Глава 1: Пролог

      Барабанная дробь смешалась с грохотом грома. Шепча молитвы, люди опускались на колени, возлагая лбы на бетонную брусчатку. Руками даже коснуться не смели, но отчего-то пальцы детей, вопреки, тянулись к камням, изведывая дозволенное. Смотреть было запрещено ровно до дозволения небес, которого все ожидали вместе с очищающей стихией, что предшествовала прощению грехов и возрождению надежд.       Когда открылись ворота, перешептывания прекратились. Каждый мысленно отсчитывал шаги пришедшего, вжимая лбы все сильнее - не из повиновения, а из страха узреть раньше дозволенного. Старшие - теряли молитвы одними губами, те что помладше - мысленно. Каждый просил о чем-то своем. Так эгоистично. Позднее, вслух, они будут умолять для блага общего. Но это потом. Сейчас же каждый думал об умерших друзьях и родственниках, самонадеянно прося духов о разном: о здравии, упокоении душ живых и почивших, о наступлении хороших дней, о любви и хотя бы мелкой радости.       Раскрылись двери, пропуская его в храм. Затем прошли самые почетные гости: самые приближенные, занимающее в обществе наиболее высокое положение - советчики, так их, обобщая, называли люди статуса более низкого. На пятый удар грома раздался заветный звон колокола и люди, вскочив с колен, устремились в храм, расталкивая друг друга. При этом старики, знавшие наизусть молитвы на любой случай, сами топтали детям ноги и отталкивали друг друга локтями.       Лишь, для того чтобы сесть в ту же позу, но перед божеством.       Только теперь можно было смотреть.       Окончивший свой путь в конце зала, рядом с алтарем, развернулся к вопрошающим. Каждое его движение было плавным, грациозным, словно для человека живого так двигаться невозможно. Словно дух, взмахнул рукой и ближайшие вложили ему в руку чашу с вином.       Люди не сдерживая благоговения потянулись ближе к нему, внимания каждому слову, поглощая каждое его движение, принимая как святое.       Проводник духов.       Он живое воплощение Бога, самое божественное среди живых, воплощение чистоты и силы, столь же разрушительной, как и созидательной. И двадцать восьмой день его рождения тому доказательство: пришел вместе с громом, что пугал, казалось, саму природу, орошая ее дождем самым чистым как слеза.       Всегда с повязкой на глазах, он не смотрел ни на кого. Ибо любит он всех одинаково и дарует прощение каждому. Видит он лишь зло, первобытное и отвратительное, а для этого не нужно смотреть.       Прошептав молитву над напитком, он передал чашу служителю и тот учтиво понес ее в зал. Люди передавали ее из рук в руки, громко и искренне прося о хорошей погоде, об удачной охоте, здоровом посеве и рождению детей. И лишь один попросил об окончании войны, от чего пальцы святого дернулись лишь на секунду, сжимаясь в кулак за его спиной.       Кто-то из толпы шикнул на храбреца, напоминая что сейчас разговору о смерти и страданиях не то время, в святом месте.       Их беловолосый Бог улыбнулся одобрительно. Улыбка эта была одновременно отстраненной и искренней. Но каждый здесь воспринимал это как должное: куда им на одном уровне с ним.       Обойдя круг, передаваемая из рук в руки и наполненная людскими мечтами и надеждами, чаша возвратилась к служителю, что встав на колени протянул ее проводнику. Тот достал из рукава юкаты фамильный кинжал. Под довольные возгласы, он легким движением руки, разрезал свою ладонь, словно чужую, не показывая ни толики боли. Капли святой жидкости наполняли чашу, смешиваясь с заговоренным вином. - Да будет так.       Проговорил он голосом, настолько бархатным и могущественным, как если бы за него говорила сама Вселенная. Таким же отрешенным, как если бы он был обычным человеком.       Так что же он?       Запрокинул голову и развел руки в стороны. Не божество, а мученик, принимавший и отдававший взамен.       Служитель, вставший позади, тонкой струйкой поливал его голову содержимым чашей, греховно пачкая белоснежные волосы и кожу. Повязка на глазах начала пропитываться спиртным, смешанным с кровью. Люди, полностью поглощенные просьбами к высшим силам, не могли заметить дискомфорта мужчины. Тот лишь улыбался так, словно не находился здесь.       Может так оно и было?       Кровь капала по вискам, стекала по ушам тонкими дорожками к плечам. Какофония шепотов и барабана дождя сливались воедино.       Крики становились громче, сапоги вязли в грязи. Кровь уже спустилась от плеч к рукам, останавливаясь на локтях. Дождь не в силах был смыть эту боль. Удерживая бездыханное тело до последнего возле собственной груди, девушка запрокинула голову, позволяя воде омыть ее лицо. Она закрыла глаза, слушая как из тела облокотившегося на нее уходила жизнь. С каждым булькающим звуком, оно оседало. Удерживать мужчину было тяжело, ботинки погружались в землю все глубже и она мысленно изъявила желание лечь под нее.       «Будьте вы все прокляты. Страдайте так как те, кого вы создали. Не найдите же никогда утешения в своем праздном существовании. Проклинаю. Проклинаю. Проклинаю!».       Подумала она, оглядывая небо, на котором светящейся паутиной то и там возникала гроза. Крики уже утихали, а значит скоро рассвет. Выжившие утаскивали сослуживцев, что были друзьями и соратниками. - Отпусти его.       На плечо девушки положил руку подчиненный. - Он уже умер. Не держи...       Насколько же тело усопшего было тяжелым осознать смогла только сейчас. В своем спокойном состоянии она не смогла бы удержать этот вес. Ее тело тряслось то ли от напряжения, то ли от пережитого страха. - Я его убила.       Прошептала она для себя. Подводя итог. Сослуживец подхватил бездыханное тело сзади и потянул на себя.       Она выдернула катану из его груди, которую сама же всадила прямо в сердце. Заставляя себя смотреть на свой очередной грех, запоминала каждую черточку убитого. Так, чтобы стоял образ перед глазами. Чтобы навещал по ночам и мучил, взывая к совести, которая умерла сегодня вместе с ним.       Кровь стекала на землю, смешиваясь с грязью.       Кровь стекала на белую ткань и на мраморные ступени. Люди тянулись к ней, желая прикоснуться.       В храме молились о здравии.       На поле боя просили об упокоении.       Рин молчала, смотря в небо. Говорить хотелось так много, но они не заслуживали ни единой ее просьбы.       Сатору шептал молитвы, такие же пустые, как и его помыслы.