявого хвостика. И я вкладываю ее в Машину ладонь прежде, чем она успевает все осознать. – Пока, – бросаю я ласково на прощание. – Богдан! – шипит она, хватаясь за распустившиеся волосы. – Ну ты что делаешь? Маша всегда сдерживается, когда рядом отец. Пускай. Мне все равно проще, когда она честно бесится, чем когда так бездарно делает вид, что все нормально. Я наконец выхожу из дома. Маша учится в другой школе, так что ждать ее нет смысла. В гимназии ей было сложно, поэтому ее перевели в обычную, общеобразовательную. Ей даже повезло – меньше нагрузки. Никакого знания о Регине. Она спасена от ее проклятия, пожирающего мозг, плоть и кровь. Я думаю, что самое время развернуться. Кто знает, будет ли такая возможность потом? Просто взять и уйти. Выкинуть из головы все ненужное, мешающее, мирское. Я смотрю в сторону остановки. К ней как раз едет нужная мне маршрутка. Пока она разворачивается, я успею добежать, сесть и поехать на работу. Что это, если не везение? Я выкидываю из головы все ненужное и иду в гимназию. На работе меня быть не должно. Я сам попросил о замене, сказал, что смогу только после уроков. Поэтому пойти в гимназию сейчас – единственное правильное решение. Девяносто пять раз. После этого у меня откроется третий глаз и способность говорить с высшими силами мира сего. Скорее бы. За пятнадцать минут пути мне без конца приходится идти на компромиссы с самим собой, так что это число сокращается вдвое. За то время, что я поднимаюсь на второй этаж, еще в три раза. Число плавится с каждым шагом, как ладан и мирра. Источает манящий аромат. Он кружит голову, оставляет после себя сладкое, запретное предвкушение – что будет, когда оно кончится? Я открываю дверь спортзала и понимаю, зачем пришел. За хорошими оценками и восстановлением своей репутации, конечно же. Еще пять. Регина меня не замечает. Это уже входит в привычку. Уж слишком она увлечена беседой с нашим физруком. Если ей так нравится слушать про здоровый образ жизни, то я могу не затыкаться об этом хоть до конца жизни. Так, чисто поддержать разговор. Я стараюсь идти тихо и медленно, потому что это невежливо – прерывать кого-то. А вежливость, безусловно, находится в списке моих положительных черт. Она располагается где-то на сотом месте между честностью и замечательным (от слова замечать) лицом. Не стоит пугаться столь невпечатляющих цифр. Просто их у меня уж поразительно много – этих положительных черт. Три. Именно поэтому я не мешаю, не вмешиваюсь. Причина вовсе не в том, что можно подслушать их диалог, поймать парочку ее фраз. Кусками, урывками, короткими секундами. Объект в своей природной среде – отличная возможность провести естественный эксперимент. Регина говорит мало, но со мной, я знаю, будет еще меньше. И я, нищий возле церкви, собираю мелочь. Куски, урывки и секунды. Нужно жить ими оставшееся время. Нужно растянуть их на подольше. Их нужно больше. Больше. Больше. Больше. Исключительно… в целях эксперимента. Один. Еще один раз. Самый последний шаг. Я убеждаю себя, что это всего лишь интерес. Желание раскусить, почему она такая. Ничего больше. И понимаю, что отсчет окончен. Третий глаз закрыт, но в награду я и правда получаю дар говорить. Я как русалочка наоборот. Мне дали голос, но забрали ноги. Теперь они меня не держат, и приходится парить над землей. – Нечасто увидишь Люцифера с освобождением от физры. Шах и мат, атеисты. Это чудо будет вам доказательством. Ее молчание будет карой за то, что смели усомниться в ее существовании. Обратиться в иную веру. Опровергать очевидное. – Бюрократия – дьявольская штука, – Регина смотрит на меня слишком мало, чтобы этого могло хватить. Александр Николаевич пытается вовлечь нас в разговор, и в общем-то я обожаю этого старичка, но только не сейчас, когда он мешает урвать мне