Глава 3. Скованные

      Уединённые цветы более активно теряют свой натуральный цвет, превращаясь в никому не нужную пыль. Лепестки, в коих ещё можно ощутить щепотку жизни, срываются. Бестактно вянут, сваливаются на подоконник. Теперь никогда они не вызовут чьей-либо улыбки, а мозг сотрёт данную мелочь, посчитав «это» неудачным воспоминанием. Зачем же забивать голову излишней чепухой? Слишком чудно, вовсе незачем. Людьми забываются их конечные слова, а вожделенный секрет ни до кого так и не доходит. Собственные языки ненароком попадают под зубы и, не осмыслив, кусают, продолжая заплетаться в недосказанных словах. Непрестанно что-то поглощают, казалось бы, желая проглотить. Пытаются сообразить как, чтобы сделать это, но ошибка эта совершенно провальная. Скорые похороны в воспоминаниях.       Кое-как умудряются уверить других в одной вещи: «бесполезная трата времени!». А ведь каждый по-своему, не отдающий чего-либо существенного личным убеждениям. Как ни крути, каждому из них предстоит принять только два исхода судьбы: либо смирение с текущими обстоятельствами, либо мгновенная гибель. Не они выбирают это, не им судить.       Меркнут молодые звёзды на ночном небе. А случается это всё вместе с тем ребёнком, что уже продолжительное время мечтает и загадывает о своём, кажется даже, скором будущем. И всё глядит на них со своего окна, не до конца осознавая. Раз и навсегда солнце гаснет. Безвозвратно единственное спасение теряют. Рушатся города, а время трёт вселенную в порошок. Никто не верит и пытается отмахнуться, это — бессмысленный детский лепет, созданный совсем ещё юнцами. Нелепо будет поверить в этот бред.       Всё закончится очень плохо, всё закончится просто ужасно. Бессмысленные, пугающие байки, больше не пугают, когда оказываешься частью столь ненавистной небылицы. Когда весь мрак вонзает в твоё нутро свои родные отточенные когти, а вечно голодные рты ужинают остатками рассудка, поглощая человеческую сущность до последней капли. Глубоко нечто движется, проникает в самое больное место сердца. Что-то преданно стучит, что-то дышит. Если необходимый орган присутствует — всё ещё страшное создание божества, не знающее себе равных. Плохо, прискорбно. В царстве тьмы никем не принято держать подобное при себе. Своё. Чужое, вероятно, можно. Никто не уточняет не интересующие их вещи, не читает текст, написанный мелким шрифтом. Никто не вникает в детали, которые им не интересны, не читает текст, написанный мелким шрифтом. Для них это как спасение, как план «нормальной» жизни. По крайней мере, так они это видят.       Завуалированно потрошат для людских очей, острыми когтями, напоминающими безобразные паучьи лапки, вонзаясь глубоко внутрь. Да так, что пронзают всю грудную клетку, а концы выходят из спины. Жертва всё давится и давится своей кровью, совсем немощна в том, чтобы сопротивляться. Глубоко зашедшее существо не выйдет из своих хором. Это вовсе не человек. Нельзя отвлечь, надавить на жалость, в конце концов оттолкнуть от себя, чего безумно так и тянет сделать. Нет ничего человеческого. Ни глаз, ни лица и ни даже ног. Тем более уж сердца.       Чьи-то голубые глаза всё смотрят с надеждой, а персиковые уста расплываются в лёгкой ухмылке. Лишь тогда, когда удаётся уловить совсем незнакомые руки из неопознанной тьмы, из губ вылетают слова о том, что всё будет хорошо. И они знают, что это правда, потому по-человечески верят. Все как один утверждают, что надобно держать серьёзное лицо в неподходящий для этого времени. Каждому человеку нужно верить в то, что может спасти в самый печальный момент бытия. Всегда необходима надежда. Людям нельзя не знать, что их лидеры контролируют ситуацию. Ведь тогда будет безоговорочная капитуляция.       Поспешные выводы, неправильно понятая информация. Подобное случается, это самая простая обыденность.       Всё это разрушается, калечится, гибнет.       Хрупкое ребро гнётся под чужим натиском. Непрекращающееся жужжание нестерпимо прессует, лишь единожды отличается от базовых ощущений, отскакивая от стенок черепной коробки. И всё эхом, с каждым разом всё невыносимее. Стоит в ушах постоянно. Утром, днём, вечером и даже глубокой ночью, когда хочется покоя. Требуется проявления хотя бы капельки человечности, которую вечно теряет на днях. Вероятно, ещё не утраченный самоконтроль отвергает всю ту неизведанность, которая может пролететь всего за пару секунд перед глазами, стоит лишь занести чёртов лом повыше. Дело за малым: врезать и применить для удара, как можно больше сильны. Не оставить крошечки даже от зуба. Раздробить весь череп, упорно повторяя одни и те же действия. Но не хочется. Это не страх и даже не сожаление. Что-то большее, что-то намного ужаснее.       Ими всеми принято подчиняться одним и тем же принципам: вымещай свою злость так, как нужно. Ограничение, созданное ещё человеческим сознанием — всего лишь глупая преграда. Так твердит он. А ему верят все.       Кажется, он с самого рождения одержим этими осами: совсем слепо решает сделать их смыслом жизни. Беспрекословно подчиняется каждому приказу, которое отдаёт некое «я» в голове. Довольно-таки быстро и очень даже ловко делает причиной своих первых убийств, ведь так желает сие нечто. Нет, это совсем не те шаблонные смерти о которых говорят по телевидению или в газетах, где зверски убивают очередного невинного жителя того или иного городишки. Такими же, как он сам, эти вещи признаны до боли скучными. Ни капли индивидуальности, а запоминающихся деталей в их действиях и подавно не существует. Мерзотно. У него одно необратимое желание: быть в центре тех историй, что ещё ближайшие лет двадцать будут ходить слухи и теории. Хочется невозможного опознания. В этом мире почти не остаётся того, что до сих пор может греть душу. Всего-навсего несколько вопросов, до сих пор хранящихся в его голове приносят веселье: «почему осы пожирают душу? За что? За какие такие грехи?». Из каждого угла начинают появляться, когда происходит убийство. В одно и то же время, но в разных местах. Невозможно назвать это чем-то плохим, если оно является частью тебя, твоего мозга. Неестественно, грубо, как и подобает монстру. Таковым он себя и считает.       Кажется, что парень, отдавший половину жизни на банальное руководство, находится в ярко-фиолетовом тумане вокруг него и его роя; словно в буре остаётся лишь с ними — немного обезумевший, но навсегда преданный. И его это красит.       Красивое, уже не поднимающееся тело, переливается, рассеивается вокруг земли, словно его там и нет, словно он — небольшой рельеф или игра света и тени, вызванная солнцем. До чего же чарующее создание.       Он, наверное, хуже него — этому бедному парню, который прячется и скоро станет частью своего роя из мелких букашек, Адам является смертью с косой, только немного по-привлекательнее — строгий костюм, падающие волосы на острые плечи. Наверное, какие-нибудь светлые. Он едва мог разобрать цвет шевелюры в этом тумане. Оставшийся кусок тела почти невозможно рассмотреть. Остаётся лишь гадать. При чём очень долго. Настолько, что придётся растягивать этот момент на целый час. Этого времени хватит им обоим.       Страх — естественность.       Белые перчатки осторожно водят по лицу «мёртвого» парня. Его искреннее желание собственной погибели так прекрасно выходит из уст, что были покрыты красными ожогами и шрамами. Но его точно разъест. Адам не позволит этой красоте так бесследно и некрасиво исчезнуть. Никогда. Всё будет так, как сказано людьми свыше.       Ведь он также пуст как и все его приспешники. Также потерян как они. Так похожи, но в то же время абсолютно разные — не принятые и не славные. Эти ребята — те, кого все называют «отшельниками» или «уродцами» в том смысле, в котором говорят. Они, естественно, в это даже и не верят.       В самых страшных кошмарах каждый из них самого себя убедить пытается: абсолютно здоров.       Назначенная дата: 02.03.23. Дата проведения: 17.04.23.       Щелчок — обозначение начала записи. Мигает жёлтый свет в жалких попытках вспыхнуть и осветить чужое лицо, но гаснет, проживая последние минуты. — Этому созданию ты дал имя. Какое же? Расскажи нам. Мы примем, обсудим. Конечно же, если захочешь. Никто тебя принуждать не будет. — Эти твари, жужжанье… – обеспокоенно шепчет, не в состоянии переживать эти моменты страха снова. — Осиное гнездо. Так его назвал я, а потом… Они. — Нам хотелось бы чуть подробнее.       Намёк осторожный, рискованный из-за неизведанного пути. Точно невесомо дотрагивается сама смерть, ледяной поцелуй оставив на лбу своей долгожданной жертвы. Подкрепляет подозрения презрительная отстранённость, в говорившем далеко не мелодичном голосе вежливой дамы; воспевает, иронизирует, таращится из недр чужого черепа нечто, хтоническое, имеющее шесть глаз и две пары крыльев, восемь лапок — бесчеловечный и многоликий чёрт… Грань между ними совершенно тонка.       Где-то сзади доносится щёлканье ручки. Беспринципно чьи-то руки лезут в лицо и белой тканью завязывают глаза, закрывая ранее предоставленный обзор. Совсем скупой, но старается довольствоваться даже малым. Его доступ пропадает насовсем. Очень хочется уловить что-либо напоследок, даже как-то представить, дабы правильно описать происходящее во всех красках. Всё старается, но… безуспешно.       Хочется кричать. Долго и протяжно. Да так, чтобы это мог слышать каждый человек, находящийся на этой чёртовой планете. Так, что каждая ненавистная секунда будет кошмаром для них всех, к которому не захочется даже возвратиться. И Земля будет крутить это как виниловую пластинку, дабы напоминать людям, что они из себя представляют. Неистощимые вопли проигрываются из патефона, впутываются в какофонию с хрустом ломающихся костей и призывами о помощи. Бездействие — то имя, которое нельзя называть. Оно было, есть и будет.       Просто смириться? Конечно же сложно, да и незачем. Эффекта никакого. Так думают те, кто безнадёжны. Он не такой.       Уловимо, как ещё раз пытается зажечься лампа. Уже не по своему желанию, а потому что так надо только что вошедшей персоне. Ни с первого раза, ни со второго адекватно она работать не начинает. В качестве отклика глухо гудит. Надоедливо так, аж зубы сводит. — Я, – запинается. Тёмные глаза насилу блистают из кромешной тьмы, где-то в закромах разума ещё бьётся последняя надежда в своих попытках выжить. Кажется, это ведь всего лишь желание. Нет, ошибка. Звуки, возникшие из ниоткуда, совсем оглушают. Для него сравнимы с помехами в ушах. Коснувшись едва, мягкие женские пальцы, измазанные в неизвестной для него жидкости заставляют вскрикнуть, — не знаю… Я не знаю о нём ничего! Но это было сделано. Я не мог этому сопротивляться. — Забавно. Что ещё скажешь? – изящно лукавит, пальцы уже сами по себе вырисовывают знакомый рисунок. — Я думаю, что это всегда так будет. Мерзкие твари поют в моей голове громкие и красивые песни. А я слепо боюсь! – уж слишком уродливая мазня на теле обжигает кожу, с каждой секундой говорить всё сложнее. Хочется верить, что «это» успокоит его зудящую душу. Отвергает боль внутри желудка, выплёскивает неожиданные последние слова из себя: — Осиное гнездо погубит меня. Я не хочу быть его частью. — Не будешь. Адам всех нас защитит. Мы не дадим им нас погубить. Ты ведь с нами согласен, м?       