1. Вечная тьма

      – Сама ведь знаешь, как это было, – мужчина захрипел, откашлялся, сплюнул на землю. – Сама всё видела. Хоть и мелкой, поди, была. Сколько тебе было – девять, десять?       Она молчала.       – Н-да, что и говорить, – продолжал он, не дождавшись ответа. – Херово всё с тех пор, и будет только хуже, помяни моё слово. Сама увидишь. Уже, вон… – он кивнул на вечно хмурое небо, затянутое низкими серыми тучами, которые висели над безжизненной землёй тяжёлым непроницаемым полотном. С ненавистью посмотрел на них, снова сплюнул, процедил пару ругательств. – Солнца не видим уже сколько лет.       С востока, из Выжженных пустошей, налетел свирепый холодный ветер. Завыл, поднял серую пыль, некогда бывшую плодородной землёй, заклубил. Налетел на двух путников, таких же неприметных и серых, как и пейзаж вокруг – насколько хватало глаз. Затрепал их изношенную, серую, забитую многолетней пылью одежду. Мужчина заворчал, поглубже укутался в старую рванину, которой был накрыт с головой. Лицо у него было серое, пыль въелась в морщины, избороздившие лицо. Заросший бородой, с запавшими щеками и глазами, он выглядел измождённым, но достаточно крепким. Рядом с ним на земле стоял старый потрёпанный мешок, забитый припасами. В руке, заскорузлой и жёсткой, он держал узловатую палку – её можно было использовать и как посох, и как оружие.       Снова налетел ветер, ещё сильнее и злей, чем первые порывы. Девушка, сидящая на камне, не шевельнулась. Её одежда тоже была серой, забитой пылью и поношенной, голову и плечи укутывал кусок плотной ткани. Лицо её пряталось глубоко в тени, и его не было видно. Ботинки на толстой подошве, со шнуровкой, охватывали её ноги, к колену была прислонена винтовка. Воронёная сталь глухо поблёскивала в тени низко висящих туч, и рука девушки в перчатках без пальцев удерживала винтовку легко и непринуждённо, словно та была ей игрушкой.       – Да-а… – протянул мужчина, глядя на горизонт. Тучи, тёмные, мрачные, захватили всё небо – только у горизонта слабо брезжила более светлая полоса. Казалось, они вот-вот прольются дождём – только когда шёл такой дождь, всё живое со всех ног спешило в укрытие, и кто не спрятался – тот был обречён на долгую и мучительную смерть. Вот уже восемь лет с неба не упало ни капли живительного дождя. Все доджи давным-давно стали кислотными.       – А всё эта сука, гореть бы ей в аду вечным пламенем! – внезапно взорвался он и зло сплюнул. – Жили, жили… Не предвещало ничего! А потом, одним днём – бабах! – и весь мир полетел к чертям! Настал чёртов Армагеддон, Апокалипсис чи как его там называют. Херак! – и нет вам Австралии! Херак – эта сука оказалась уже в Индии – нет вам Индии, всё нахер пошло ко дну! Говорят, земля стонала и раскалывалась, когда она шла, – он покачал головой. Глаза, широко раскрытые, невидяще уставились вдаль. – Вокруг всё рушилось при одном только её приближении, а она шла, и ничто в мире не было способно её остановить. Ни все армии мира, ни пули, ни вертолёты, ни танки, бьющие прямой наводкой – ничто. Говорят, глаза её пылали, и из глазниц вырывался настоящий огонь. Говорят, ей было достаточно взглянуть на кого-либо, и его тут же охватывало пламя. Сколько народу погибло, пока она шла от Индии к Европе! Миллионы. Повезло ещё, что не дошла… Говорят, её остановили только пять сильнейших армий мира, объединивших силы и вооружения. Говорят, бой шёл три дня и три ночи подряд. Земля раскалилась от взрывов и выстрелов орудий – столько там было огня, – а сколько солдат полегло, не считал никто. Десятки тысяч. За много километров было видно зарево… Но её остановили. На рассвете четвёртого дня она вдруг прекратила сопротивление, огонь, бушевавший вокруг неё и плавивший снаряды и пули, погас, земля