те жалкие секунды наедине с ней. В зале появляется Ангелина. Она переодета, и до меня доходит полный смысл фразы «освобождение от физкультуры». Регина не будет заниматься. Это неожиданно расстраивает. Мне хочется видеть ее в спортивной форме. Она бы уравняла нас хотя бы наружно. Потому что Регина сегодня в другой одежде. Потому что носить одно и то же два дня подряд в их семье, видимо, расценивается как преступление. Потому что она идеальна. Одежда. Я имею в виду одежду. Я в своих вещах по акции из маркетплейсов чувствую себя нелепо. Я смотрю на Ангелину и вспоминаю, что никогда не испытывал той же неловкости рядом с ней. Наоборот, мне даже нравилось. Легкое ощущение превосходства за то, что мне не приходится переплачивать за чье-то имя на бренде. Независимость. Я чувствую, как Регина ломает приставку не. Ненароком, даже не заметив. Они так похожи. Они же близнецы, и я не могу не искать расхождений. Кропотливо. Как ювелир, которому нужно отличить драгоценность от подделки. Если толкнуть Ангелину – она не разобьется. Толкнешь Регину – разобьешься сам. И кто фальшивка? Тот, кто задает вопрос. Мне хватает смелости на то, чтобы заговорить с ней снова. Увести в сторону. – А ты сам что тут делаешь? – спрашивает Регина. – Не думала, что в привычки прогульщиков входит физра первым уроком. Это значит то, что она думала о моих привычках. Думала обо мне. И я хватаюсь за эту ложную надежду, выпиваю ее до дна. Она пьянит, вызывает головокружение. Мне так хорошо, что нужно больше. Больше. До тех пор, пока не станет плохо. Мне хочется оккупировать пространство в ее мыслях, занять собой. Хотя бы его частичку. – Вообще-то ты сама слышала: у меня сейчас немного натянутые отношения с директрисой, учителями… Со всеми, короче. Не хочется усугублять, – заученные за сегодня слова произносить уже привычно. Минус один. Становится холодно. Кровь стынет и замерзает. Наверное, поэтому пальцы едва меня слушаются. Я загибаю их в счете, просто чтобы она не заметила. Это как фокус. Нужно привлечь внимание к одному, чтобы отвлечь от другого. Регина тоже наверняка умеет их проворачивать. Она куда искуснее, раз я до сих пор не понял, от чего именно меня отвлекают. Зато очевидно как – собой. Проблема в том, что, даже разгадав эту ловушку, я все равно не сумею из нее выбраться. Может, не сильно-то и хочу. У них с сестрой мало внешних различий, но Ангелина никогда не попадала в фокус моего внимания сама по себе. Ни то, что она говорит, ни то, что она делает, не вызывает и сотой доли того, что возникает, когда я слышу одно лишь имя Регины. У них с сестрой мало внешних различий, но лицо Регины все равно кажется мне слишком, по-издевательски красивым. Это даже глупо. Такого не может быть. Но это не может быть смотрит на меня и ждет ответа. Мимику, жесты, которые они делят на двоих, Регина использует по-особенному. Такая же одежда выглядит на ней иначе. Она словно сшита на заказ, подогнана по ее фигуре до миллиметра. Она заставляет смотреть на нее. Она… Совершенство. И я не уверен, что имею в виду одежду. Она совершенство. И ничего человеческого в ней нет. Я заставляю себя положить руку на ее плечо, позволяю себе непозволительную близость. После такого меня должна ждать немедленная кара за богохульство. Но ничего не происходит. Регина даже не сбрасывает ее. По крайней мере, не сразу. Ее блузка мягкая и шелковистая. Возможно даже, что это настоящий шелк. Здесь, прямо под тканью. Мне хочется видеть ее без одежды. Это резкое желание кажется на удивление правильным. Иррациональным. Логичным. От этой мысли становится слишком горячо внутри. Нужно остудиться. Повезло, что Регина рядом. Что справится с этим лучше, чем холод ее взгляда? И я смотрю ей в глаза, но от этого огонь почему-то распаляется только сильнее. Я могу поклясться, что