Женские ладони сильнее портят некогда презентабельный вид лица: чашу с оставшейся жидкостью подносят губам, её холодный материал вызывает ощутимые мурашки, пробирающиеся со временем под кожу. Холод охватывает разом все органы, собой замедляет работу главного органа, принуждает лёгкие вбирать в себя воздух чаще. Какая досада: всё зависит от сердца. Старается не поддаться, незамедлительно противится и отворачивается, напоследок находит в себе силы, дабы отползти. Губами женщине приходится произнести похвалу, перебрать мягкие волосы, чтобы успокоить. Беспомощная жертва всё смотрит в зеркало за ней, устроив голову на плече, и медленно понимает, что фигуры совсем ему незнакомые. Ни своё лицо, которое он считает уже посторонним, ни её. Пройдёт ещё около двадцати минут, прежде чем она наконец-то найдёт в себе силы прошептать ему: «Достаточно, мы занимаем время». Пальцы в медленном темпе раскрывают ему рот и, наклоняя чашу, вливают жидкость ему в рот. Раньше, когда мог крепко стоять, не задумывался о том, какая на вкус баранья кровь. Или это свиная… Прочитать не может в силу того, что надпись размазана после нахождения под дождём.       Горькие слёзы может услышать весь мир, но не Адам. Никто не собирается волноваться за беднягу, завтрак которого вылезает наружу. Немедленно сам задыхается в желудочном соке, ещё даже не успев выпить содержимое чаши до конца. Настолько жадно пьёт, что капли жидкости стекают с алых губ, доползают кое-как до самых ключиц, нарочно пачкают белые одеяния, кожу. ᅠА он, кажется, сегодня плохо ест.       Устало, вяло. В этих движениях не виднеется ни чужого стремления к жизни, ни самолюбия. Убивается оставшаяся человечность. — Кто ты, Франц? — Считался частью осиного гнезда, – безэмоционально отчеканивает, притупив взгляд в абсолютно белую стенку. Чем-то даже напоминает ту лечебницу, только это что-то поспокойнее, где не пичкают таблетками и позволяют питаться намного лучше.       Пытается вспомнить былую жизнь, но в пустой голове только одна картина: пребывание в психиатрической лечебнице. Он ненавидит всё, что с ней связано. Начиная со всеми любимого недоваренного риса на ужин и похитителя его единственной ложки, из-за пропажи которой ставят на уши весь этаж. При разговоре с лечащим врачом всегда подмечает, что приём лекарств одна из немногих вещей, которая очень даже нравится. Не то чтобы ему симпатизируют чужие пальцы, заталкивающие в глотку препараты, но плюсы всё равно присутствуют. Главное то, что возможно ощутить после. Они помогают мыслям в голове утихнуть хотя бы на жалкий час. Один единственный.       Самой сладостью в этом заведении со звездой Мишлен считает, что при всём своём желании может откусить людям пальцы. И никто ведь не посчитает его странным: тут половина таких же, как он. А самый главный его враг — белые стены. Твердит сам себе, что это небезопасно. До сих пор помнит, как взглянет на них, так заскачут чёрные фигуры, представляющие из себя непонятно что. То ли чертей, то ли ещё что. Своему лечащему врачу говорит, что видит ос. Вечно зудящих и таких мерзких, на самих себя не похожих. Припоминает фигуры санитаров, располагающихся около его постели. И они вечно рядом. Он не может избавиться от них. Никто не даёт даже минуты отдыха в столь желанном одиночестве. Их мерзкие руки касаются холодного тела, щепетильно изучают. Прожимают болевые точки, когда он пытается вырваться ради банального приёма пищи. Из раза в раз слышит одно и тоже: «отговорки». А на сломанных часах двенадцать дня. Время обеда. Завтра стрелки будут переведены на время отбоя.       Пытки, дважды.       С каждым днём его считают всё более агрессивным. Франц уверен, что это всё их вина. Сначала уменьшают приёмы пищи, делая порции настолько маленькими, что это критический недобор необходимых ему калорий. Говорят, что диета. Ведь истощается на ней всё сильнее. Затем приковывают к постели, когда перегрызает специалистам запястья. В моменте, когда бормочет несвязанные между собой речи, как минимум двум людям приходится сидеть рядом с ним. Только таким способом ими выявляется наименьший процент риска, что он может навредить кому-то из пациентов или врачей. Глупые. Медленные. Дальше в голове у него начинается туман и собственный ступор. Никому не возможно ничего толкового выцепить. Испуганный парень не понимает, откуда у него чужая кровь на руках, а в зубах застревает недожёванный кусок кожи. Вероятнее всего, от тех же санитаров, которым перегрыз запястья. Хочет думать, что это совсем другие. Первые жертвы. Францу по-человечески страшно. Он не знает, что это такое. Никогда не принимает все эти решения самостоятельно. «Это» живёт в его голове, «это» становится его мозгом.       Помощь. Необходима. Помощь. Необходима. Помощь. Сейчас. — Мой золотой, подумай ещё раз.       Снова мука. На этот раз он подсчитывает, что уже двенадцатая за день. — Осиное гнездо не потревожит, пока рядом Адам. Я его приспешник. Ведь верю, что он поможет людям, что спасёт всех нас, – отвечает ей Франц и поднимает свой взгляд на неё, положив кусок еды в себе в рот. Слишком по-щенячьи смотрит своими тёмными глазами и ожидает дальнейших действий, по возможности одобрений, — И я верю тебе. А моё доверие к людям дорогого стоит.       Рано зазнаётся. Девичьи пальцы лезут под окровавленную повязку на голове, в размеренном темпе развязывают её. Больше не душно, хвала Адаму. — Ты прав, дорогой. Как головушка? Не болит? — Нет… я в порядке.       Девушка поспешно выходит из комнаты, оставляет после себя пустоту вместе со всей недосказанностью по поводу этой ситуации и не только. Немного безрассудно, не в её репертуаре, какой он привык видеть за все эти несколько дней. А может недель. Счёт уже давно забыт, календаря в этом помещении даже в помине не существовало.       Благоухание персика токмо витает в воздухе. Духи — прекрасное напоминание. Франц всё ещё способен ощутить прикосновения её нежных рук к своей изуродованной части лица и услышать выражения, не произнесённые вслух. Вот незадача: он не мог ощущать такой безопасности прежде. Всё в новинку, ко всему ещё нужно время, чтобы привыкнуть.       Хлопок двери заставляет вздрогнуть, побуждая прийти в себя. — Это больше похоже на мыльную оперу, чем на богослужение. Слишком дёшево, эмоции не те. Смекаешь? — Это ты не понимаешь, – мурчит она в ответ, выхватывая из чужих рук мундштук. — Каждый верующий когда-то отчаялся. Они ведь верят, что рассказы о божестве полностью могут вытеснить страх смерти из области сознания. А доказано это индивидуальное существование или нет, извини меня, но кого это сейчас волнует? Если всё в жизни становится лучше, претензий нет, – делает хорошую затяжку, расплывается в улыбке, добавляя: — Верую сама, ибо абсурдно.       Глаза изнурённо моргают и пытаются сфокусировать взгляд на женской фигуре, но никотин болезненно ударяет в голову. Побуждает скатиться вниз по стене, склонив голову в сторону. — Проведуешь его? — Совсем нет желания. Да и Иисус после распятия не сразу к людям спустился, знаешь ли. — Будь смекалистее. Ведь без веры нет и тебя. — Ты — меньшее, что мне может понадобиться для жизни, не переживай.       С усилием он находит в себе силы, чтобы нащупать твёрдую поверхность под своими ногами, дабы наконец встать. Своей спиной плотно упирается в стену, пытается ноги наконец разогнуть. Выглядит настолько жалко, насколько это возможно. Бледные руки неуклюже касаются стены и уныло водят по ним, но нащупать какую либо поддержку абсолютно не удаётся. Недовольствует и противится, когда ему пытается помочь дама: вальяжно подходит ближе, в знак помощи протягивает руку. — Непривычно видеть тебя вот так, – взглядом она указывается на его измученный вид и довольно-таки слабое тело.       Без угрызения совести, она решает использовать как временный костыль саму себя. Свободной рукой, которая ещё не совсем пропиталась запахом табака, обхватывает запястье мужчины и резко тянет назад, поднимает его. Тем самым наконец ставит его и позволяет стоять на своих двоих. Не совсем уверена, что крепко, но хотя бы как-то. — Ненавижу это тело. Никчёмное, слабое, – в своём желании подойти к зеркалу чуть ли не валится на пол, но вежливая дама вовремя успевает подхватить его под плечо и вновь поставить на ноги. — Уродливое.       Дрожащей рукой водит по щеке, пытается привыкнуть к такому неестественному для себя оттенку кожи. По натуре слишком придирчив, особенно когда это касается человеческих тел, потому и не нравится. Чем дольше о том думает, тем больше замечает изъянов. Правда, ресницы и нос ему, что удивительно, приходятся по вкусу. В своей истинной натуре таковых причуд, к сожалению, не имеет.       Цвет кожи до боли светлый. В данный момент даже кажется, что он сильно бьёт по разуму, разрушает адекватность вместе с необходимой милостью, что вот-вот обязана сыграть ему роль друга. — Тебе идёт курносость.       Ступает осторожно и очень медленно, но как же смело, что у дамы, кажется, начинает кружиться голова от такой резкости. Нарочно мужчина игнорирует её комплименты по поводу внешности, какими он их даже не назовёт, но у всех людей принято именно так, потому соглашается. Пальцы, вовсе не слушаясь своего хозяина, сжимают бледное плечо собеседницы. Не сразу замечает за собой того, что не нарочно оставляет после себя багровые отметины от ногтей на тонкой коже, впиваясь ими достаточно глубоко. — Больше никогда, – уверяет он и не замечает, как время ускользает незаметно, а тяга в это невыносимое тело приходит только спустя пять минут. Даже все двадцать. Тяжеловато даётся понятие человеческого счёта.       Фаланги собственных пальцев, словно паучьи лапки, лезут в свежее глазное яблоко и всего лишь одним неаккуратным действием режут по нему ногтем, заползают внутрь. Всё так и норовят его покалечить, в желании прокусить хрусталик и высосать стекловидное тело.       Резко, жестоко, не рассчитывая силы совсем. Отрывает свой глаз, отсоединив от зрительного нерва. Смыкаются его острые зубы, оттягивая небольшой кусочек. Медленно жуёт, стараясь за эти несколько секунд вдоволь насладиться вкусом. В человеческом теле ощущается всё иначе, не сразу даже удаётся понять, горькое или кислое, сладкое или солёное.       Скверно улыбается, в свои прокуренные лёгкие набирает побольше воздуха. Выдыхает уже намного свободнее, стирая запёкшуюся кровь с правой щеки — скорее привычка, чем обязательство. Каждый раз как в первый. И есть в этом что-то… Интригующее.       Как и подобается — бесчувственно.       Глупо отталкивать тех, кто пытается помочь. Но только тогда, когда их жизнь не зависит от чужого решения. В этот момент, может быть, всё могло бы быть иначе. А незаменимых сейчас нет. — Это не жизнь, – ворчит Франц, услышав открывающуюся дверь. Всё хмурится сильнее, не собираясь разворачиваться в сторону выхода. — Скажи мне. Что для тебя тогда жизнь? Ты можешь всё мне сказать, не бойся ошарашить своими представлениями о будущем, где нет меня, – лепечет вошедший мужчина и специально закрывает дверь тихо. Он ненавидит шум и помнит о том чётко, — Просто выскажись, ты уже так долго что-то в себе носишь. — Если я открою глаза, то боюсь, что потеряю всю ту безопасность, которую имею на данный момент. Я стараюсь быть впереди своего прошлого, но осиное гнездо не отпускает, – кается Франц, в ответ тоскливо кладёт голову себе на колени. Если распахнёт глаза, то навсегда пожалеет о содеянном. — Холодный ветер шепчет мне: «умри». — Чувствуй, – подходя ближе к кушетке, мужчина поднимает чужую голову и поспешно закрывает приспешнику глаза. Даёт ему около минуты, дабы представить всё, что последует. Слышит, как невыносимо бьётся чужое сердце, ведь разум ещё не совсем понимает, как справляться с чем-то новым. Настолько новым. — Дарую тебе свои глаза, чтобы ты мог видеть мир иным. Не таким, каким хочет его сделать «осиное гнездо».       