перестала стонать, и она замерла, словно видя или слыша что-то, чего не видел и не слышал никто. Посмотрела в небо. А глаза у неё были ярко-голубые. И слёзы покатились из них. Да, говорю тебе, напоследок у неё из глаз покатились слёзы – словно она сожалела обо всём, что сделала. Так клялись и божились все выжившие в той бойне. Но эта сука не жалела никого, никому не верь, кто будет тебе это говорить. Если кого она в этот миг и жалела – так это своего монстра, из-за которого и начала уничтожать мир. И ещё – что не удалось уничтожить мир до конца. А бойцы начали поливать её пулями. То был настоящий свинцовый дождь – он изрешетил её на куски, и проклятая сука наконец сдохла. А в это время над горизонтом появился первый луч солнца. То был наш последний рассвет. Только мы этого ещё не знали.       Он замолк, переводя дыхание. Ветер унёсся вдаль, завывая где-то в другой части пустоши. Она лежала перед ними как на ладони – голая, сухая, мёртвая земля. Только пыль и камень, и валуны, и обломки скал, торчащие тут и там, как гнилые зубы. Только тусклый, безжизненный свет короткого свинцово-серого дня, под небом, навечно укутанным тучами. Нигде ни движения. Ни единого яркого пятна. Тусклый, серый, умерший мир. До горизонта.       – Да, её остановили. Но было уже слишком поздно. Во всём мире из-за неё проснулись вулканы, даже те, что спали уже сотни лет. Мало того, что мы попрощались с Австралией, Индией и миллионами людей оттуда, так вслед за вулканами по всему миру начались землетрясения, а потом нахлынули цунами и смыли то, что ещё осталось после вулканов и землетрясений. Ну, ты сама это помнишь. Коснулось всех – даже тех, кто думал, что их не коснётся. Бедствие накрыло всю планету. Многие острова после землетрясений ушли под воду, по всему миру образовались чудовищные разломы в земле, цунами и потоки лавы стёрли с лица Земли множество городов. Счёт шёл уже на сотни миллионов жизней, и погибших с каждым днём становилось всё больше. Потом наступило это, – он кивнул на низко висящие свинцово-серые тучи. – Вулканическая зима. Пепел от всех извержений повис в атмосфере, закрыл солнце, и мы не видим его уже много лет. А что тогда творилось в мире… Сама ведь помнишь. Люди озверели и начали убивать друг друга за банку консервов, машину, оставшуюся на ходу, уцелевший дом. Не жалели никого – ни стариков, ни даже детей. Мало кто выжил. А когда наконец всё успокоилось, перестало то и дело трясти землю и снова уснули вулканы… Оказалось, что выжили совсем немногие. А ещё оказалось, что они скоро начнут завидовать мёртвым.       Он широким жестом обвёл безжизненную серую пустошь, лежащую перед ними:       – Вот что нам осталось. Мёртвая земля. Пересохшие ручьи и реки, вымершие животные, погибшая зелень. Кислотные дожди и вулканическая зима длиной в восемь лет. И кости. От человечества остались только белые косточки, лежащие по пустоши тут и там. Кое-кто ещё возится, пытается выжить. И выживают же, ты глянь на них. Умудряются. Да только толку-то. Еды нет и с каждым днём становится всё меньше, последние источники воды пересыхают, по пустошам колесят банды, грабят и убивают всех, кого встретят, и надежды на то, что хоть что-нибудь хоть когда-нибудь переменится, нет. Земля умирает. И мы вместе с ней.       Молчание. И вой ветра где-то в отдалении. Низкие рваные края тёмных туч. Сгорбленные силуэты двух людей, сидящих так неподвижно, что их можно было принять за камни.       – А всё эта сука! – снова со злостью произнёс он. – Если бы не она, не было бы ничего этого. Жили бы, как жили. Всё было бы как раньше. Города, полные людей. Магазины. Летают самолёты и ездят автомобили. Есть вода и горит свет. Продуктов полные супермаркеты. Светит солнце. На улицах полно зелени. Есть работа, есть куда ходить развлекаться, жива семья. Так нет. Надо было этой суке… Говорят, она так из-за того, что убили это её чудовище. А я скажу так – надо было её саму грохнуть. Первой. Тогда ничего этого и не было бы. Ничего!       