Часть 2

Взмах изящной руки, и зажглись свечи, осветив уютную комнатку, скрытую от чужих глаз. Оранжевые тени заметались по атласным подушкам и покрывалам, заскользили по белоснежному гибкому телу, по украшенным ало-черными узорами ступням. – Подойди! Зов его госпожи проникал в самое сердце, струился в крови. Повинуясь, он приблизился и опустился на колени, склонив голову. – Сними рубашку, – сказала владычица его сердца, – медленно. Урфин Джюс взялся за пуговицы и одна за другой расстегнул их. Пальцы его немного дрожали, так что не сразу получилось расстегнуть последние. Рубашка упала на пушистые шкуры, устилающие пол. - Продолжай, – мурлыкнула хозяйка, – не торопись. Урфин разнял ремень и расстегнул пуговицы на штанах. С трудом подавив сладкую дрожь, он спустил их вниз и переступил через ворох ткани. Нагота не смущала его, скорее возбуждала. Но он с трудом сдерживал дрожь, не в силах смотреть в пронзительные черные глаза своей госпожи. – Подними голову, взгляни на меня, – велела она, приподнявшись на локте, – посмотри мне в глаза. Урфин подчинился, окунувшись в темную бездну её взгляда. Госпожа сделала приглашающий жест. Руки её были мягки и нежны, но тело – холодно, как мрамор. Она поцеловала его и сдвинулась к краю. Урфин знал, что это означает. Он лег на спину и вытянул руки и ноги. Почти сразу запястья и щиколотки захлестнули прочные шнуры, растянув до боли в суставах. Госпожа с улыбкой коснулась его соска, сжав острыми ногтями. Урфин хрипло вздохнул, неотрывно глядя на неё. Как она была прекрасна! Он готов был отдать весь мир за одну её улыбку, за одно касание. Потому и пошел к ней на службу, однажды увидев, как у лесного озера ослепительная красавица обернулась уродливой ведьмой. Столько времени прошло с тех пор! Гингема долго присматривалась к нему, проверяла, пока не удостоверилась в том, что Урфин знает о её тайне. – Ты хорошо служил мне, как мой заместитель, – сказала она в один из дней, когда он пришел пораньше, чтобы помочь по хозяйству, – послужишь теперь иначе… Урфин даже не представлял себе, как сладка может быть эта служба. Прикосновения и чары Гингемы дарили боль пополам с самым сильным наслаждением, какое он когда-либо испытывал в жизни. Она запрещала ему кричать, и он покорно глотал даже стоны, когда кнут вспахивал его тело до костей. А потом она вжимала его испоротой спиной в постель, поднимаясь и опускаясь на его бедрах, пока он не извергался в неё. И сейчас она с улыбкой на прекрасных губах оседлала его, отираясь своим мягким и нежным сокровенным местом о его ствол. Острые когти вспороли кожу на груди и животе. Урфин поморгал, чтобы стряхнуть слезы, выступившие от боли. – Иногда мне хочется запороть тебя насмерть, – усмехнулась Гингема, медленно опускаясь и вбирая его плоть в себя до предела, – а иногда – просто содрать с тебя кожу живьем. Ты стал моей дурной привычкой, Урфин. – Я в вашей воле, госпожа, – ответил он, стараясь говорить ровно, –я ваш… Легким движением пальцев она сотворила затычку у него во рту. Она поднималась и опускалась на нем, сжимая в себе до боли. Пальцы её скользили по телу, когти вспахивали плоть и кожу. А потом дикой, ни с чем несравнимой болью полоснуло грудь. Сквозь пелену слез Урфин видел, как разошлась кожа на его груди, и как тонкая нежная рука нырнула в грудную клетку. Ледяные пальцы стиснули судорожно пульсирующее сердце. Чудовищная боль пополам со столь же чудовищным наслаждением заставила Урфина прокусить губы. Он бился в агонии, слаще которой не было ничего. Он держался, сколько мог, и лишь когда его госпожа заметалась, дрожа и судорожно стискивая его в себе, он позволил своему сознанию уплыть во тьму. Урфин открыл глаза, молча содрогаясь от пережитого наслаждения. Сон был так реален, что на краткий миг он еще видел себя лежащим на постели в потайной комнатке, в пещере госпожи. Лишь спустя несколько долгих минут он сел на своей собственной грубой постели и запустил пальцы в лохматую шевелюру. – Что-то рано ты сегодня вскочил, – сварливо заметил Гуамоко, когда Джюс вышел из дома в едва сереющий сумрак раннего утра. –Кошмар приснился, – буркнул Урфин и пошел к ручью. Склонившись над прозрачной водой, он умылся и напился вдосталь, согнав остатки сна. Набрав воды в деревянное ведро, он поплелся обратно в дом, где его уже ждал окончательно проснувшийся филин. – Новость есть, – сказал Гуамоко, устроившись на спинке высокого стула, – птицы говорят, что в долине у старого замка с небес спустилось что-то странное, похожее на огромный летающий дом. Урфин плеснул воды в ковшик и поставил на печь. Затем разбил на сковороде, уже нагретой и смазанной маслом, несколько яиц, которые исправно поставляли ему добросердечные Жевуньи. Затем бросил в закипевшую воду щепоть Лунной травки, дающей остроту мыслей и бодрость. – Хотел бы я знать, что это за летающий дом, – говорил филин, переступая с ноги на ногу, ожидая, пока Урфин положит на его кусок лепешки яичницу, – и откуда он явился. Что-то ты сегодня на диво молчалив, Урфин. – Говоришь, летающий дом? – Урфин глотнул отвара, пытаясь поймать ускользающую мысль. Но не смог. Мысль увернулась и спряталась под напором другой, владевшей им с момента пробуждения. Проснувшись, он заметил, что подушка на постели слегка распоролась по краю. Отчего-то это взволновало, заставило задуматься о том, что никакие вещи не вечны. Пусть он и раньше чинил её, каждая починка приносила лишь временную отсрочку, и при мысли об этом болезненно сжималось сердце. Эта подушка была в числе вещей, которые он когда-то забрал из пещеры Гингемы. Он не сразу осознал её ценность. Но когда его госпожа явилась к нему во сне впервые, а потом снова и снова, он понял, какое сокровище попало ему в руки. Пусть его любимой хозяйки больше не было, но в подушке хранилась её память. И засыпая на ней, Урфин попадал снова во власть той, о ком грезил даже после того, как гибель Гингемы разлучила их. Приготовив завтрак, Урфин отправил филина по кой-каким делам в деревню Жевунов. На самом деле ему не так уж и нужны были волшебные удобрения, которые использовали обитатели Голубой Страны. Просто ему нужно было на время остаться одному. Вытащив красивую деревянную шкатулку с принадлежностями для шитья, он принялся подбирать нить по цвету. За прошедшие с момента гибели Гингемы двадцать лет он трижды штопал заветную подушку. И с каждым разом все тоньше и нежнее казалась ему алая ткань. Срок вещей, даже волшебных, все же короче жизни людской. Но пока есть возможность, та, что царила в его сердце, будет с ним. Пусть и только в снах.