Нехватка указательного пальца на правой руке — плохо, в особенности когда это по-своему мешает плану. Доверие в этот момент преобладает. — Твоё светлое будущее — это я, – разводит фаланги пальцев в разные стороны и открывает доступ к совершенно другому взгляду на мир. Франц не понимает, что именно он обязан сделать, но сразу же чувствует это. Сердце неистово колотится. — Дарую всё, что нужно. Как осознаешь, так и приползёшь.       Зачем же стараться, если никто не выйдет отсюда живым?       Эхом в помещении звучат голоса за дверью, пульс отдаётся в ушах. За ней захлопывается дверь, а в ванной комнате глухо звучат два оборота защёлки. С тёмных плеч спадает кружевной удлинённый кардиган, взятый на ресепшне, постепенно оголяются руки. Она тянет застёжку бюстгальтера в сторону, открывает её. С плеч медленно опускаются бретельки и лифчик падает на пол. Не спеша проделывает тоже самое с оставшейся одеждой, скинув её с себя и теперь погружаясь в полную ванну. Даже удивляется тому, насколько хорошо подобран отель. Стоит лишь припомнить самой себе, что в прошлые разы таких миссий руководитель выбирал не самые лучшие места, дабы работники не смогли нормально расслабиться. Всегда приходится делать выбор самим. Сарасвати притихает, ныряя с головой, то ли в желании скрыться от проницательного взгляда вороны за окном, то ли надеясь затопить идиотские мысли. Она начинает сомневаться в том, что хоть что-то толкового знает о сердце чаровницы. Вся информация, которая имеется у неё на руках, не помогает делу абсолютно никак. Они всей группой знают о его возможностях и почти каждую побочку после взаимодействия с ним, заметные на физическом состоянии тела той незнакомой девушки, которая представляет этот артефакт. Последствия не так уж и важны, раз это — основная цель. Любой ценой, но лишь бы достать, иначе не сдержать им всем головы на плечах.       На самую малость Беккер начинает сомневаться в том, а не слишком ли рано ей размышлять над такими серьёзными вещами, да и кто вообще спустя день начинает задумываться о…       Стоит только ей вынырнуть, и Айден тут же играет на опережение: — Давай быстрее, завтрак в этом отеле по времени не резиновый! – возмущается Бёртон на неторопливое поведение Сарасвати, пытается перекрикнуть фен.       Подходит ближе к двери, продолжительно громко стучится в неё. Он не успеет сделать всего того, что там сейчас происходит у Сары.       Снова окунается в воду, упрямо отказываясь отвечать на откровенные недовольства. Сохраняя невозмутимое лицо на дне ванны, она слышит где-то совсем близко неразборчивые возмущения. Жаль, что воздуха в лёгких не хватает для того, чтобы всё-таки придумать вразумительные аргументы. — Не хочешь на море сходить? – интересуется Айден, выключив уже наскучивший им обоим фен.       Беккер резко распахивает дверь, которой больно бьёт товарища по носу. С волос капает вода, лицо с субтитрами каждый раз транслирует одно и тоже «если ты ещё раз будешь так навязчиво стучать в дверь, я вмажу тебе кулаком в лицо со всей силы». Одно невысказанное недовольство, хранившиеся глубоко внутри.       Полотенце неуклюже сползает с плеч, всё стараясь обнажить их и намочить ещё достаточно чистую одежду. — Мы не будем спорить на тему того, кто кого быстрее утопит на целую минуту. Во-первых, это мало. — Трусишь? – нарочито перебивает, не собираясь дослушивать предложение до конца. — Во-вторых, в отличие от твоего зёрнышка, мой ошейник вряд-ли выдержит второго раунда с погружением в воду. — Я всё понял, ты боишься. Так бы и сказала, estúpido.       Насильно себя из мыслей вытягивает. Собственные движения быстрые, плавно — осторожные. Ветер в помещении неприятно щекочет щёки, смахивает небрежно уложенную чёлку. И все улыбаются, стоит ему открыть дверь, приветствуя всех на завтраке. — Каков жених идёт, – ласково смеётся Адель, когда видит его и лениво подпирает свой подбородок рукой. — Йоханнес, какого только арабского торгоша ты обокрал ради этой рубашки? – возмущается сестра и привстаёт со своего места, приглашая брата присесть рядом. Когда подходит ближе и садится рядом с ней, начинает поправлять его воротник, спрашивая: — Откуда ты её вообще взял? — Где Эдем? – волнуется Йоханнес, стараясь перевести тему с его новой рубашки на руководителя. Всё оглядывается по сторонам, вертит головой с желанием найти хоть что-то похожее на его фигуру.       Стол на пятерых. Белый, вытянутый. Как и подобает Дубаю: дорогой, хорошо украшенный. Ни одного минуса для репутации отеля. Даже его кухни, хотя Йоханнес ещё даже и не пробует её, но по довольным лицам друзей видит, что завтрак, как минимум, съедобен. — С какой-то девочкой и мужчиной за соседним столиком сидит, – выясняется от Айдена, пока он лезет через весь стол ради тарелки со свежим виноградом. — Его зовут Себастьян. Он лечащий врач Химеры, дочки Эдема, – поясняет Розенберг. Не спеша нарезает своё блюдо и мелкий кусок кладёт себе в рот. Нож в его ладони покоится элегантно, в кои-то веки грамотно. — Но с недавних пор она начала его везде брать в качестве приятеля, не более. Может, даже как приятного собеседника, ведь ходить к нему на консультации она перестала. Тет-а-тет теперь общается только так. — Тебе он рассказал? – более недоверчиво произносит Адель, отодвигая свой стул чуть правее от них. Все в Саду знают, что Эдем — их личная угроза. Не только для жизни, но и для репутации в обществе. У него есть всё: власть, деньги, влияние. Близкое общение с ним никогда и никому не нравится. — Нет, сама Химера. Девочка-то хорошая, но как и любой человек она может уставать от вечного нахождения на операционном столе, в санаториях.       Только что подошедшая официантка обрывает его на продолжении фразы и просит быть потише, многие из постояльцев не любят шум. Она прибавляет звук на телевизоре и уходит от их стола, продолжая свою работу. Никто не успевает по-нормальному удивиться: откуда только у их стола мог взяться работник, если раннее его видели на другом конце зала. « — Сейчас к последним новостям. Печально известная психиатрическая клиника “Кшатрия” скоро вновь откроет свои двери для каждого больного. Единственное, хочется напомнить, что ранее в её стенах было совершено зверское нападение лечащего врача на пациента. Наши власти продолжительное время разбирались с этой ситуацией и пришли к наилучшему выходу для всех горожан. Все изменения можно будет прочитать на сайте лечебницы всего через несколько дней. » – информирует журналистка из телевизора на арабском, а на фоне неё представляют внешний вид здания и фотографии с тех времён, но внутреннее состояние, естественно, они показывать не собираются. Благодаря английским субтитрам суть для них всех становится ясно. Плачевно, однако. — Погоди, ты пьёшь чай с рафинадом? – спрашивает Йоханнес, ещё не подобрав, какие слова лучше сказать по поводу этой ситуации. Хочет, чтобы интуитивно поняли сами.       Айден исподтишка смотрит на Адель, которая отчасти, но понимает, о каких заумных вещах говорит Йоханнес. В те моменты, когда ни он, ни окружающие не знают значение какого-то умного словечка, обычно она иногда помогает. Надежда у него умирает последней. Девушка в незнании пожимает плечами, мол, ты можешь пить чай хоть со свинцом, тебе будет всё равно, а про рафинад мне неизвестно. — Если это что-то несъедобное или запретное, то… нет? — Это очищенный сахар в кусках, готовый к употреблению.       Официантка поспешно переключает на первый попавшийся канал, только бы поменять общую тему с новостей на что-то более позитивное. Она неловко протирает ближайшие столы, убирая с них тарелки. — Ага, конечно. «Вновь откроет свои двери, вновь откроет свои двери», – передразнивает Айден журналистку на родном, испанском языке, дабы ни персонал отеля, ни другие его постояльцы не могли понять, о чём идёт речь. Твёрдо убеждён, что арабы это такой народ, который дальше своего носа ничего не видит. Чем, кстати, вообще не отличаются от него, — снесут его и всё. Не хотят портить свою репутацию, что вы! Ещё и уволят ту красотку. ᅠВсё не унимается, пока жуёт свой проклятый виноград и выплёвывает косточки в тарелку, иногда промахивается и попадает на стол, а что ещё хуже, так на пол. — Ну и новость конечно. — Я же правильно помню, что там препараты редко, но заменялись тяжёлыми наркотиками? По-моему, даже тем же лечащим врачом, который напал на своего пациента.       Йоханнес согласно кивает на слова Сарасвати, делая глоток своего кофе. Айден неожиданно давится и привстаёт со своего места. — Погоди, бесплатно? Да они ж стоят… — Ну да. Не знал? Там людей собирали и опрашивали их, какой наркотик они хотят попробовать первым. Тебя не оповещали об этом, что-ли? – язвит Сарасвати, подкидывая дров в огонь.       Бёртон начинает вслух возмущаться, мол, да как такое вообще возможно, как это только допустили и насколько поздно это заметили остальные. Это же, мать его, Дубай! Город шикарной репутации! Возмутительно, что эта новость до сих пор летает где-то поблизости и портит весь шик этого города в ноль. Он не изменим.       Странно, конечно, что по поводу халатности профессионалов возмущается Айден, а не Йоханнес. — Хватит, – вмешивается Эдем, укладывает свои холодные ладони на плечи Айдена. Разминает их через гавайскую рубашку, самую малость вытянувшись вперёд к другим ребятам, — все слышали новости? — Только не говори, что нам туда надо поехать прямо сейчас, – ворчит Агнет, откинувшись на спинку стула и начинает качаться на стуле. — Какая ты догадливая, Рейси. За это я тебя и люблю. — Надеюсь, хотя бы с Филей? – аккуратно обходит эту ситуацию Агнет, поинтересовавшись одним единственным человеком. — У него похмелье. Отходит после бурного празднования. Так что не сегодня, дорогая, – беззаботно пожимает плечами и убирает руки с чужих, позволяя Айдену спокойно вздохнуть. Настолько он напряжён, что мурашки видны даже на его носу. — А с кем тогда, побоюсь спросить? – задаётся вопросом Адель, скрещивая на своей тарелке ложку и вилку, обозначая тем самым для официантов, что больше порций ей не нужно. — Ножками, мои дорогие, ножками. Ходить пешочком очень даже полезно, – парирует руководитель и отходит к своему столику, оставляет их пятерых на произвол судьбы. — Встретимся на месте. — Ты свихнулся?! Она же слишком далеко от нашего отеля! Если мы начнём двигаться прямо сейчас, то дойдём только ближе к вечеру, – выкрикивает ему вслед Агнет, на последних минутах только успевает пробить в поисковике своего телефона адрес этой лечебницы, чтобы точно быть уверенной в этом.       Возвращаясь к своему столику, она хитро на всех поглядывает, а улыбка на лице говорит уже многое, что тяжело ей озвучить вслух. Не каждый готов, это довольно-таки ожидаемо для их компании. — Мы не будем красть чужую машину, – уверяет её Адель, — Это бессмысленно, а лишние хлопоты нам не нужны. Я не хочу тебя упрашивать об этом, Агнет. Ради всего святого, послушай хоть раз. — Мы будем, – Рейси выпрыгивает из-за стола и не дожидаясь других, отправляется к выходу. — Дурочка, – в унисон выдыхают Йоханнес и Адель, смотря на уходящую вдаль Агнет. Оба очень быстро привыкают к её неоднозначному поведению, к резкости в действиях и колкости в словах. Проживают уже какой год с такой Агнет, которую не изменить. И за это они её любят. Её настоящую, в любом состоянии и настроении.       