Она и на это не ответила. Сидела неподвижно и так молча, что казалась камнем. Он снова захрипел, откашлялся, сплюнул и хрипло заговорил:       – Ну, а тебе как повезло выжить? Мне вот чудом. Сам не понял до сих пор, как остался жив. А ты? Маленькая ведь тогда была, ясное дело… Такие первыми и гибли. Или помог кто?       Молчание стало вдруг таким густым и тяжёлым, что его можно было разрезать ножом. Его охватила безотчётная тревога – словно приближалось что-то, чему нельзя было противостоять. Краем зрения уловил какой-то непривычно яркий всполох. Он повернул голову – и обомлел. Девушка смотрела на него, повернув голову и вперив в него тяжёлый взгляд. Впервые показала лицо, хотя накидка по-прежнему укутывала её голову. Но даже не оно привлекало внимание в первый момент. А краски. Ослепительно яркие, таких уже не встретишь в наше время. Мир умер и стал серым. В нём не место ярким цветам.       Её волосы, выбившись из-под накидки, полыхали живым пламенем – таким ярким, что даже в хмурый день был отчётливо виден их цвет. Огненно-рыжие, почти красные. Ослепительные в полумраке и серости этого мира. Одна прядка, выбившись, развевалась на ветру, как знамя. Глаза. Изумрудно-зелёные и такие яркие, что казалось – они слабо светятся в вечных сумерках, или отражают дальний свет. Взгляд был прямой, немигающий и тяжёлый – от него становилось не по себе. Трудно было сказать, красива она или нет – черты её лица были правильны, но им недоставало мягкости, и было в её облике что-то пугающее. Черты лица были так остры, что казалось – о них можно порезаться. Прямой нос, высокие скулы и острый подбородок казались выточенными изо льда. Кожа у неё, в отличие от всех, кто восемь лет прожил без солнечного света, не была мертвенно-бледной – до синевы. Она была золотистой, словно девушка нашла где-то источник света и подолгу проводила там время. Словно её кожу покрывал летний загар, о котором все давным-давно забыли.       Он с минуту смотрел на неё, открыв рот, затем тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, сказал: «Тьфу!» и отвернулся. Она тоже отвернулась, опять надвинула на лицо накидку, стала смотреть, как вдали по пустоши холодный ветер, завывая, гоняет пыль, свивая её в смерчи.       – У тебя всё? – наконец подала она голос – впервые за долгое время. Голос у неё был такой же острый, как и черты лица – холодный и низкий, он резал словно клинок меча. Путник кивнул. Девушка встала одним движением, движения у неё были резкие и рваные, чётко выверенные – ни единого лишнего жеста. Было видно, что она великолепно владеет своим телом. Она была высокая и, не смотря на накидку, укутавшую всю верхнюю часть её фигуры – худая. Резким жестом закинула винтовку на плечо, наклонилась и подхватила один из мешков, второй ногой подвинула путнику.       – Ещё встретимся – я опять у тебя куплю. Обращайся.       Закинула мешок на другое плечо, развернулась и молча пошла прочь – на восток, туда, где у самого горизонта мрачные тучи уступали место слабому желтоватому свечению – там был просвет. Путник глядел ей вслед, глядел, как огненно-рыжая прядь (нет, таким ярким цветам не место в этом умирающем мире) развевается на свирепом холодном ветру. Девушка удалялась быстро и ни разу не оглянулась, шаг у неё был стремительный и резкий, как у робота. Она быстро растаяла на серой безжизненной равнине. Тогда он наклонился, открыл мешок, на который обменял почти все оставшиеся у него с прежних времён патроны. Ему патроны были не нужны – он брал другим: хитростью и умением