Часть 2

Дрим проснулся от движения. Движение и покачивание . Дерево скрипело и были слышны тихие брызги воды. Все вокруг казалось ему размытым, но ему было тепло. Воздух был тяжелым, но его телу было тепло и уютно. Лежал на чем-то мягком и плюшевом. Он чувствовал себя в безопасности. После этого его мысли текли медленнее. Мгновения, в которых он просто наслаждался дыханием. Проносились в его сознании, падающие на травинку. Ему было комфортно. Он был в безопасности. Ему не нужно было ничего делать прямо сейчас, и хотя эта мысль где-то в глубине его сознания пыталась сказать ему, что он неправ, Дрим не мог понять почему. Он узнавал звуки корабля, когда слышал их. Это так глубоко укоренилось в нём с юных лет, когда он сидел и отдыхал с мамой на палубе её корабля. Качаясь на волнах и чувствуя, как они убаюкивают его. Он всегда находил утешение в воде. Она напоминала ему о маме, и он вдыхал запах морской соли, который был так похож на её запах. Он был в безопасности. Мягкая постель под ним. Шум волн. Он не знал, куда они плывут, но это не имело значения. Теперь, когда он дома. В своём настоящем доме. Не тогда, когда у него была мама. Его мама. . «Всё, что ты делаешь, — это лжёшь! Снова и снова пытаешься заставить меня отвернуться от друзей и поверить в тебя!» Её голос отдавался эхом, как воспоминание, к которому он не хотел прикасаться. «Ты пытаешься всё отнять, чтобы мы вернулись к тебе, но ты монстр, о котором никто не хочет вспоминать!» Монстр? Он не был монстром. Он был её сыном. Он был её Утенком. Она была… “Тебя все ненавидят!” Но она ведь не сделала этого, верно? Она не ненавидела его? Она была его мамой? Она была… “Ты монстр!” Он не был чудовищем. Он был её Утёнком. Он был её… “Ты лжец!” Он не лгал. Она научила его не лгать. Он никогда не лгал ей. Она была его… — Ты тот, кого мы хотим уничтожить! Ты тот, кого мы хотим убить! “Меня пытали!” Она была его мамой. “Ты это заслужил!” Дрим вспомнил падение. Ее руки, прижатые к нему. Выражение ее лица. Он помнил падение и воду, поднявшуюся вокруг него. Силы, с которой он ударил по нему, было достаточно, чтобы выбить все из его тела, и только тогда Дрим вспомнил, что он делал и где он был. Что это был не его дом. У него не было дома. У него не было матери. Он этого заслуживал. Дрим сел на кровати, на которой лежал. Он почувствовал, как матрас прогибается под его весом, а одеяла сдвигаются. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что его грудь перевязана бинтами. И руки тоже. Он чувствовал, как они обвивают его ноги, и чем больше Дрим думал об этом, тем больше понимал, что на самом деле чувствует себя хорошо. Ему не было больно, и он не чувствовал, что с ним что-то не так. Он чувствовал, что о нем позаботились. Как будто он действительно исцелился от чего-то в своей жизни, но Дрим не позволял себе надеяться. Он помнил, как выглядела Паффи, когда столкнула его с перил. Он знал, что у него больше нет дома, и знал, что он для неё потерян. Он подвёл её и больше не был её сыном. Вместо этого эта роль была отведена Томми. Он позволил себе на мгновение остановиться и перевести дыхание. Он оглядел комнату, в которой находился на корабле, и почувствовал, как она его окружает. Энергия, которая всё ещё была доброй и нежной, такой, какой он помнил её в детстве. Он знал эти стены. Он знал комнату, которая раньше принадлежала ему. Почти всё, что действительно принадлежало ему, уже было отобрано. Дрим вывез всё это, когда превращал общественный дом в свой дом, и он никогда не думал, что покинет его, поэтому так и не вернул всё обратно. Даже если бы он захотел, после разрушения общинного дома ему было уже поздно называть это место своим домом. Осторожно, чтобы проверить, насколько он может двигаться, Дрим перекинул ноги через край кровати. Босые ступни коснулись деревянного пола, и он почувствовал пол под пальцами. Она была знакомой и изношенной. Этого было достаточно, чтобы он остановился и закрыл глаза, борясь с волной ностальгии, которая пыталась заставить его лечь обратно и отдохнуть. Что с ним всё будет в порядке и о нём здесь позаботятся. Дрим знал, что это неправда. Он не был настолько глуп, чтобы поверить, что это может быть правдой. Он перевел