слышу, как нервы в этом костре потрескивают поленьями дров. Мне приходится уйти, чтобы не случилось пожара. В конце урока Александр Николаевич говорит нам о каких-то межклассных соревнованиях. Ничего не дающих. В субботу. Спрашивает, кто желает пойти. Ну да, конечно. Ангелина вызывается первой. И последней тоже. Тогда бедному физруку ничего не остается, кроме как обратиться к тяжелой артиллерии: – Ладно. Оценки я ваши в электронный журнал еще не выставлял. Скажем так, у некоторых появляются шансы убрать свои «энки». Не уверен, что это разрешено администрацией гимназии. Что ж, поэтому Александр Николаевич мне и нравится. Не слишком охотно руку поднимает Артем. Физрук вносит его в список, хотя можно ли назвать его списком, если там всего две фамилии, и обращается ко мне: – Богдан, а ты чего стоишь? У тебя прогулов как собак нерезаных. – Ну, даже не знаю, – тяну я для вида. – Да если бы ему было не все равно на прогулы, он бы не прогуливал, – закатывает глаза Ангелина. Возможно, потому что хочу, чтобы она оказалась неправа. Возможно, потому что у меня мелькает мысль, что она может взять с собой Регину. Пусть друг с другом они почти не контактируют, сама вероятность такого события заставляет меня… – Я пойду, – но это слишком подозрительно для меня, поэтому я доброжелательно, злонамеренно добавляю: – Если не засчитаете мне еще один пропуск авансом. Александр Николаевич качает головой неодобрительно, ненадолго задумывается. Я знаю, что он мне это простит. – Черт с тобой, – улыбается физрук, и тут же грозит мне пальцем. – Но только один. И никому ни слова. – А почему ему можно еще раз прогулять, а другим нет? – возмущается Артем. – Тебе, Никифоров, на уроки бы ходить, а не о прогулах думать. Все, тема закрыта. А вашей Вере Николаевне я передам, чтоб остальных тоже подключала, но уже без всяких поблажек. Ну, хоть у кого-то я в любимчиках. На следующих уроках это продолжается. Может, я думаю о ней просто по инерции. Может, за все эти годы тщетных рассуждений моя голова опустела, и в ней образовалась выемка размером с Регину. Может, когда я ее вижу, эта полость заполняется сама по себе, кем-то безупречно подходящим по форме. Раз уж я привык вычленять, цепляться за любую информацию о Регине, то мой мозг продолжает анализировать все, что с ней связано, чисто автоматически. Искать любые возможности… Она не то чтобы привлекает внимание. Наоборот, слишком старательно пытается его не привлечь: сутулится, избегает толпы, выбирает окраины, углы, потемки. Не знаю насчет других, но мой взгляд все равно безошибочно на ней застревает. Вязнет, как в болоте. Самое тупое, что мне это нравится. И зеленая тина, и нежные кувшинки, и то, что меня затягивает на самое дно. Регина ни с кем не разговаривает. Не отвечает на вопросы учителей, пока не спросят лично, хотя всегда знает ответ. Не поднимает руку. Ее голос тихий – легко не услышать. И когда Регине все-таки приходится открыть рот, неважно, на уроке или перемене, все вокруг нее затыкаются. С удивлением, неловкостью, жадной, изголодавшейся внимательностью – ничего не упустить. Слушают, соблюдая уважительную, неприкосновенную дистанцию. Слушают так, будто ее слово – закон. Ее присутствие – ночь, ласковый шепот в тишине. Молодец, но больше так никогда не делай. Все хорошо, с этих пор ко мне не приближайся. Присутствие Ангелины кричит. Она всегда в центре, напрямик. Так хочет попасть во все объективы сразу, что слепнет от вспышек фотокамер. Она на что угодно готова ради простой похвалы. Хорошо, но можно было лучше. Ангелина чуть ли не вскакивает с места, чтобы ответить на уроке. Показать, что она знает. Доказать, что лучше других. И я могу вести пальцем по строчкам заданного параграфа. В ее речи они целиком – фразы, предложения, абзацы. Когда отвечает