От них настолько едкое замечание. В самое яблочко. Причём так шутливо, ласково, вовсе безобидно. — Какая вам больше нравится? — Никакая. Агнет, ради всего святого, пошли уже. Доберёмся на попутках до конечной, – хочет вразумить её Йоханнес, ухватив за плечи пытается отвести назад. — Вон ту белую давай! – врывается Айден, отталкивая от Агнет брата. Делает сие действие нарочно, ведь ему никак не хочется обжиматься с какими-то незнакомцами в тесном дубайском метро, где кроме них ещё будут и туристы, которых он всей душой ненавидит. Себя за такого индивидуума вовсе не считает, ведь он тут по делу, а не ради отдыха. Чуть поразмыслив, указывает на самую ближайшую из всех белых машин, подводит к ней. — Давай чёрную. Если что-то заподозрят, то таких же машин ещё куча в этом городе. Найдут хоть не так быстро. — Я тебя умоляю, больно сдалась эта тачка миллиардерам.       Айден довольно поддакивает, специально не обращает внимания на все возмущённые выражения лиц за спиной, кроме самой Сарасвати, что тотально решает проигнорировать данную выходку. Обыденность. Чего уж таить, грех на душу она уже давно берёт, так что скрывать то, что она проворачивает что-то подобное на других заданиях — бессмысленно, для неё даже непривычно. Вот Йоханнес и Адель — первые и последние ангелочки, хотя по поводу второй сомнения всё равно присутствуют. Есть в ней… Что-то такое… Отстранённое. Совсем чуждое им обоим.       Тяжёлым пистолетом пробивает стекло, обученные жизнью руки вскоре отключают сигнализацию. Богатый жизненный опыт уже какой раз даёт свои плоды, которые Агнет крадёт с радостью и откусывает приличные такие куски. Довольная собой открывает дверь, залезает внутрь. Каково же возникает удивление, что ключ от машины оказывается внутри. Приятное совпадение. Нет, ну судьба! — Черепахи, – протягивает гласные, пока заводит машину и кладёт свои руки на руль.       Сарасвати пользуется ситуацией, потому скорее подбегает к переднему сидению, усаживается на него и так открыто забирая место Йоханнеса, к которому он уже успевает привыкнуть за всё время их недолгих поездок. — Если кто-то хочет спросить, есть ли у меня права, то вы делаете это слишком поздно, – смеётся Агнет, пристёгивая свой ремень. Поправляя зеркало заднего вида, уточняет: — Ну вы же доверяете мне свои жизни, да? Вот я — да.       Йоханнес не выносит всей этой ситуации и от недовольства закатывает глаза. Когда он выдыхает, то даже самый неразумный человек на этом долбанном свете смог бы понять, что ему не нравится всё то, что они творят. Как минимум сейчас. Потолок, пока что, неизвестен для них. Через «не хочу» залезает в машину, перед тем поправляет свои съехавшие очки на нос. Раз уж умирать, то хотя бы видеть, при каких обстоятельствах. Специально по пять раз проверяет, пристёгивается ли он так, чтобы не влететь лбом прямо в водительское сиденье. А другие, пожалуй, не особо то и парятся над этим заданием под звёздочкой. Оно пугает их не сильнее Эдема, который сейчас находится далеко от них, что без их присмотра может умереть и за его кончиной последуют другие. Вот это, блять, реально страшно. — Папа постарается приехать намного раньше, чем вчера. Только во время моего отсутствия не обижай Себастьяна, хорошо? — А мы потом сможем… Провести время вместе? – Химера неуверенно подъезжает к своему отцу и поднимает свой опечаленный взгляд на него. В душе невыносимо скребутся кошки. Они хотят быть услышанными, желанными, но судьба решает иначе, — Я скучала. Мы не виделись уже… полгода, кажется. — Извини, дорогая, мне нужно работать, – обеспокоенно говорит Эдем и старается разбавить ситуацию своей лёгкой улыбкой. Бережно кладёт свою руку на щёку дочери, нежно поглаживая. И перед тем, как залезть в машину, вытирает одинокие слёзы с её глаз. — Это последний год, когда мы можем проводить по целой неделе вместе. Я не хочу терять контакт с тобой, – жмётся к его тёплой ладони ближе, старается запомнить каждую частичку его столь родных рук. Ей никогда не кажется, что руки отца холодные. Наоборот, нежные и даже слегка горячие, если сравнивать с её лицом.       Сама знает, что обречена. Понимает, что через некоторое количество времени они снова будут в разных уголках страны, а потом, может быть, даже мира. Ей плохо, когда рядом нет никого из родных, кроме Себастьяна. Химера уже начинает воспринимать его как дядю, нежели как приятеля или лечащего врача.       Эдем старается сохранить лёгкую улыбку не совсем замечая, что она медленно превращается в грустную, целует Химеру в лоб. На прощание. — Не глупи. Ради тебя я сделаю всё. Если понадобится, то всю душу из врачей вытрясу, лишь бы посидеть с тобой недельку-вторую.       Пожимает руку Себастьяну, но большее внимание всё же уделяет дочке. Губами прикасается к её бледной щёчке, напоследок крепко-крепко обнимает. От такой близости слышит, как нервно стучит девичье сердце, как сжимаются тонкие пальцы на его плечах. Переживает, отпускать не хочет. — Главное помни, что ты не одна. Есть Себастьян, остальные дети. При огромном желании можешь связаться с мамой. Я не запрещаю этого, но как отреагирует она, к сожалению, не знаю, – руководитель делает шаг назад, напоследок пытается дополнить чем-то более позитивным: — Одиночество не такое уж и страшное, как ты думаешь.       Он никогда не поймёт. Не захочет, не сможет.       Шофёр дожидается, пока они закончат с этой сопливой драмой и вспомнят, что дела всё ещё не ждут. И как только слышит ту нотку окончания, распахивает дверь, пропускает Эдема вперёд. Кто же знает, сколько незнакомый мужчина стоит и ожидает, пропуская в своей голове мысли, что в такие моменты ненавидит свою работу, хоть и считает это чем-то милым на единый процент. Ласково, но утомляющее. Драма в сериалах, вечно крутящих по телевидению по сто раз, уж точно будет поинтереснее. Руководитель в какой-то момент даже сожалеет, что не умеет читать чужие мысли, потому что по чужой мордашке можно прочитать не самые приятные слова. Есть некое желание отчитать работника, но вот ухватиться не за что. А кого и когда это останавливает — загадка, но уж точно не Эдема.       Когда руки пристёгивают ремень и мужчина только успевает раскрыть рот, машина немедля трогается. — Вот знаешь, как описывают гоблинов в Гарри Поттере? «Умные, но очень недружелюбные». Смекаешь? – перебивает Агнет других, сама разворачивается назад и смотрит на Бёртона.       Управления руля резко перехватывает Йоханнес, не совсем уверенный в том, что такими темпами они доедут до клиники в целостности и сохранности, чего им всем очень хочется. Конечно же, отвечает за других только он. У себя в голове. Успевает вырулить правее, вынужденно обгоняя некоторые машины прямо на светофоре. Ещё бы пару сантиметров и они с проверенной точностью влетели бы в чужую машину. — Клянусь, я никогда в жизни не смотрел Гарри Поттера… — Надеюсь ты шутишь. Это же самое настоящее преступление! Как вернёмся в Испанию, то я заверну тебя в одеяло и заставлю посмотреть все части. Потом будем вслух обсуждать.       Вмешивается неожиданно Беккер, атмосфера недовольства которой можно учуять за километров десять. Мотив у неё всегда один: если угоняешь чужую тачку, делаешь это максимально быстро и бесшумно. Водишь аккуратно, чтобы не вызвать к себе претензий, если узнают о краже, ведь долг в несколько тысяч евро за подобное — то, чего не хочется видеть у себя в почтовом ящике. Этот пункт со временем исключается. Но сейчас, пожалуй, она хочет остаться живой. — Не обижайтесь! Гоблином, если что, я имела в виду Эдема, – в желании выйти из неловкой ситуации делает всё критически хуже. Ненавязчиво чувствует руки Сарасвати, смиренно приближающиеся к её лицу. Боится, нервирует так, точно ей все волосы норовят выдернуть. По задней стенке глотки неожиданно начинает стекать гадостное скопление слюны, отдающее металлическим привкусом, которое сомнительное мешается с дешёвой колой, с первым и последним глотком алкоголя из мини бара, который руководитель позволяет выпить в тот промежуток времени, — Просто скажите, что у вас тоже плохое предчувствие. — Может, – безэмоционально выкидывает Йоханнес. — Лишний раз себе только нервы мотаете и кайфа от нахождения в Дубае не получаете, – расслабленно твердит Айден, расплывшись около открытого окна, так ещё и на безумно комфортном сидении. В подобных дорогих машинах он никогда не сидит просто так, но волноваться об этом в данную минуту не горит желанием. — Не будь мы все такими живучими, нас бы не было в Геенне и уж тем более здесь, не парьтесь. Отдыхайте, ребята. Задание: «достаньте это ёбанное сердце ценой своей жизни» всего лишь побочный квест.       Агнет внезапно жмёт по тормозам, и машина резко скрипит колёсами, когда она буксирует её на краю поворота, прямо перед пешеходным переходом, стоит светофору ярко загореться красным светом. В этот момент в зеркале заднего вида появляется силуэт чужой машины, которая мчит прямо к ним с ужасающей скоростью. — Долбаный светофор! – сама недовольствует, ударяет ладонью по рулю. Заметив, что от него что-то отпадает, включая дешёвого брелока с ключей, продолжать такое не осмеливается. Услыхав свист, в недопонимании начинает вертеть головой. — Это вы? — Я тут, красотка, – мелодично окликает незнакомый голос на английском из подъехавшей машины. Акцент не похож на тот, который имеют арабы. По кирпичику начинает закладываться сомнения в этом джентльмене.       Мужчина аккуратно тянет за ручку, и окно, с лёгким шорохом, начинает медленно опускаться. Холодный ветер, проникая в салон, нежно касается его лица, развевая волосы и принося с собой запах свежей выпечки с ближайшего магазина. Лучи солнца, пробиваясь сквозь облака, попадают на чёрные солнцезащитные очки, добавляя неповторимое сияние и не позволяя разглядеть его лицо полностью. Агнет ещё с юношества не нравится скрытность от парней, которые хотят познакомиться, стать к ней ближе. Это странно. — Я пока что не знакомлюсь, извиняй. Как-нибудь потом заедь. — Детка, огорчаешь, – незнакомец внезапно достаёт свой пистолет, немедля спускает курок. Через Агнет пролетает выстрел, попадая тем самым в закрытое окно рядом с Сарасвати.       В самый решающий миг, Беккер осознаёт, что нужно рискнуть всем, чтобы выжить. Сердце бешено колотится, а разум заполняют мелкие человечки, держащие плакат с огромной надписью: «Паника. Спасибо, главное не умри раньше времени». Схватив подушку, которую она небрежно крадёт с заднего сиденья, в моменте крепко прижимает к себе, представляет это как свою единственную защиту в эту минуту. Дыхание становится прерывистым. Сарасвати понимает, что в данном акте самозащиты заключена вся надежда. Она совсем не хочет обвинять Агнет во всём этом. Это не её красота, а алчность другого народа. — Тц, накаркали! Давайте в следующий раз ехать молча. А то, знаете, за несколько дней я устану от таких внезапных встреч. — Я не собиралась сегодня ни в кого стрелять! – с ноткой обиды проговаривает Сарасвати. Руки очень скоро складываются на голове, нелепо стараясь её прикрыть, дабы мелочные осколки стекла не попали в неё с подушки. — Не говорите, что они тоже собрались охотиться за сердцем чаровницы! — Есть два стула: либо они мстят за тот теракт, который устроили даже не мы, но его услышали уже многие, либо ты права, Сара… – цедит Айден, с явным напряжением на лице. Поднимает свои солнцезащитные очки и кое-как оставляет их на лбу, как будто это может создать между ним и нынешним хаосом мира невидимую преграду, как будто это ему сейчас поможет. — Снова!       Адель, как и Агнет, не до конца понимает, о какой такой ценности этого сердца идёт речь. Ведь в тот вечер Эдем нарочно избегал данного вопроса, Йоханнес рано уложился спать, а утром, собираясь впопыхах, отказывался от подобных тем разговора, решая отложить на потом. Предупреждал, что расскажет всю имеющуюся информацию, как только узнает о ней не так поверхностно. А когда — вопрос времени. Рейси, в отличие от другой, не такая терпеливая. Надоест — так выпытает хоть крупицу, но всё равно будет быстро огорчена результатом: и это, мать его, демонстрируют на частном показе, куда такое долгое время пытается пробраться Эдем?       