дыхание. Заставляя себя собраться и приготовиться стоять, и заставил себя идти, чтобы оценить оставшуюся часть пути и спастись. Он был на воде, так что это будет трудно. Ему придется плыть. Ему придется бороться со своими травмами, а соленая вода может помочь ему бороться с инфекциями, которые будут скорее жестокими, чем добрыми. Дрим к этому привык. Он перенес свой вес на ноги. Чувствуя боль во всем теле, когда он изо всех сил пытался сделать то, что он от него требовал. Он едва успел приподняться на дюйм с кровати, как дверь распахнулась. Дрим почувствовал, как воздух уходит из его легких. Его грудь сдавило, а глаза расширились, когда он увидел Паффи, стоящую в дверном проеме с миской супа и хлебом в руках. Он увидел бутылку с водой, привязанную к ее бедру. Он заметил ее удивление, когда она смотрела на него, проснувшись. “Дрим”. Она сделала шаг. Он вздрогнул. “Я ухожу”. Она хотела, чтобы он убрался с её корабля. Он тоже помнил эту деталь. Она кричала ему, чтобы он уходил, а потом обозвала его лжецом и монстром. Он знал, когда его не хотят видеть, и слова матери о том, что она хочет его смерти, ранили его сильнее, чем он мог себе признаться. “Нет”. Дрим посмотрел на неё. Мысли вихрем пронеслись в его голове, прежде чем он понял, почему ему отказывают в исполнении её желания. Если они уже были на воде, значит, она куда-то его вела. Он знал, что в тюрьме есть причал. Он знал, что он находится на воде, чтобы стражи могли плавать по нему туда-сюда. Он знал, что она была близка с Сэмом и что она ему не верила. Его сердце начало сильнее сжиматься в груди. “Паффи... " — Я не позволю тебе просто уйти, Дрим. Ты ведь понимаешь это, да? После того, что ты мне сказала, я не могу просто… “Пожалуйста”. Он понимал, что она больше не его мама. Он знал, что она его не любит и что она предпочла бы, чтобы он умер, и всё в таком духе, но он не думал, что она способна на такое. Дрим пошёл к ней, чтобы рассказать о случившемся, потому что верил, что она станет лучше. Он думал, что ей можно доверять и что она никогда не допустит чего-то подобного, например, попустительства пыткам. Уж точно не в отношении собственной семьи Но Дрим не был включен в её семью. — Ты хочешь, чтобы я просто отпустил тебя? А если тебя кто-нибудь увидит? Что, если он причинил им боль? Дрим проглотил желчь, которая подступала к горлу. “Пожалуйста, не—” “Дрим, послушай, после того, что случилось, ты должен—” Ты знаешь, чего она хочет. — Я знаю… — его голос дрогнул. Он чувствовал, как его тело пытается найти в себе силы, чтобы заплакать от охватившего его горя, но не думал, что сможет справиться с этим прямо сейчас. — Я знаю, что должен убить себя и избавить тебя от всех этих проблем, но я… Её лицо вытянулось. Щеки побледнели, в глазах застыл ужас. “Что?” Дрим не остановился. «Я знаю, что я монстр и что ты мне не мама, но я могу уйти. Я могу пойти куда-нибудь ещё, только не возвращай меня к ним». “Дрим” «Я больше никогда не покажусь здесь. Я больше никогда ни с кем не заговорю. Я больше не смогу лгать. Я даже убью себя, если ты хочешь, но, пожалуйста, позволь мне сделать это и больше не быть в той коробке с ними, я не могу…» “Утенок, что ты мне говоришь?” По его щекам текли слёзы. Он не мог дышать. Он не мог отвести от неё взгляд. «Пожалуйста, не возвращайте меня в тюрьму. Пожалуйста, позвольте мне умереть, чтобы я мог притвориться человеком». Выражение ее лица выглядело опустошенным. “Я не отведу тебя в тюрьму”. Облегчение пронзило его, как стрела. Заряженная красным камнем и пронзившая всё его существо. “Утенок”— “Ты не должна называть меня так”. Он знал, что она не хочет его видеть. Он знал, что он ей больше не сын. Он знал, что он ей безразличен, и знал, что она его ненавидит. Это было нетрудно понять, и чем больше он об этом думал, тем больше в этом смысла. Она хотела, чтобы он ушёл, с того самого момента, как он появился. Она не хотела его видеть, но он ходил за ней по пятам, и совесть не позволяла ей просто оставить его или избавиться от него. Только когда он подрос и смог справиться с этим в одиночку. Он ушёл из гнезда и не вернулся. Это была его вина. Его вина в том, что он потерял свою семью. “Но это то, кто ты есть”. Дрим опустил