Регина, я могу только удивляться. Она говорит по теме, но выстраивает материал по своему порядку, добавляет то, чего в учебнике нет. Учительница просит привести пример, и она задумывается, смотрит в окно, а потом составляет свой из того, что там видит. Из подручных средств, первого попавшегося ей на глаза объекта. И тогда до меня доходит – она вообще его не читала, этот тупой параграф. Наверное, это понимает и Ангелина, которая завистливо кривит губы. И учительница, которая ставит Регине высший балл. Одаривает высшей похвалой. В конце учебного дня они собираются и уходят по отдельности. Наверное, это странно для людей, которые живут под одной крышей. Ну, все же я уважаю право на неприкосновенность частной жизни, поэтому быстро теряю их обеих из виду. Точнее, я бы и рад следить дальше, но по пути то и дело встречаю своих знакомых, которые тормозят меня и как обычно спрашивают, куда я пропал в последние дни. До остановки я дохожу уже в одиночестве. Гордым его не назовешь, а вот надоедливо тихим, неожиданно раздражающим, жужжащим неподходящими мыслями в голове очень даже. Правда этот рой не пчел даже, ведь пчелы полезны – они делают мед, опыляют растения, без них экосистема рухнет, начнется продовольственный кризис, голод и вымирание… Нет, в моей голове нет ничего даже близкого. Там одна грязь, отходы, пестициды. Этот рой непонятных тварей молкнет – уморенный, уничтоженный, убитый – стоит мне на остановке увидеть Регину. Ты не оставишь меня в покое даже на минуту, да? Это расплата. Та самая кара за все совершенные грехи, за все несовершенные. Но которые хочется, так хочется согрешить. Как удачно, что она считает себя Сатаной. Чем больше их наберется, тем больше вероятность ей угодить, выторговать местечко рядом в преисподней. Сама же толкает на грех, сама же за него наказывает. Надо сказать, Регина очень независимая. Очень способная. – А Люцифер знает, что это остановка общественного транспорта? – спрашиваю я, потому что, серьезно, что ты тут делаешь? Наверное, я недооценил то, насколько все плохо у них с Ангелиной. Насколько все плохо вообще. По-моему, обычно близнецы близки друг с другом, как никто другой. С этими двумя что-то явно пошло не по плану. Интересно, их родители знают? Такое не заметит только слепой. И даже тогда у него все еще есть шансы уловить это в их разговоре, распознать в тишине отсутствующих слов. Тогда они должны быть в курсе. И как им в целом, нормально? Хотя, как знать, вдруг дома они не разлей вода? А это так, представление для школы. Притворство. Зачем? Ладно, бред. В этом нет смысла. Может, они решили ездить по отдельности тайком от родителей? Хорошо, тогда как насчет всего остального?.. Может, сегодня – просто исключение? Первый и последний раз. Может, у них разные дела, у каждой своя жизнь. А я слишком много думаю, слишком глубоко копаю. Так недалеко похоронить себя заживо. – Неужели? Я и не думала, что автобусы нужно ждать где-то в другом месте. То, как Регина мне отвечает, нравится мне почти так же сильно, как сам факт того, что она вообще мне отвечает. Она разговаривает со мной без напускной вежливости, без всяких соблюдений норм приличий. И я без понятия – хорошо это или плохо? Значит, ли это, что со мной ей проще, чем с другими? Или просто то, что меня хотят оттолкнуть, избавиться. Или потому и хотят, что… – Что, из личного лимузина выгнали? Вряд ли Регина поделится правдой со мной, я этого и не жду. Мне просто хочется проверить. Услышать, что она скажет теперь – переведет все в шутку или ответит грубостью. – Да нет, просто решила изучить низшие слои населения, – хотя ничего не мешает ее шутке быть грубой. В любом случае мой план успешен, но меня это не слишком радует. Неутешительный результат – доктор, сколько ему еще осталось? Надеюсь, немного. Регина