Адель в какой-то степени даже рада, что не знает, почему за ним «охотятся» и почему же это настолько идеальный артефакт, за который тебя готовы убить даже в пустой тачке. А она точно знает, что ничего неоспоримо превосходного в мире не существует. — Если мы ещё раз встретим Барбел, то без единого перелома я её не отпущу, клянусь Богом, – злится громко Айден и точно не до конца понимает, почему основной целью становятся они. — Могла же им хотя бы сказать, что у нас что на руках, что в карманах пусто! — Какая нахуй Барбел, ребят, – в приятном шоке Агнет хочет выяснить, кто это вообще такая и представляет ли она для них опасность до конца пути. — Вы точно уверены, что она это всё затеяла?       Рейси не дура, Рейси быстро успевает уловить всё на ходу: в неподходящий для того момент, стоит закрыть рот. Как же иногда хочется, чтобы данное правило могло работать и на других, а не только на собственную головушку.       Дыхание становится более резким. Йоханнес говорит, это нормально, это естественная реакция тела на коктейль из адреналина, страха смерти и чего-то ещё, правда, этого она не запоминает почти всегда. Не раздумывая, Агнет хватает рычаг переключения и, словно в замедленной съёмке, наклоняется вперёд. Светофор не успевает переключиться на зелёный, как она резко вырывается вперёд, оставляя позади тех парней. Уже и не слышит девичий голос, кричащий своему напарнику прямо в уши: «гони, ублюдок, если хочешь жить». А вот это уже похоже на Эдема, только в женской версии.       Она пролетает на красный, не совсем заинтересованная в том, чтобы разобрать, что происходит рядом с ними, кроме этой перестрелки. В этот момент мир замедляется в её голове: красный свет мигает в небе, а водители с пешеходами вокруг замирают в ужасе. Агнет крепко сжимает руль, когда их машина мчится, оставляя шлейф пыли за собой и сбивая некоторые столбы с мусорками, стоит им только заехать на тротуар. В воздухе сразу же чувствуется напряжение, когда раздаются очередные выстрелы. Пули срываются от металлических панелей машины, сковывают в сердце страх.       Сзади раздаётся новый залп — стекло задней двери трескается, искры разлетаются в разные стороны, и в салоне повисает запах палёного металла. Агнет скрипит зубами, но упрямо не дышит. Они. Обязаны. Выжить. Смерть? Не в её смену. Сердце колотится в унисон с рёвом двигателя, криков людей на улице. В едком дыме может сосредоточиться лишь на одной мысли: после этого она отдохнёт. И чем быстрее они закончат, тем быстрее она приедет в номер, а потом уже и домой. Споткнувшись на очередном перекрёстке, Агнет замечает, как навстречу им мчится массивный грузовик. В попытке уклониться от столкновения, приходится рвануть влево, удачно избегая выстрелов, но в этот момент другая пуля вонзается в дверцу, оставляя вмятину и металлический скрежет. Заставляет машину скользить по проезжей части, но не без ущерба для них. Сильно задев грузовик, со второго раза они уносятся вперёд.       Резко поворачивает в узкий переулок и слышит, как за спиной раздаются звуки погони — крики. Совсем не зная, куда ведёт эта дорога, Агнет продолжает гнать, несмотря на свист пуль. С каждым мгновением старается уверить себя, что сделает всё, чтобы выжить. Опасность с каждым метром всё ближе, но адреналин и азарт на кончике языка выдают ей остатки всей силы, чтобы выжить в этой гонке, которую ранее она и не планирует совсем. Все ощущения смешиваются со вкусом пуль на дорогой машине, крови на некоторых участках тела из-за попадания стекла в них.       Сердце яростно колотится, отдаваясь в ушах глухими ударами. Взгляд её сосредоточен — брови сведены к переносице, нога вжимает педаль газа в пол, не позволяет себе хотя бы на секунду её опустить. Это чувство смешивает все органы внутри, мерзко гнутся кости. Сейчас она способна ощутить их, свои внутренности и неприятную влажность от них. Её хрупкий мирок — карточный домик, созданный ею ещё малюткой, грубо опрокидывается, рушится с самого верха. Йоханнес не успевает отреагировать, поймать сестру на ошибке и вдруг их машина уходит в занос. Это всё происходит как в замедленной съёмке любой из частей форсажа: сцена лихорадочного метания — будто сама вселенная переворачивается с ног на голову, и время вдруг растягивается до бесконечности. Картинки быстро мелькают, но реальность всегда остаётся одной — автомобиль кружится, и мир вокруг превращается в необратимый водоворот хаоса. Отчаянный крик Адель, как холодной водой Сарасвати окатывает, заставляя вздрогнуть. Глухой звук удара материала о землю. Внутри автомобиля царит смятение. Каждый удар о землю похож на стук сердца, постепенно останавливающееся. Рядом ощущается тишина. Когда всё вокруг стирает границы реальности и воображения, Сарасвати наконец ощущает, что приходит время вылезти.       Близнецы со временем решают отпустить руль, с трудом переводя дыхание. У всех внутри бушуют эмоции: облегчения, решимости и свободы. Они живы. Все. Всё вокруг, как назло, остаётся перевёрнутым. Беккер собирает в себе силы и словно атлант расправляет свои плечи. Не в первый раз приходится выбивать дверь, но вот в перевёрнутой машине — в новинку. Волнение стремительно сменяется сосредоточенностью, и Сара нащупывает дверцу автомобиля. Взгляд отводит, из-под пушистых ресниц отражается оставшееся решимость. Плечо пронзительно ударяет по слабой двери: изо всех сил стремится выбить её, дабы пустить к себе в лёгкие воздух и выбраться отсюда поскорее. Выбитые стёкла прорезают длинную линию вдоль руки. Заострённые, твари. Изнутри вырывается стон, осколок с каждым телодвижением проникает глубже. Чем больше боли, тем больше шансов выжить. — Будьте вы прокляты. Ты, ты, – сперва указывает на Йоханнеса, дальше на фигуру Барбел, вообразив её близко к себе. Хорошо так мотает нервы. С помощью Агнет, успевшей выпрыгнуть из машины почти самой первой, Айден вылезает из салона. Ему нужна прочная опора. Голова склоняется на её мягкое плечо, ладонь мигом закрывает рот, ведь если выйдет наружу весь виноград и завтрак прямо на чужую белую футболку, будет ещё в три раза хуже. Он тычет пальцем в Эдема, стоявшего рядом, но не помогающего им ни капельки. — И ты. — От вас ужасно воняет куревом, потому и не помогаю. Вы уже взрослые, сами по себе – Эдем вальяжно ступает и приближаясь ближе к подчинённому, опускает свой взгляд, дополняя: — Айдан, решай свои проблемы сам. Тебе дали возможность — пользуйся. Не нравится? Топай ножками, я же уже предлагал.       Айдену хочется много: спустить всё на тормозах, ударив руководителя, как минимум, в нос, дабы он смог увидеть его расчерченную личную грань комфорта. И всплывает в мыслях образ Мэри, не позволяющей себе таких высказываний, отношений. Складывается это на основе того, что к женщинам он всегда хочет относиться поуважительнее. Их же бить нельзя, пока они рушат тебя по кускам пазла.       А Барбел, как ни странно, ему очень даже хочется ударить. — Сара, тут такое дело, – пальцы поправляют оправу очков, подвинув ближе к переносице. Стёкла знатно пострадали после всей этой ситуации. Для него очень и очень плохо. — Твоя рука… Дашь посмотреть? — Я знаю. Не переживай, постараюсь с ней не умереть, – с позволения Адель, руки рвут небольшую часть ткани от подола её тёмного платья. Резко, не позволяя себе даже задуматься о том, вырывает из запястья осколок. Очень жжёт. — Обвяжи. Ты лучше знаешь, как сделать это правильно. — Обязательно, чтобы всё было никак у людей? Идиоты, ей богу…       Проходя всё глубже, в помещении, как ни странно, становится прохладнее с каждым шагом, стуком мужских и женских каблуков, доносящихся почти до третьего этажа. Хоть внутренний градусник и показывает вполне себе базовую летнюю температуру, что варьируется от тридцати восьми градусов до целых сорока, от того теплее тут не становится. Сначала Сарасвати обвиняет во всём холоднющий морг, находящийся в подвале этого помещения, вонь из которого доходит прямо до них и заставляет поморщиться, а некоторых ещё зажать ноздри, дабы не сгинуть в этом месте. А потом и вовсе морозильные камеры, которые находятся уже на первом этаже, но по виду они будто установлены здесь не так уж и давно. И даже не задаётся вопросом: «а зачем они тут?».       Внутри безжизненно. Пустота, которую тяжело с чем-либо спутать. Ровно такая же, как в душах всех желанных жертв и не очень, в невозможных мечтах о будущем, сменяющих красивую картину на безобразные лица бывших врачей, в попытках запихнуть в глотку галоперидол для успокоения. Не понаслышке, к сожалению, уже знает, что на особо буйных очень часто уже начинают использовать клозапин. Что-то совсем не хочется там оказаться.       Сарасвати ощущает, как по её спине пробегает холод. Он описывает тихий путь, словно тень, пробираясь по её коже, заставляя дрожать. Это похоже на прикосновение невидимого существа, которое будто бы возникает из недр её воображения, поглощает всё вокруг, не насытившись ситуациями с пациентами, врачами. Первое ощущение становится лёгким, почти незаметным, но постепенно холод нарастает, заполнив тело невесомым чувством тревоги. Как только он касается её кожи, мурашки немедленно вспыхивают на ней. Каждая из них, как крошечные игрушечные солдатики, становятся в ряд, готовясь отразить невидимую угрозу. Сара расправляет плечи, пытаясь спрятаться от этого странного чувства, но оно лишь усиливается, накрывая её волной. В тишине вокруг звуки будто усиливаются: тихие скрипы старого деревянного пола, шорохи за окном, карканье ворон. Каждый из них вызывает лёгкий трепет, создавая атмосферу, полную неопределённости. Вокруг вся команда продолжает существовать, но в этот момент всё кажется до белых пятен в глазах чуждым и далёким. Она чувствует, как её сердце в мгновении начинает биться чаще быстрее, откликается на этот неведомый холод. Сара глядит вокруг, но только пустота смотрит на неё в ответ. Все мысли о безопасности и комфорте ускользают, словно и не существовали ранее. Внутри растёт напряжение, заставляя затянуть дыхание. Руки слабо дрожат, а в голове проносятся смутные образы, питающие тот мелкий, неловкий страх, который уже завладевает ею. Каждый вздох становится легче, но с ним приходит новая волна страха, заставляя её думать о том, что не всё здесь можно объяснить. — Сара, ты с кем будешь? – звучит голос Эдема где-то далеко, всё не может дойти до её сознания. Прикосновение краткое, холодное и болючее — побуждает очнуться, выползти из фантазий, смешивающих одновременно и страх, и глоток свежего воздуха, — Доброе утро. Ты сейчас вообще с нами? — С вами, с вами. — Ну? Не тяни время. Оно слишком дорогое, чтобы тратить его на твои размышления. — Я иду с Агнет, а ещё краду к себе Адель. — Если бы кто-то ещё из вас разбирался в хирургии на моём уровне, я бы пошёл с кем-то. — Ассистентом побыть можно? — В твоих силах, Айден, не сомневаюсь. Но, понимаешь, я даже свою сестру не взял в ассистенты. — Стой, меня? – иной путь сложен, неприятен и режет прямо по горлу. И Адель выбор делает в свою пользу, когда она произносит: — Предпочту пойти одна. Так будет намного быстрее, раз время так драгоценно. Я могу справиться и в одиночку. Не думаю, что я буду хуже Йоханнеса в такой работе. — Погоди, я с тобой! – выкрикивает Сарасвати, ухватившись за рукав подруги и вылезает из их толпы. Ведь намеренно избегает коллективной работы с руководителем, не желает того, чтобы он капал ей на нервы со своим «быстрее», «неуклюжая дура». Перед тем, как уйти вместе с Шаламе, добавляет: — Кто найдёт хотя бы какой-то ключ, сообщите мне, как встретимся.       