голову. Он не хотел смотреть на неё, когда она снова лишит его статуса сына. Он не хотел знать, с чем ему придётся столкнуться. “Паффи, тебе не обязательно лгать”. Она лечила его. Почему она его лечила? “Дрим, ты мой утенок —” “остановись”. “Почему?” “Почему ты притворяешься, что любишь меня?” Он не смог скрыть боль в голосе. Слишком эмоционально истощён и слишком измотан. Он не мог этого сделать. “Почему ты притворяешься, что я все еще твой..?” Она, казалось, застыла в дверном проеме. — Я совершала ошибки. Ужасные, отвратительные ошибки. Я видела твои раны, прежде чем ты упал. Ты помнишь это? Он порылся в своих мыслях. Он вспомнил выражение ее лица до того, как образы тюрьмы завладели им. Он не двигался. — Когда ты не вынырнул, я нырнула за тобой. В этом не было смысла. Она должна была оставить его тонуть. — Я не мог… Я видел, как ты была сломлена перед тем, как упала. Я видел, что они с тобой сделали, и не мог позволить тебе так умереть. Единственной целью живого монстра было быть использованным. Единственная причина, по которой она не оставила его умирать, заключалась в том, что она хотела оставить его себе. Это объясняет, почему она не вернула его в тюрьму. Почему она была так нежна с ним. Значит, она собиралась взять управление на себя. Это был не Сэм и не Квокити, а его мать. Он предпочитал прикосновения людей, которых мог заставить себя ненавидеть, а не прикосновения своей матери, которая научилась ненавидеть его. В тот момент, когда до него дошло, он оглянулся на еду в её руках. Его желудок сжался в комок при мысли, что она либо накормит его, чтобы он стал достаточно сильным для использования, либо съест это у него на глазах, чтобы показать, что он на самом деле имел в виду. Как мало этого было. Порция была рассчитана только на одного человека. Это было бы разумно. Дрим почти почувствовал, как его глаза потускнели. Он смирился с тем, что это судьба, с которой ему придётся жить, и с борьбой, которую ему теперь предстоит выдержать. Он знал, что его ждёт. Он знал, насколько рискованной была его жизнь. Он знал. “дрим? Утенок, ты в порядке?” “Каковы мои правила?” Он хотел быть хорошим. Если бы она лечила его раны, то, может быть, его не так сильно избивали бы, если бы он следовал её правилам. Может быть, он мог бы притвориться, что всё нормально. По крайней мере, она всё ещё хотела его, верно? По крайней мере, это у него было? “О чем ты говоришь? Какие правила?” “Правила для ведения прилично?” Она могла бы не понять. Дрим мог бы объяснить. Он ещё не настолько сломлен, чтобы быть безмозглым, поэтому Квакити дал ему правила. Может быть, именно к ним его разум в конце концов и вернётся. «Квакити и Сэм дали мне правила, чтобы я хорошо себя вёл. Если я их не слушался, меня наказывали, сэр». Он не поднял глаз, чтобы увидеть ужас, смешанный с болью на её лице. “Сэр?” — мне сказали так называть его, когда он был моим тренером. Вы хотите другое название? Его голос звучал глухо даже для него самого. Он был сломлен и слаб, и он просто… “Дрим, утенок, что они с тобой сделали?” Доски пола скрипнули, когда она сделала ещё один шаг к нему, и Дрим невольно вздрогнул. Он услышал, как она остановилась. Он не должен был лгать. Ему задали вопрос, и он должен был на него ответить. Таково было правило. Он старался следовать правилам. И Дрим заговорил. По его лицу текли слёзы, пока он рассказывал о том, что с ним сделали. Он подробно объяснил, как Паффи должна была его наказать, чтобы она могла повторить то, что с ним сделали в Пандоре. Он не ожидал, что она обнимет его. Что он так ужасно вздрогнет и окажется прижатым к её груди, тяжело дыша и всхлипывая. — Этого больше никогда не случится. Никогда, утёнок. Я обещаю тебе. Ты мой сын, и мне так жаль, что я не послушала тебя. Я не поверила тебе и не знала. Я... я никогда не причиню тебе вреда. Никто больше не причинит тебе вреда, малыш, клянусь. Она назвала его сыном. Дрим икнул. Он молча кивнул, уткнувшись ей в плечо, а затем зарылся лицом в её волосы и крепко обнял. Из его горла вырвалось рыдание, в котором было самое важное слово, которое он мог бы сказать. “Мама”. — Я здесь, утёнок. Мама рядом. Выпусти это наружу. Он плакал. И она была там. “У меня есть ты”.