не озвучивает ничего нового, но от нее эти слова оказываются неожиданно болезненными, ранящими, кровоточащими. Но я сам виноват. Снял бронежилет – готовься получить пулю. Она ставит меня на место, куда-то далеко-далеко от себя. На другой берег. Как быть, если не умеешь возводить мосты – только сжигать? Как быть, если умеешь тонуть, но не плавать? Как быть, если расстояние между нами – Вавилонская башня, и мы живем в разных мирах, говорим на разных языках, принадлежим разным верам. Она верит в науку, а я, похоже, отъявленный регинотеист. Она отрицает Бога – я ему поклоняюсь. Регина выглядит слишком неуместно здесь, на остановке. Это как украсть из Лувра статую Венеры и поставить ее в старом гараже. Странно и неправильно. Грязно даже. Наверное, другим людям все равно. Они не знают, кто она и почему. Они и не заметят, что что-то не так. Взгляд их не споткнется об это жуткое несоответствие. Обычная прохожая, обычная история, обычный день. Но я-то знаю, что Регина – это Регина. Не знаю только, что с этим знанием делать. Куда его засунуть, чтобы не жгло, не напоминало о себе, не заставляло думать, что… Что это странно и неправильно. Она не должна тут быть. Что она выглядит потерянно, одиноко. И это неудивительно, ведь сегодня всего лишь ее второй день после… После такого. Почему не Ангелина стоит здесь сейчас? Что это несправедливо. Что меня это не касается. Что я должен что-то сделать. Регина провела вполне четкую черту между нами. Через которую я вполне могу переступить. Я вообще через много чего переступить могу. Через принципы, через гордость, через обиду. Даже через свой страх. Кто знает, может, когда-нибудь мне за это воздастся? Может, когда-нибудь я смогу переступить порог ее дома, стать пороком в ее сердце. Пророком, предвещающим только хорошее. Может, это вообще судьба? Свела нас у директора, перед кабинетом математики, на этой обшарпанной остановке. Свела мои мысли в одной точке. Свела мышцы в ноющем предвкушении. Может, нам по пути? – Тебе какой автобус? Ведь так бывает у кого-то. Если это судьба, то никакие препятствия не имеют значения – они рушатся хлипкими картонными декорациями. Если это судьба, то незачем все отрицать, противиться неизбежному. Естественному. Нужно лишь принять и простить – главные заповеди регинотеизма. Нужно лишь плыть по течению, отдаться воле случая. Увидеть, к чему все приведет. Сейчас Регина назовет число, и если на колесе фортуны оно совпадет с моим… Все будет иначе. – Десятый, – говорит она. – Понятно, – говорю я. Понятно. А мне сорок восьмой. Что ж, мимо. Так бывает. Препятствия выстраиваются прямо перед носом, они из бетона и железа, гранита и иридия. Возводятся слишком высоко – не видно неба. Самое время противиться, отрицать все так, будто на меня собираются повесить сотню пожизненных. Посмертных. Нужно оттолкнуть, возненавидеть – главные заповеди регинотеизма. Нужно войти в воду, что плещется меж берегов, и не всплывать. Почему это происходит со мной? Почему с ней? Все это глупо – не к месту, не ко времени. Не ко мне. Но чисто теоретически, если сесть на десятый, то можно доехать до работы и на нем. Выйти раньше, еще пятнадцать минут пешком, но это не так уж и много, верно? Да и полезно. Сегодня день здорового образа жизни как-никак. Нужно соответствовать до конца. До самого конца. Так что когда десятый автобус приезжает, я чисто теоретически в него сажусь. Чисто теоретически еду с Региной. И… Чисто теоретически мне на судьбу плевать.