Никто из них не находит в себе силы, дабы усомниться в том, что Эдем не доверяет никому из них. Не едет в одной машине с ними, ни с кем не собирается в одну микро группу после недавнего инцидента, где спасать пришлось не его, а задницу Сарасвати, решившую поиграть в долбанные кошки-мышки.       Йоханнес уже не удивляется своей находке, которую удосуживается видеть во второй раз: распахнутая дверь ведёт внутрь лабораторной. Раннее ему не приходится заглядывать в неё, потому что сначала им всем нужно собраться, потом обсудить все детали, хоть времени у них и не так много из-за напряжённой ситуации, тем более, которой они не собираются учитывать, если произойдёт то, чего они не могли предвидеть. И любопытство берёт над ним верх, когда он перешагивает порог этого помещения.       Его сию же секунду начинают окружать довольно-таки привычная смесь запахов — лёгкий аромат химикатов, смешанный с нотами чистоты и стерильности. Но сегодня в воздухе витает ещё один, невидимый фактор, который заставляет его остановиться. Открытое окно, которое всегда заперто из-за буйного состояния основной части пациентов, остаётся широко распахнутым, позволяя тёплому ветру бесцеремонно врываться внутрь. Он шевелит промокшие бумаги на столах, заставляя их шуршать и шептать, словно прямо сейчас тут стоят лечащие врачи, обсуждают что-то важное. Такой контраст с привычной атмосферой лаборатории вызывает у Йоханнеса беспокойство, что почти не ощущает он со времён университетских практик. Он делает шаг вперёд, пытаясь игнорировать нарастающее чувство тревоги. Лаборатория внезапно кажется ему более уязвимой. Ветер проносится мимо, касаясь его кожи, и в этот момент чувствует, как что-то в воздухе меняется. Оглядывается, прижимая ладонь к холодному столу. Навязчивые мысли начинают закрадываться в светлую голову: единственное окно, которое не заколочено. Зачем? Или это было сделано намеренно, чтобы впустить что-то, что не должно было быть здесь?       Сердце Йоханнеса бьётся быстрее. Пересекает лабораторию, стараясь не обращать внимания на лёгкие порывы ветра, которые касаются его лица, вызывая мурашки. Каждая деталь становится для него значимой: рассыпанные инструменты на столах, оставленные без присмотра пробирки — всё это выглядит так, как будто кто-то спешно покинул своё рабочее место. Этот лёгкий беспорядок, который в другой раз мог бы показаться незначительным, сейчас вызывает у него чувство дискомфорта. Медленно продвигается дальше, его мысли наэлектризованы вопросами, но ответов на них не последует.       Оглядев всё рабочее помещение, взгляд падает на стол, накрытый безобразно грязную ткань, которая совсем потеряла свой белый цвет. Из-за качества, времени и скотского обращения. Когда-то скверно испачкали её, по всей видимости, чужой кровью, свежо выкопанной землёй и пылью. Атмосфера сейчас варьируется одновременно от умиротворяющей до тревожной, прямо как затишье перед бурей.       В очках Йоханнеса этот стол обретает изменения и оттенки, которые ему раньше не приходилось даже видеть. Зеркальная поверхность стёкол обрамляет его взгляд, отражая отдельные детали — свежая земля, которая в обычной жизни не остаётся особо обделённой его вниманием, если не считать летних работ у матери на грядках, начинают создавать эффект мерзкого сияния.       Для Йоханнеса эта картина, сочетавшая в себе и грязь, и нотки чего приятного, ведь никто не даёт этой детали так просто кануть в небытие, похожа на откровение. Уродливое, с которого отслаивается кожа, а в глазницах заводятся паразиты, пожирающие остатки, оставленные людьми специально для них. Ранее он привык работать в жёстких, стерильных условиях лаборатории, где всё подчинено строгому порядку и предсказуемости. В этих очках он впервые смог воспринять мир не через призму научного анализа, а через художественное осознание. Белая ткань, обычно воспринимаемая как простой предмет, теперь становится эпицентром его внимания, а обыденная форма стола — перевоплощается в объект бесконечных возможностей.       С каждой секунды напряжение нарастает, и воздух наполняется ожиданием. Осторожно кладёт руки на края белой ткани, олицетворяющей стерильность и защиту, и, на секунду замедлив движение, глубоко вдыхает. На мгновение мир кажется ему тяжёлым, насыщенным значением, и он понимает, что за этим безмолвным покровом скрывается нечто большее. И теперь бережно тянет ткань на себя.       И вот она, таинственная картина, открывшаяся перед ним. Йоханнес замирает, его дыхание сбивается. Под тканью лежит тело — словно произведение искусства, не поддающееся обыденному восприятию. В нём отражаются линии жизни, каждая деталь рассказывала о чужой радости и горечи, присущих человеку.       Тело, обнажённое под блеклым светом операционной, словно дышит, даже в своей неподвижности. Йоханнес замечает, как отражаются искры на оливковой коже, подчёркивая её текстуру и нежные оттенки. Вместо простого объекта для исследования он впервые видит в нём живое присутствие, историю, которую он теперь обязан нести с собой до гроба. И это плохо, он это прекрасно знает.       Вся эта нестерильность не внушает ему, как хирургу, доверия. Грязный медицинский халат, лежавший тут уже больше трёх дней, в схожем состоянии и медицинская маска, которой он уже точно не собирается пользоваться ради своего же здоровья. — Извини, приятель, сейчас будет больно, – произносит Йоханнес себе под нос, с досадой выдохнув.       Делает первый аккуратный надрез, разрезая кожу. Каждый новый слой тканей открывается перед ним, как бесконечная страница книги о человеческом теле, что изучает он уже на протяжении всей жизни. Йоханнес действует медленно и осознанно, как и подобает хирургу, уважая анатомические структуры и их хрупкость. Он начинает резать глубже, а рука его даже позволяет себе колебаться — хирургу никогда нельзя делать ошибки, даже если это работа с мёртвым телом. Он вырезает, аккуратно отводя ткани в стороны, чтобы создать пространство для своих манипуляций, иначе весь их приезд будет бессмыслен. Постепенно проведённая линия разреза становится более глубокой, раскрывая внутренние органы и всю человеческую систему. Раньше, когда его возраст не заходил за отметку «20», когда солнце по ощущениям светило ярче, хоть на календаре и была зима, а впереди сессия, после которой практика, что никогда не позволяло ему действовать жёстче. Нажимать на скальпель, как того требует нынешняя ситуация, нужно осторожно и уверенно, понимает ведь, что каждое движение имеет значение. Важно сохранять концентрацию и не поддаваться эмоциям, ведь в его руках лежит много важного.       Начав изучать свой этаж, Айден и Агнет ненароком находят открытую палату, которую очень тяжело так назвать, но можно, если смотреть издалека одним глазом. Рейси медленно отворяет дверь, и скрип древесины нарушает тишину комнаты. Ступает вместе с ним внутрь, аккуратно переступая порог. Делая шаг вперёд, пол под ногами тихо скрипит. И она решает сделать выбор первой, подойдя к книжному шкафу. А психбольные, видимо, безумно любят читать. — Видела, что Адель избегает работы с тобой? Я же вижу, что она не пошла с нами не просто так, – начинает Айден издалека, нечаянно толкнув свою напарницу. — Наверняка просто переживает, что моя очередная влюблённость доведёт до ужасного исхода. А с обратным мнением, увы, столкнуться лицом к лицу не может, – хочет верить в иное Агнет, произнося эти слова: — Понимаешь, я для всех «слишком влюбчивая», «наивная», но никогда не что-то стоящее в плане любовных отношений. — У Адель, наверное, цыганские корни взяли верх и она пошла решать проблемы по-своему. Удивительно, но даже Сара отреагировала спокойнее, – шутит Айден, опустившись на корточки, ведь заметил чемодан с некоторыми документы, но персона, коей принадлежали все эти вещи, собиралась настолько впопыхах, аж забыла о них. — В тот раз у неё тоже было «спокойно», но когда мой бывший окунул меня лицом в грязь, она сломала этому гаду руку. Обе, если я правильно помню… – достаёт книгу с самой верхней полки и открывает её, медленно перелистывая, в конечном итоге хочет дождаться ответа от собеседника. — Я в ней не сомневался. Она любительница подобного. А у самой — у меня есть такое ощущение — железки стоят вместо костей. — Айдан, а ты давно такой хорошей сплетницей стал? – отвлекается от книги Агнет и для себя это осознаёт совершенно внезапно. — Спасибо. Я Айден, кстати, – отвечает ей он, акцентируя внимание на букве «е» в своём имени. Достав из ящика информацию о пациентах, передаёт ей, а после на выдохе произносит: — Знаешь, в моём отделе тяжело не стать сплетницей. Сначала вы сидите пьёте чай, считаете все затраты, а потом кто-то врывается со свежими новостями о Мэри. И только не говори, что ты не хочешь быть в центре всех сплетен об Эдеме. — Ты прикалываешься? У нас о нём… Не ходят сплетни. Мы даже не знаем его настоящего имени.       Разинув свой рот, Айден до конца хочет верить, что ему всё это послышалось. Раздаются первые выстрелы и сознание мигом приползает к нему. Только успевает очнуться, как видит, что приятельницы рядом нет — плохой знак. Либо ему свернёт шею Эдем, либо Йоханнес вспорет ему живот и заставит есть собственные кишки. Одно лучше другого, аж глаза от выбора разбегаются.       Пистолет описывает красивую дугу в воздухе, медленно, как будто время замедляет свой бег, и падает на кафель, бьющийся о плитку с резким хлопком. В этот момент Адель видит в глазах незнакомца искру решительности — он стоит прямо перед ней не случайно. Уже слишком поздно, когда недоумение в глазах мужчины резко сменяется. Беззащитно ноги ступают назад, в виде своего проигрыша поднимает руки вверх. Заприметив рядом Айдена, Шаламе носком своей обуви подталкивает пистолет к нему. — Зачем тебе пушка, если без неё ты никто. А, кис? – ласково смеётся Айден, оказавшись в нужный момент рядом и воспользовавшись ситуацией. Быстро подбегает к пистолету Адель и забирает его себе, дабы отбиться. Он делает выстрел прямо в голову незнакомца. Его мозги безобразно растекаются по ближайшей стенке, захватив в придачу и одеяния Адель. — Только не надо благодарности. — Зачем тебе мозги, если ты не умеешь соображать? – злится Шаламе, дышит загнанно. Едва успев это сказать, чужие руки выхватывают её из коридора и заталкивают внутрь кабинета главного врача.       Внезапно в голове Айдена происходит всплеск осознания: ситуация, требующая немедленной реакции, вырывается из его контроля. Он резко вскакивает, сбрасывая с себя уже привычные безделушки, которые забрал с чужого трупа, включая даже оружие. Ноги уже сами по себе несут его вперёд, с каждым шагом дыхание становится всё более частым, а мысли — всё более беспокойными. Впервые. В ушах звенит от напряжения. Айден знает, что времени остаётся совсем немного, и ему необходимо добраться до Йоханнеса, пока не стало слишком поздно.       Бёртон не успевает осознать всей серьёзности происходящего, и на секунду всё вокруг теряет свой смысл. — Молчи, а то сейчас подберутся его дружки и проломят нам черепушки, – шепчет Агнет, закрыв Адель рот рукой, пока она пытается брыкаться и выбраться. — Выступишь красавицей для чудовища. Усекла? А где, кстати, Сарасвати? — С воронами пошла дружить. Я откуда знаю? – раздражённо выпаливает Адель, когда её отпускают. — Убежала, когда услышала выстрелы, а я, по твоему, должна была за ней хвостиком?       