Глава 2

                                    Глава 2                               Ива на ветру.                          Соловей в ветвях запел,

Как ее душа. (Мацуо Басё).

             Солнце только поравнялось с верхушками деревьев, окрасив поместье клана Годжо в малиново-красный оттенок, а сад уже зажил своей жизнью. Птицы перекликались в ветвях, будто желая друг другу спокойной ночи, ветер шевелил камни, вода в небольшом пруду застыла зеркальной гладью.       Мегуми сидел на скамейке, сжимая в руках один из камней, глубоко задумавшись. Он смотрел на него, но не видел.       Сатору подошёл бесшумно, как всегда. Сел рядом, выдерживая привычную дистанцию. Повязка на глазах, белые одежды, серебряные волосы — он казался частью этого сада. Таким же неизменным и спокойным. Эфемерным. — Пытаешься превратить его в пыль? — заметил Сатору. Голос его был тихим и даже немного сиплым, словно говорил он сегодня слишком много.       Мегуми дёрнулся, разжал пальцы. Камень упал на дорожку, и мальчик даже не попытался его поднять. — Не собирался я делать подобное. — Значит, ты просто волнуешься.       Мальчишка промолчал. Потом, после долгой паузы, выдохнул: — Она приезжает завтра. К началу собрания. — Твоя сестра, — кивнул Сатору. Голос ровный, без интереса. Для него Рин пока была лишь именем, которое упоминали советники в сплетнях и политических сводках. Принцесса Зенинов. Сестра мальчика, с которым он разговаривал. И всё.       На языке вертелось: «Если это не очередные слухи». Но он не посмел произнести это вслух и расстроить друга. — Я ждал этого два года, — сказал Мегуми, глядя в землю. — И двенадцать писем ни о чем. А теперь... она будет здесь. И я не знаю, что ей сказать.       Сатору не торопил. — Представляешь, как это случается? — Мегуми поднял глаза. В них была какая-то взрослая тоска, не по годам глубокая. — Ты ждёшь. Долго. А потом она приезжает, и ты понимаешь, что вы чужие. Она смотрит на тебя, ты на неё, и во рту такой... осадок. Как будто съел что-то горькое, а язык помнит, что должно было быть сладким. — Осадок? — переспросил Сатору. — Да. Когда кто-то очень близкий и одновременно очень далёкий.       Мегуми замолчал, уставившись на камень, который всё ещё лежал на дорожке.       Сатору слушал. Он не знал, что такое "ждать сестру". У него никогда не было братьев или сестёр. Был только клан, долг, голоса духов, которые заполняли его дни, не оставляя места для чьих-то шагов в дверях.       Но он слушал. Вся жизнь его предназнчалась для того чтобы слушать. — Почему ты решил, что в этот раз будет именно так? — спросил Сатору. — Потому что так всегда было, — ответил Мегуми. — Она приезжает, я счастлив, а потом... она уходит. Снова. И каждый раз я думаю: "Может, в этот раз она останется". Но она не остаётся. — Ты её винишь?       Мегуми задумался. — Не знаю. Наверное, да, — мальчик по детски попал плечами, — Она защищает нас. Я понимаю. Но я всё равно злюсь. — Это нормально, — сказал Сатору. — Злиться на тех, кого любишь.       Мальчишка посмотрел на него с любопытством. — А ты на кого-то злишься? — Я? — Сатору чуть наклонил голову. — Наверное, на тех, кто решил, что я должен быть проводником, не спросив меня, — мужчина усмехнулся, — Видимо на судьбу.       Мальчик фыркнул, но в этом звуке уже не было обиды. — А для меня старший брат, которого у меня никогда не было, — сказал он вдруг.       Сатору замер. — Что? — Ну, — Мегуми смутился, заговорил быстрее, — ты объясняешь, как лучше. Ты не ругаешь, когда я делаю глупости. Ты... ты просто есть. Когда Рин нет, ты тот, с кем можно поговорить. И ты не уходишь. Последние слова прозвучали особенно тихо. Как будто Мегуми боялся, что если скажет громче, то Сатору исчезнет. — Я не уйду, — сказал он наконец. Тоже тихо. Слишком тихо. Мальчик не мог бы услышать за шелестом листьев подхваченным вечерним ветром.       Они помолчали.       Сатору вытянул из рукава тонкую трубочку, лениво набил табаком — резким, горьким, пахнущим осенью. Щёлкнул кресалом, затянулся, выпустил дым в небо. Повязка съехала на затылок, глаза прищурены от удовольствия. — Знаешь, в чём разница между мной и камнем? — спросил он, не глядя на Мегуми. — В чём? — Камень хотя бы иногда греется на солнце. А я — никогда.       Он взъерошил собственные волосы, откидывая белую прядь с лица, и усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую Мегуми видел только здесь, в саду, когда никто не ждал божественной невозмутимости. — А ещё камни не курят. Я, выходит, более живой, чем камень. Хотя многие считают иначе.       Мегуми фыркнул, качнул головой. — Ты просто дурак, Сатору. — Дурак, который заменит тебе наставника по ближнему бою, если ты не забыл, — легко парировал тот. — Хорошая сделка, как думаешь?       Мальчик не ответил, но улыбнулся. А Сатору затянулся снова, и чувствовал, как пустота внутри отступает. Хотя бы здесь.       Оба сегодня были не в духе и разговор быстро иссяк. Каждый ушёл в глубоких раздумьях.