***

Мы разговариваем с Ангелиной не слишком долго. По идее мы должны обсудить Регину, вынести на повестку дня случившееся, перемыть косточки, промыть старые раны, как две старые подружки, у которых из общего осталось только прошлое. Регина – единственное связывающее нас звено. Больше ничего общего. Возможно, сейчас мы решили перестать делать вид, что это правда. Обходим произошедшее стороной. Не касаемся Регины и словом. – Зачем ты уволился? – спрашивает Ангелина. Вообще-то я и так собирался это сделать. Где-то на следующей неделе, но не смог устоять – слишком уж хорошая возможность подвернулась. А я не мог ее упустить, не устроить шоу. Вышло эффектно, пусть Ангелина этого и не признает. – Да так, – тяну я. Будет слишком тяжело объяснить ей мою скуку, так что я предпочитаю не объяснять ничего вообще. – Это же… не из-за нас? – Ангелина смотрит на меня напряженно, и мне даже становится ее жаль. Она так боится, что все разрушила. Но чтобы разрушать, хоть что-то должно остаться целым. А это точно не про нас. – Нет, – улыбаюсь я. Но вряд ли этого достаточно, чтобы ее успокоить, так что я перевожу на понятный ей язык: – Ну знаешь, условия труда так себе. График нестабильный, работы много… Про начальство лучше промолчу. Так-то я даже не вру. – Ладно, – кивает она все еще с недоверием, но чуточку расслабившись. Это уже достижение. Ну, мне всегда удавалось склонять к себе даже самые холодные горные вершины. С удобством располагаться даже в самых жарких уголках ада. – Мне нужно с тобой поговорить. – Так говори. – Не здесь, – вздыхает Ангелина и добавляет: – Не сейчас. – Почему? – я правда не понимаю, что мешает сделать это сейчас. Тем более для этого я даже освободил свое плотное расписание увольнением. И вот благодарность? – По-моему, сейчас не лучшее время, – она окидывает меня каким-то унизительно сочувствующим взглядом. Конечно же, Ангелина абсолютно ошибается, потому что здесь и сейчас я абсолютно готов обсуждать все, что угодно, любую вещь на свете – только спросите. Моей готовности позавидуют бабушкины пирожки прямо из духовки. Золотистая корочка, сочный и хрустящий? Ерунда. Посмотрите на Богдана – вот кто готов по-настоящему. Курсовые проекты посматривают на меня с завистью, студенты льют слезы по ночам, потому что они все не готовы! Нет-нет-нет. Цветочки не распускаются весной, медлят, не готовятся цвести. А я? Я цвету и пахну. Потому что я готов как никогда. Как никто другой. Сейчас самое время. Сейчас идти домой в обезличенные, обезрегиненные стены – пытка, худшее наказание. Чистый мазохизм. Но Ангелина слишком уж любит тянуть и раздумывать. Вряд ли получится ее переубедить, раз она вбила себе в голову мою неготовность. Ну, я и сам капельку, совсем немного устал. – Неужели? – Я тебе напишу. Давай встретимся где-нибудь и… – Когда-нибудь? – любезно подсказываю я. Ангелина смотрит на меня своим непроницаемым взглядом. Наверное, взвешивает все за и против. – Да, – по неведомой мне причине за в очередной раз перевешивают, и она от меня не отказывается. – Так что жди. – Чего? То есть ты просто назначишь время и место? Может, со мной сначала согласуешь? – вяло возмущаюсь я. – Может, у меня дела будут? – Какие могут быть дела у безработного? – припечатывает меня Ангелина. Штамп – негоден. К чему? Ну, этот вопрос уже достаточно обширный. Думаю, если спросить саму Ангелину, она подкинет поразительное количество вариантов. – Ладно, мне пора. Пока, – бросает Ангелина прежде, чем я успеваю объяснить ей, что у безработного человека, коим я теперь и являюсь, найдется достаточно дел – ей и не снилось. Еще и это «мне пора». Будто она сама может быть чем-то занята в вечер субботы. Смех да и только. Ангелина уходит по той же дороге, по которой я обычно хожу домой. Но, пожалуй, догонять ее после прощания будет достаточно неловко. Идти за ней – жутко. Так что я оглядываюсь. Здесь неподалеку открылся ресторанчик с грузинской кухней. Самое то, чтобы отметить увольнение и свою социальную бесполезность. Есть чем гордиться. Регине бы точно понравилось. Мой взгляд быстро цепляется за арку из шаров и новенькую