не попадаться бороздящим пустоши бандам. А вот еда… На его лице проступила удовлетворённая ухмылка: девица не обманула. Полный мешок консервов, на некоторые даже не истёк срок годности. Конечно, он не наивный простак, не стал бы обменивать патроны непонятно на что, проверил товар девицы, прежде чем отдавать ей патроны, но ему хотелось снова взглянуть на еду. Да тут можно безбедно жить недели две, а то и три – при разумной экономии! Он как раз перейдёт Серую пустошь и на южном её краю, там, где когда-то было море, а теперь – огромная сухая яма, доберётся до одного из немногих выживших городов – как их сейчас называют, цитаделей. Там разживётся товаром и снова отправиться в рейс в пустоши. Их по пустошам много мыкается таких – одиночек и групп, искателей лучшей доли. Пожалуй, с этой девицей выгодно иметь дело. Он снова посмотрел ей вслед и вдруг понял, что понятия не имеет, как её искать. Он не спросил ни её имя, ни откуда у неё в наше время такая крутая винтовка. Ничего. Огненные волосы и изумрудные глаза всегда легко отыскать.       Она шла долго, сама не зная, сколько уже идёт. Пейзаж не менялся – всё та же пустошь, раскинувшаяся во все стороны, насколько хватает глаз, обломки скал и низко висящее серое небо. И только далеко-далеко, у самого горизонта – слабый проблеск: желтоватый свет, льющийся с неба. Не солнце. Конечно, не солнце. Но там туч меньше. И она шла туда. Просто, лишь бы идти.       Ещё часа через три далеко в пустоши по левую руку от неё появилось какое-то движение. Она замерла, прищурила глаза, потом сунула левую руку под накидку и извлекла оттуда бинокль. Приставила к глазам, взглянула. Деловито и спокойно убрала бинокль назад и сняла с плеча винтовку. Заняла позицию для стрельбы, упёрла приклад в плечо и взглянула уже через линзу оптического прицела.       В нескольких километрах от неё по пустоши мчалось нечто, окружённое вихрем поднятой пыли. В прицел ясно были видны быстро мелькающие четыре лапы, оскаленная морда и лысая кожа существа, на которой кое-где клоками росла серо-бурая шерсть. Палец девушки прижал спусковой крючок. Секунда – и грянул выстрел. Странное существо заскулило, споткнулось, покатилось кубарем, вытянулось на земле, издав тоскливый вой, и замерло. Девушка опустила винтовку, шёпотом произнесла число оставшихся патронов. Закинула винтовку за спину и на мгновение прищурила глаза, глядя туда, где осталось лежать странное существо. Восемь лет назад это мог быть волк, или шакал, или собака. Сбежал из зоопарка, мигрировал, одичал – кто теперь знает. Мир в его прежних границах давно перестал существовать, и название прежних стран и государств стали бессмысленны. Названия имели лишь пустоши. Их населяли такие вот странные существа. В катаклизмах, потрясших планету восемь лет назад – это называли теперь Апокалипсис – некоторые животные каким-то чудом уцелели. Одичав, попав под кислотные дожди и выпив отравленной воды, многие сходили с ума от боли и носились по пустошам, нападая на всех, кого видят. Некоторые целенаправленно охотились за человечиной. И поэтому она стреляла, не разбираясь, едва замечала движение. Её никогда не волновал вопрос: «А вдруг это люди?» Она осталась одна в тринадцать лет и с тех пор выживала, как могла – перебиваясь от группы к группе, голодая, сбегая от тех, кто хотел превратить её в рабыню, отращивая когти и зубы, теряя остатки веры в человечество и учась убивать. Если она видела в оптический прицел своей винтовки банды – то, не раздумывая, стреляла. В ней не было жалости. Не было ничего – только пустота. Если то были караваны, она их не трогала. Но сама никогда не приближалась к ним. Люди научили её сторониться их, и она давно уяснила – быть одной – значит, быть в безопасности. Значит выжить.