Подержав подругу ещё минуту с таким недовольным настроением у себя, Рейси выталкивает её за дверь, на путь к верной смерти. И Шаламе снова узнаёт издалека чужой свист. Не желая оборачиваться на него, застывает у двери, пытаясь делать вид, что не слышит его. И почему же лестница не может обрушиться прямо под ним, пока он ещё не перешёл грань? — Красавица, потерялась? – шипит наглая рожа на чистом английском, видимо, чтобы его потенциальная жертва точно поняла, что про неё и наставляет пистолет прямиком Адель под лопатки. — Может быть. Поможешь? Только давай уговор: убери пушку, будь добр, – отходит подальше от двери, вовлекая его пойти за собой.       Не дождавшись ответа, Шаламе улавливает, как мужское тело валится на пол с грохотом, а перед тем слышит удар чего-то тяжёлого об его голову. Повернувшись, видит Рейси, державшую в своих руках огнетушитель. Это не вызывает у неё лишних слов восторга и вопроса «а как?». — И давно ты умеешь обращаться с подобным вещами не по их назначению? — Со старшей школы, наверное, – в моменте Агнет слышит новые залпы, потому добавляет: — Либо это Сарасвати и напарник этого, от которого она отбивается, либо просто он. А теперь без лишних слов!       Пальцы Рейси всё ещё сжимают чужую руку, рассеянно перебирая нежные пальцы, которые, кажется, излучают тот же ледяной холод, что и её тело в сорокаградусную жару. Быстро выводит из этого помещения поскорее, дабы получить как можно меньше травм прямо сейчас. — Ты знаешь, через мгновение они все могут взорваться, – делая всего один единственный шаг, ход мыслей Эдема успевают опередить, делая все три. — Продать чужие жизни за то, чтобы оставить свою. Я где-то уже это видел.       Внушительно делает шаг в сторону Эдема, опускает своё оружие. Что-то внутри эдакое щёлкает, что не позволяет использовать оружие против него — человека, которого он может сломать пополам, раскусить, если сам того пожелает. — То, что за дверью – моё, – в ушах надоедливо звенит внезапный крик Йоханнеса и его высказывания на испанском, которые больше граничат с оскорблениями, что не похоже на него совсем.       Противник явно младше, тем не менее явно крепче. И решает это показать в сию минуту: нежданно хватает за плечи, почти вытряхнув из него всю душу и пренебрегая его телом, со всей откровенной злостью прижимает к открытому окну, перед тем специально ударяет о разные углы, но делает это настолько грамотно, насколько может. — Ты ведь осознаёшь, что никто из них не вечен. Даже ты, – открыв свой нож, мужчина поспешно всаживает его в Эдема. — Сам выбрал свой исход судьбы.       Настоящее имя, произнесённое вслух, которое неизвестно почти что никому, кроме него, выбивает из колеи.       Пользуется моментом и давит на рукоять, всё глубже и глубже всаживая наконечник. Он прижимает того к самому краю открытого окна, стараясь выдержать последние минуты жизни противника, чтобы наконец его скинуть и оставить дело с концами. Руководитель издаёт жалобный стон от внезапной боли, прикладывая руку к ране. Мешкается, когда пытается выбраться. Крепкие руки сжимаются на бледной шее, не отпускают. Ему нарочно перекрывают путь к дыханию. — Ты умрёшь вместе со мной, – Эдему едва хватает последних сил, чтобы руки полезли под пояс и достали пистолет. Это мгновение растягивается им на вечность: наводит дуло к чужому виску и пальцы, совсем обессилевшие, спускают курок. Не произнесённые последние слова витают в воздухе, заползают гадко в голову, надоедливо тянут за нервишки, переворачивая весь внутренний мир.       Хватка на его шее слабеет, но кто-то не успевает учесть тот факт, что он находится на краю. В последних секундах пытается оглянуться, схватиться за подоконник, но все попытки тщетные. На мгновение мир вокруг замирает, как будто время затекает в своём собственном ритме. В этот критический момент не успевает вовремя удержаться, и, как во сне, Эдем чувствует, как его тело начинает падать. Приземляясь, он не может не удивиться, как долго для него это падение занимало времени, предоставляя ему возможность ощутить лёгкость, смешанную с безнадёжностью. Всё вокруг замирает. Вновь пустота перед глазами, готовыми уже закрыться.       Резкое дыхание, вздрагивание, и вот он уже на земле — холодный камень пронзает его тело. Кажется, всё потеряно.       Йоханнес отползает от зеркала, ошарашенный тем, что самого себя, уставшего и лохматого, не узнаёт в отражении. Пальцы запускает в немного грязные волосы, перед тем вяло сняв свои очки с переносицы. Вздыхает, подтянув длинные острые колени к груди, опускает на них голову тяжёлую. Сгладить углы, улыбнуться самому себе не может — правду иную признаёт, принимает. Будучи здесь, вдали от родных мест, не имеет возможности сейчас узреть счастливых ему лиц близких, матери и отца, не услышать успокаивающие слова своих коллег перед тем, как они пустят к нему пациента. Именно в этот день, час и секунду, он наверняка многое обязан переосмыслить, перед тем как вновь подойти к основной группе, улыбнуться каждому из них ласково, если того позволяет ситуация. И Розенберг верит, что жизнь его не зря так мотает: всё ради того, чтобы сохранить жизни десятков миллионов людей. Если ему и придётся пожертвовать чьей-то жизнью, даже если своей — сделает это, но не своими руками. Однажды дав клятву Гиппократу, с того момента не смеет испачкать длани собственные чужой кровью, что будет обозначать не помощь, а смерть.       И в сознание приводит чужая испанская речь, доходящая до него, забитого у шкафчиков. — И чего ты сидишь? Мы, значит, отпускаем тебя одного, доверяем всем твоим словам и действиям, ведь: «Йоханнес у нас молодец, Йоханнес лучше всех разбирается в хирургии, значит не пропадёт там один», а он забивается в угол, пока в нас, блять, стреляют. Идиот, не по-людски это. — Это что-то нечеловеческое, чего я прежде не видел, не изучал, – подняв свою голову, Розенберг вручает своему собеседнику личное дело пациента. — No me cuentes películas , – проговаривает Айден и не спеша открывает медицинскую книжку больного, перед тем смахивает какую-то липкую субстанцию с обложки. Просматривая её, взгляд почти сразу же останавливается на фотографии.       Дама, застывшая в своём уродливом образе. В своём дополнении лицо её безобразное прикрыто вуалью. Айден мысленно решает, что фотография будто бы сделана для семейного альбома, а не для личного дела больного. Аккуратная шляпа на голове, её блондинистые кудри спадают на тонкие плечи, выделяется мушка на уголке глаза. По лицу он может присвоить её к своим ровесникам, тридцать два года ей дашь со спокойной душой. От размышлений, к которым Бёртон в основном и не склонен, отвлекает уж до боли громкий удар чего-то тяжёлого о землю.       И Айден вновь отстаёт от близнецов на целый шаг. Эта гонка ни к чему хорошему не приведёт.       Йоханнес медленно встаёт с пола, его движения немного неуверенные, словно он только что выбрался из объятий ночного кошмара. Всегда будет больно. Отряхнув пыль с одежды, глубоко вдыхает, стараясь прогнать остатки чего-то тревожного из своих мыслей. Он отталкивается от поверхности, встаёт на ноги и осматривает комнату, пытаясь собраться с мыслями. С лёгкостью тот подбегает к окну, в своём желании узнать, что же может грохнуться на улице с такой силой. Сердце бьётся быстрее, когда он останавливается у стекла, облокотившись на него. Рука касается поверхности подоконника. — На ноги хотя бы подняться можешь? – выкрикивает Йоханнес, высовываясь из открытого окна. — Ты совсем отупел? Конечно же нет! — Зато теперь ты можешь ходить в своей модной чёрной рубашке и не переживать, что умрёшь от солнечного удара! – вмешивается Айден, толкнув товарища в сторону и скидывая Эдему первую попавшуюся ткань, — Накройся, а то голову напечёшь. — Ты только что снял это с трупа? – недоумевающе спрашивает Розенберг, притупив свой взгляд на довольной морде Айдена. — Ну… да. Не переживай, он не обидится! – Бёртон подходит к трупу и не спеша оглаживает всё лицо, подбираясь к челюсти. Пальцы лезут в рот, пытаясь разжать стиснутые желваки. Только приложив усилие, они едва поддаются и открываются, позволяя ему изобразить чужую речь: — «Я не ядовитый, кидай мои вещи сколько твоя душа того пожелает», – не сдерживаясь, начинает смеяться. Со временем добавляет некоторые слова, когда успокаивается: — Не парься, ничего с ним не будет. Эдем та ещё живучая скотина! Переживёт всех нас и даже свою шестнадцатилетнюю дочь. А потом… Никто не доживал до такого. Кто знает, вдруг он побывал на похоронах твоей прабабушки. — Я не переживаю, просто… Это труп подопытного. Возможно, одного из первых. Не уверен, что контактировать с вещами неудачной попытки эксперимента безопасно, – Йоханнес берёт мокрую тряпку с операционного стола и подносит её к лицу Айдена, в размеренном темпе старается оттереть с его щеки застывшую кровь, — И последствия после этого, пока что, мне неизвестны. Я, как единственный человек с медицинским образованием, несу ответственность за ваши жизни. — Это должен делать Эдем, а не ты. Он всеми нами руководит. — Он не сможет зашить все ваши ранения, рассказать о том, что произошло и стоит ли переживать. Мне продолжать? — Ты так и не ответил на мой вопрос. Сердце чаровницы это что-то опасное? – глаза блуждают по чужим запястьям, медленно переходят к пальцам и Айден открывает для себя свежий феномен: фаланги Йоханнеса приобретают чёрный цвет преимущественно на концах, точно также, как и у Барбел на том показе. По всей видимости, на нём это явление отражается знатно хуже. Вместе с пальцами в некоторых местах страдают и вены, ногти. — Первые создания — да, таковыми они являются, но вот конечный результат… о нём без понятия. Я даже в глаза его не видел, лишь первые наработки. По большей части всю эту информацию предоставил мне этот труп, – Йоханнес забирает личное дело у Айдена из рук и открывает седьмую страницу, где находится небольшая стопка фотографий. Достав одну из них, указательным пальцем показывает на размытую часть, — Видишь? Это внешний вид самого сердца, который заменял буквально всю работу твоего родного. Эта же должна давать человеку вторую жизнь, я прав? — Она говорила, что это лекарство, а не «вторая жизнь», – перебивает его Бёртон, отстранившись от Розенберга самую малость. Нарочно умалчивает о богатстве, ведь если ему придётся делить с кем-то свою выручку с этого артефакта, то он не выдержит этого факта. — Как ни крути, создавали это сердце с той же целью — помочь людям. Если брать всё и сразу, то какой от этого толк? Эта вещь предполагалась как помощь нуждающимся. — Странная помощь, – недоверчиво жмёт плечами и спускает солнцезащитные очки на кончик носа. Какие же они, однако, живучие. — Это ещё не всё, – пальцем тычет на изображение, где предполагаемая жертва захлёбывается в неизвестной чёрной субстанции, выходящей одновременно изо рта и глаз. Потом переходит на вспоротый живот, где показываются почерневшая толстая кишка вместе с тонкой. — Судя по документам это уже не единичный случай. У остальных жертв найдены другие участки тела и органов, которые чернели со временем, нанося вред их здоровью, но документов об этом здесь совсем мало. К сожалению, эта девушка не отделалась лёгким испугом в виде своего последствия. Тело почти что полностью потеряло свой естественный цвет, её системы всего за несколько часов дали огромнейшие сбои и заставили гнить. А видишь этот надрез на груди? Он не должен быть таким, но всё равно пропитался своим неестественным цветом. Я не могу сказать о том, что это безопасно и быть уверенным в своих словах. По крайней мере… Сейчас. Это не исследуется за день, два и даже за неделю.       