вывеску. Я беру еду с собой, потому что у меня нет ни сил, ни желания смотреть на все эти мерзопакостные парочки, которым нужно было повылезать из своих нор именно в это время. Хватает и того, что мне приходится просидеть здесь пятнадцать минут в ожидании своего заказа. Меня охватывает чувство раздробленности, неполноценности. Словно потеряна деталь, без которой я больше не могу быть целостным. А деталь эта – где-то метр семьдесят ростом, со светлыми волосами, которые она теперь стрижет короче, с едва ли изменившимися чертами лица – вполне комфортно, полноценно ощущает себя и без меня. Скорее уж деталью стоит назвать меня. Я создан для механизма, которому не подхожу, которому не нужен, в котором я лишний. Ошибка производства. Когда Бог создавал меня, он отсыпал мне щепотку ума, горстку очарования и тонну гадости, перепутав с радостью, несомненно. Ну, и песчинку умения создавать отличные каламбуры. Я бы предпочел быть менее умным, очаровательным и гадостным, если бы это позволило мне быть с Региной. Но что-то мне подсказывает, что это так не работает. Что это никак не работает – быть с Региной. Еще одна причина уволиться. Я прихожу домой, выкладываю купленные контейнеры на стол, начинаю ужинать. Где-то в процессе получаю уведомление о том, что на канале Регины примерно через полчаса будет стрим. И я думаю – ого, сейчас? Ты видишь меня впервые за шесть лет, а спустя пару часов спокойно решаешь включить камеру и поболтать с сотнями подписчиков. Будто ничего и не было. Поделиться со мной не то что объяснениями, а хотя бы одним словом – нет, Богдан, ты просишь слишком много. Угомонись. Умерь потребности. Устраивать многочасовое шоу для людей, которых она никогда не видела и не увидит вживую, – это всегда пожалуйста. Это запросто. И я думаю – ну и плевать. Если ей плевать, то мне тоже. Мне даже больше плевать, чем ей. Мне настолько плевать, что этот стрим я даже смотреть не буду. Пусть делает там, что угодно. Хоть покажет новую главу комикса, хоть поделится своими самыми сокровенными секретами, хоть сообщит об… удалении канала, о том, что у вас, дорогие подписчики, целых пять минут на то, чтобы сохранить нужную вам информацию. А потом все. До свидания. Прощайте. Мне настолько плевать, что включаю я его не через полчаса, как обозначено, а на две минуты позднее. Вот насколько велико мое безразличие. Оно заполняет всю квартиру, не вмещается в нее. Его можно черпать ложками, стаканами, ведрами – не вычерпаешь. Таскать килограммами, километрами, комнатами – не унесешь. Мне настолько плевать, что даже так я прихожу немного раньше нее. Я смотрю на аватарку, которую сам же и нарисовал. Так давно, что уже не верю, что это было на самом деле. Регина поменяла все, что мы придумали с ней вместе. Кроме этого. Этот рисунок у нее везде, во всех соцсетях, разросшихся с того момента. По этому рисунку ее узнают другие люди. Этот рисунок она осознанно оставила, собственноручно ставила уже после того, как поставила на нас точку. Крест. Накрыла белым покрывалом, затолкала в гроб, закопала в землю с одним ей понятным – так нужно. Может, и не стоит далеко ходить, искать скрытые смыслы. Теперь рисунок ассоциируется с ней. Это символ бренда, его отличительная от других черта. Менять его попросту невыгодно. Но даже самые крупные компании время от времени делают ребрендинг. Может, у нее просто не было других вариантов. Может, ей было лень создавать что-то новое. Может, ей давно плевать, и рисунок этот ничего для нее значит. Ну, если ей плевать, то мне больше. Гораздо-гораздо больше. Мне настолько плевать, что я даже не помню, сохранился ли оригинал, нарисованный самой Региной, отданный мне жалкой подачкой, милостыней, вечной памятью. Мне настолько плевать, что я даже не помню, где он лежит – под третьей полкой книжного шкафа, в верхнем ящике, под старыми документами. Мне настолько плевать, что я не храню его в файле и не слежу за тем, чтобы он не помялся. Регина начинает стрим, и я думаю – ого. Ого. Она что, пьяная? Ладно, пьяная – слишком сильное слово. Вернее сказать, не совсем трезвая, как и ее новая подруга Рита. Новым я называю все, что произошло после точки. Все, что меня уже не касается. Или все же?.. Слишком внезапный, незапланированный стрим, алкоголь, Рита – все это именно сегодня. Происходящее уже слишком сложно оправдать обычным совпадением, случайным стечением обстоятельств. В чате все веселятся. Пьяная вечеринка им нравится. Все понимают – это особый случай. Вот только мне жутко видеть, как она поднимает бокал. Опустошает один за другим. У меня перед глазами выпускной вечер, последний день, когда мы виделись. Когда Регина решила, что падение с восьмого этажа куда привлекательнее, чем разговор со мной. Чем что-либо. У меня перед глазами праздник, шампанское и радость в глазах всех, но не Регины. Никогда не Регины. Сейчас я ее тоже не вижу. Не ведусь на уловки и шутки, не поддаюсь ложному ощущению счастья, охватывающего остальных. Не принимаю на веру ни единое слово. Полоска донатов медленно заполняется. И в ней – половина моей месячной зарплаты. Половина вставаний ранним утром, двенадцатичасовой рабочий день и усталое падение в кровать на ужин. Наверное, это я и имел в виду, когда говорил ей, что с ее возможностями, с ее способностями она может добиться чего угодно – стоит только захотеть. Что она может поменять все, как ей самой будет нужно. И она захотела. Сделала все даже без помощи родителей. Обошла нас всех. И не то чтобы я не рад за нее. Просто мне казалось… Я надеялся, что в этом «стоит захотеть», что в этом «будет нужно» найдется хотя бы маленькое – я много не займу, честно, только возьми с собой – местечко для меня. Но надежды оказались ложными. Так что я никогда ей не доначу, не пишу комментариев, сообщений. Это было бы нечестно по отношению к Регине. Это было бы нечестно по отношению к себе – общаться с ней под маской анонима, притворяться кем-то другим, только чтобы заполучить крупицу внимания. Делать вид, что я ничего не знаю. Ничего не было. По крайней мере, так было до сегодня. До того, как я встретил Регину в реальной жизни. До того, как они заговорили о той самой аватарке. Слишком интеллектуальная отсылка, которую способны понять только двое говорящих, только один из трехзначного количества зрителей. Если наши мысли сошлись в этом, тогда как насчет всего остального? Я был бы не против, если бы они пересеклись. Если бы пересеклись мы. Если бы все это оказалось правдой. Не сном, не фантазией, не миражом в сухой арктической пустыне. Реальностью – протяни руку и схватишь. Все, что происходит на экране моего телефона. Все это, кажется, самую малость, наверняка из-за меня. Эта мысль пьянит сильнее, чем вино, которое они распили на двоих. Эта мысль дарит полученную тайком, незаслуженную, простуженную и замерзшую, но такую сладкую надежду. Такую желанную. Такую дорогую. Представление заканчивается, так что я иду к книжному шкафу. Открываю верхний ящик под нижней полкой, просовываю руку вниз, под листы документов, ласково и осторожно касаюсь самого дна. Достаю оттуда уменьшенную, упрощенную версию Регины – единственное, что у меня осталось. Позволяю себе стянуть файл, обнажить бумагу, дотронуться до мягкой шершавости листка… Сейчас Регина рисует куда лучше, но этот рисунок… За время он и правда стал бесценным. Продать его – все равно что остаться в дураках. Ну, а я хоть и не гений, далеко не дурак. Особенно, когда реальность такая осязаемая, ощутимая, покалывает в кончиках пальцев появившимися возможностями. Нужно лишь протянуть руку, чтобы схватить. И я протягиваю.