Взгляд встревоженный метает с тряпки на чёрные пальцы, с них на фотографии и имя чужое, со временем стёртое со страниц медицинской книги. Так было прежде и дома. Рассказывает, переживает, пока мама не может отвлечься, ведь разговаривает по телефону. А Айден пуст, молчалив. Сам глаза вниз опускает, меж пальцев теребит пуговицы своей гавайской рубашки. — Бёртон, ты меня слышишь? — По-моему, ты несёшь какую-то… Хуйню. Будь это чем-то опасным, они бы не решились показать это людям. — Всех этих людей убили, Айден! Это не может быть безопасным. Думай своей головой хоть раз. — Йоханнес, это был террористический акт посреди белого дня! Если бы Барбел знала, она бы не бежала сломя голову, пытаясь сохранить себе и кейсу жизнь, – агрессивно выпаливает Бёртон и не до конца того осознавая, от злости бьёт локтем прямо по чужому носу, забрав тряпьё из рук. — Эдему или Агнет сказки рассказывать будешь.       Айден нарочно хлопает дверью, когда выходит из лабораторной.       Сейчас ценность имеет почти любая вещь, приносящая в твою головёнку спокойствия.       Эдем, пожалуй, никогда не поверит своим глазам, увидев знакомую фигуру рядом с собой. И ни за что не осознает, что это всё реальность, а не предсмертный фильм, созданный специально для него перед тем, как он окунётся в свой адский котёл. — Кстати, тебя сейчас застрелить могут, – неясно, на каком таком последнем издохе произносит это он, совсем ослабевший. — Размечтался, – твердит ему в отместку Сарасвати, её карие глаза опускаются ниже, рассматривая состояние руководителя. Выжить сможет. Сама смахивает с испачканного лба кровью кудрявые волосы и вытирает алое пятно с шеи, пока думает, как бы лучше поднять его. Опустившись ниже, жмёт на плечо и спрашивает: — Больно?       В ответ — стон, пропитанный болью, отчаянием. — Ты умрёшь от моих рук, а не от чужих. До этого ещё нужно дожить, Джон Сильвер, – ветер перебирает пряди мокрых волос, играючи лезет ими в лицо, отвлекая от основной задачи — помочь бедному нищему с больной ногой добраться до отеля, что прямо сейчас едва находит в себе силы, дабы улыбнуться ей слегка, порвав уголки своих губ. — Ты просто сущий кошмар моей жизни. Даже не вздумай полагаться на мою помощь, если народ решит восстать против тебя и повесить на фонаре. И никакие твои громилы не помогут. — Посмотрим, – последние произнесённые слова до того, как картинка мира расплывается в его глазах, превращаясь в сплошную пустоту.       В этой тишине зреет энергия, готовая наполнить внутренний мрак светом. Каждый уголок пустоты таит в себе особый потенциал. В ней есть что-то прекрасное, что невозможно услышать, но можно ощутить всем своим существом — зовёт познать себя в новом обличие, создавая уникальный симфонический резонанс тишины и ожидания. — Ты… Серьёзно украл кулер из больницы? – не верит в происходящее Агнет, протирая свои глаза от усталости. — Не парься, он нормальный, пить воду из него можно. Ну… Я надеюсь, – Айден пытается затолкнуть его в багажник вместе со всеми остальными вещами Фили, но из-за перенагрузки не выходит, приходится подключить и вес всего тела. — У нас есть всё, включая мини-бар, а для счастья тебе нужен какой-то долбанный жизнью кулер из заброшенной психиатрической лечебницы? Ты смеёшься? – уже не выносит Адель, потому врывается в их разговор и хочет вытащить из машины кулер. — Он, вообще-то, новый! – отпирается он, стараясь оттолкнуть от себя Шаламе. — Хочешь шутку?       Увидев кивок, Бёртон достаёт из кармана сборник каламбуров на страничке, в которой оставляет закладку. Прокашлявшись, начинает читать. — Как француженка делает аборт? «Тьфу!». — Выкинь этот сборник, ради всего святого.       Когда Адель, смиренно вздыхает и пожав плечами, всё-таки отходит, позволяя запихнуть ему этот долбанный кулер в багажник, водитель поднимает бровь. Чего-то ещё более глупого, кроме чертей своего разума, в жизни ранее не видит. И ведь взгляд не отведёшь — интересно как-никак.       Свет лампы, яркий и настойчивый, прочно застолбивает свою территорию комнаты. Каждая вспышка сгустка света чем-то давит, словно холодные пальцы, неспособные оставить его в покое. Эдем чувствует всем нутром, как его мысли обвиваются вокруг этого давления, словно в цепях, что не позволяют ему на мгновение расслабиться после произошедшего. Его голова раскалывается от повторяющихся образов Йоханнеса, Сарасвати, Айдена и непрекращающегося потока рассуждений рядом с его постелью. Свет лампы безусловно дарит тепло, но оно оборачивается давлением, не позволяя забыть о реальности. Эдем чувствует, как эта невидимая тяжесть накрывает его, словно одеяло из стекла — хрупкое, но в то же время невыносимо тяжёлое. Создаётся ощущение постоянного нахождения на грани между ясностью ума и его туманом. — Осколок вошёл достаточно глубоко. Сомневаюсь, что он не пронзил кишки Эдема. Нужно класть его на операционный стол, не иначе. С таким состоянием он долго не продержится. А оперировать его прямо в номере, к великому сожалению, я не могу. — Мне нельзя в больницу, – тяжело дышит руководитель, при том отвечает уже более спокойно, несмотря на своё состояние ноги, тела и звёзд перед глазами. — Сломанная нога, осколок внутри. Ну, ты прав. Тебе точно туда нельзя. Вдруг ведь помогут, кто ж знает.       Бёртон распахивает дверь и с его уст вылетают колкие фразы, которые, наверное, уже может услышать каждый с первого этажа, включая повара, в помещении которого работа кипит постоянно. Регулировать свой уровень громкости он, естественно, не умеет, потому останавливается у дверей, нелепо хлопая глазами, мол, это вы крикливые бараны, а не я. — Знакомься, это Белла. Добродушно согласилась заботиться о тебе и твоём недуге, – вмешивается в их очень странный диалог Айден и отходит от двери, пропуская девушку внутрь. — Личная медсестричка. Только не обижай её! А то голову тебе откусит, – просит он, прислонившись к дверному косяку, дабы не упасть. — Какой же ты мудак… Ты кого привёл? — В смысле? Тебе сиделку…       В горле возникает неприятное покалывание. Первый звук вырывается из уст Эдема неожиданно, пронзительный и сухой, как треск веток в зимнем лесу. Он инстинктивно прикрывает рот рукой, но волну кашля уже не остановить. Каждый новый толчок из внутренностей кажется всё более настойчивым и непрощающим. Невыносимо больно. — У меня аллергия на духи, инвалид! — Ой, – здравый смысл рвёт волосы на голове, выводит из транса и с помощью чего Айден делает всего два шага назад от койки Эдема, выкрикивая напоследок: — Это от меня, а не от Беллы! — Такими темпами мы очень скоро найдём общий язык, – уверяет их она и усаживается на край кровати, чтобы не смущать Эдема своей настойчивостью.       Оставлять всё это на произвол судьбы — по-идиотски безответственно, но никаких сил уже не остаётся. Всё, чего хочется, так это наконец лечь на кровать и уснуть. Нет, не для того, чтобы отдохнуть и набраться сил. Для того, чтобы избежать столь ненавистную реальность. Хочется на несколько часов забыть, что смерть находится где-то совсем близко, но нащупать её никому из них невозможно. Всё или ничего? Каждое действие имеет последствия. — Бел-ла, – смакует Эдем и даже не поднимает взгляда на неё. — А полное какое? — Эдем, вам оно не понадобится. — Изабелла, Анабелла, Мирабелла не подходят, – утверждает Айден и разворачивается, захватывая с собой Йоханнеса, ведь хочет, чтобы руководитель и дама остались наедине, иначе оба выжрут весь мозг. — Арабелла, – находит нужную точку Эдем. Приподнимается с постели и приближается к лицу дамы. — Я прав?       В ответ она только пожимает плечами, но по её едва заметной улыбке руководитель понимает, что ответ верный. — Так запомни, Арабелла, – шепчет Эдем ей на ухо, при том хочет сохранить зрительный контакт, но поза максимально неудобная. — Мне не нужны ничьи подачки. Ни их, ни твои.       Нелепо пытается её столкнуть со своей кровати, но упадок сил даёт о себе знать. Выдыхается очень быстро, от чего склоняет голову и сжимает её плечи. Истерит в своём хрупком мирке, злится на них и на себя. Самого себя унять не может: «зачем только взял индюков, что не могут спасти друг друга в трудную минуту?». — Ложитесь, вам необходим постельный режим. — Змейка, принеси мне кофе. Американо, две ложечки сахара. И окно не забудь открыть. — А, кстати. Пока не забыл, – восклицает Айден, достав из кармана потрёпанный жизнью сборник каламбуров. Кидает его в руки девушки, после чего подмигивает. — Развеселишь Эдема, если понадобится. Только аккуратнее! Про евреев ему не читай, будь добра. Нам не нужны пожары.       Недоумение. Взгляд, говорящий сам за себя: «при чём тут евреи, огонь и Эдем? Неужто он немец?». Не похож ведь на человека, отвечающего вопросом на вопрос.       В этой густой темноте не имеется ни единого проблеска света, и глаза, пытавшиеся разглядеть хоть что-то, устают от безмерных усилий. Нечто обвивает всё вокруг, придавая всему зловещую обволакивающую силу. Все звуки, обычно привычные для каждого из нас, нарочно поглощаются ею, создавая ощущение полной изоляции. Даже шёпот ветерка слышится глухим и заблудившимся, стремясь замереть от страха.       Глубокая темнота никогда не является пустой — в ней постоянно таятся чужие страхи, воспоминания, недосказанные слова и неосуществлённые надежды о будущем. Каждый вздох становится невыносимо тяжёлым, как если бы в воздухе сгущается чаша сомнений, готовая перелиться. Новое движение кажется до одури рискованным, каждое желание — обречённым. С каждым мгновением эта темнота становится сама по себе всё более внушительной, задавая вопросы, на которые не существует ответов. Она манит красивым лицом, словно искушая погрузиться в неизвестность, и каждое вторжение мысли о том, чтобы разорвать её плен, вызывает социальную напряжённость в его душе.       Возможно, в её глубинах можно будет найти нечто удивительное — в разрыве между нищетой и бесконечностью, в тени и подлинной сущности. — Ну и заставила ты меня побегать, – возглашает Франц, ворвавшись в слабо освещённую комнату. — Короля и карта бита. Скоро будет бит и весь его отряд, – женщина переставляет фигурки марионеток, скинув одну из них прямо на пол. — Карты правду говорят. — Твои гадания сплошная чушь, если нигде не изображён Адам! Только его предсказаниям я могу поверить полностью. Шарлатанов в мире много, а ты одна… такая. — И чью же фигуру лучше всего ликвидировать… Подсказывай, скорее! — Блондинчика. Самый умненький в их компании. Если он пропадёт с поля игры, то безоружны будут все. Начиная с начальника, которому придётся действовать в одиночку и нести знамя ответственности только на себе, заканчивая его сестрой. Она же просто с ума сойдёт без него! – уговаривает её Франц, в этот же момент подбирает какие-то кинжалы со стола и начинает их подкидывать, совсем неумело ими жонглируя. Развлекает самого себя. — Он — мозг команды. А ты думаешь, что они его взяли чисто личиком покрасоваться? — «Он»? «Блондинчик»? Которого из? Их тут, как бы, двое. Ты хоть уточни, милый.       Франц измученно стонет, словно его заставляют нести на себе тушу убитого быка, а не ответить на вопрос точнее. Скрещивая ноги и откидывая голову назад, уже не наблюдает за действиями рук. — С очками. Без них — его сестра. Запомни, тебе ещё это пригодится. — Для новой жертвы — новая пташка.       От следующего действия её останавливает подчинённый, подобравшись к ней совсем близко и приставив острие прямо к глазу. — Моя идея — моя работа, дорогуша. Я сам с ним разберусь. — Бессмысленно. В одиночку ты не сможешь, – бессовестно, воспользовавшись своим совершенством, смеет выплюнуть это в ответ, не побоявшись самой смерти с косой. Она знает, что рано. — Я не смогу — осиное гнездо сможет. Ты думаешь, я не знаю, как будет? О-о, ты ошибаешься. — Храни свои мечты между богом и собой. — Кто мешает мне — тому мешаю я. Правила просты, ein Vogel namens Jeanne.