***

      Утренний подъем был ранним. Солнце только показалось среди деревьев, окрашивая светлую спальню Годжо в апельсиновый цвет. Мужчина потянулся и, не давая себе возможности понежиться в постели, поднялся. Служители уже ждали за дверью с одеяниями.       Сатору позволил облачить себя в многослойные шелка — тяжелые, церемониальные, пахнущие ладаном. Повязку на глаза ему повязал личный служитель, тщательно расправив каждую складку. Белый цвет. Чистота. Пустота.       В зеркале отражался кто-то чужой. Но Сатору давно перестал всматриваться.       Годжо с советниками прибыли во дворец Зенинов первыми. Без досмотра пройдя в зал, они уселись у края огромного овального стола из красного дуба, ближе к центру — там, где обычно сидят хозяева. Сатору бывал на собраниях и раньше, поэтому безошибочно занял предназначенное для него кресло, отсчитав его четвертым от центра.       Советники клана Годжо заняли места по правую руку от Сатору, советники Зенинов — по левую. Пока хозяева не появились, пространство жило своей жизнью: шепот, шорох одежд, скрип кресел. Три других кресла предназначались семье Зенин. Обычно одно из них пустовало, но Наоя всё равно не позволял в него никому садиться.       Сегодня же, ко всеобщему ожиданию, должна была прибыть хозяйка этого трона.       Впрочем, ожидание затянулось. — Это возмутительно. Задерживать встречу на двадцать минут! — заметил один из советников Годжо. Он решил озвучить то, что и так все понимали — лишь для того, чтобы лишний раз подчеркнуть положение дел у Зенинов. Его поддержал другой, заговорив на несколько тонов тише: — Зенины как всегда хвалятся своим гостеприимством.       Мужчина скрыл усмешку ладонью, как было принято среди знатных родов, и обратился к своему господину: — Если Вам угодно, мы сейчас же распорядимся подать лошадей. Такой персоне как Вы, господин, не пристало ожидать так долго. Более того, никто из членов семьи не удосужился даже лично поприветствовать вас... — Варвары, — коротко прокомментировал сидящий по другую сторону советник, состроив гримасу явного отвращения.       Сатору не имел привычки перебивать. Он спокойно выждал, пока недовольство его людей стихнет. Пальцы мягко гладили подлокотник кресла — дерево, обтянутое тканью. Он думал о том, что через час всё это закончится, и можно будет вернуться в храм, где тихо и никого не нужно изображать. — Кого ожидаем? — спросил он, когда советники наконец замолчали. — Говорят, драгоценная госпожа всё еще не пожаловала, — советник усмехнулся. — Не понимаю, к чему делать из этого трагедию? Она пропустила уже два собрания. Так ли важно ее присутствие? — И ее персона, — подхватил другой советник и захихикал собственной шутке. Остальные поддержали.       Кроме Сатору.       Белая повязка на глазах не позволяла рассмотреть его взгляда, но губы мужчины не дрогнули в улыбке. Он слушал этот шум, как слушают дождь за окном — отстранённо, пропуская мимо.       Дверь в зал отворилась, впуская остальных членов Совета. Те расселись на свои места, не прекращая здороваться и обмениваться любезностями. Сатору кланялись коротко, окликая «господином», надеясь, что тот их видит. Годжо отвечал кивком, не поворачивая головы.       Зал наполнялся шепотом сплетен. Кто-то обсуждал обстановку в замке, кто-то — самих хозяев. Больше всего доставалось той, которую Годжо еще никогда не видел, но о которой уже столько слышал. — Сомневаюсь, что она вообще заявится сюда после произошедшего, — прошептал чуть громче положенного один из гостей и сразу же осел, прячась в толпе. — А что случилось? — прошипел стоящий рядом мужчина, ловко развернувшись к нему. — Как? Не мог ты не слышать! Говорят, драгоценная госпожа похоронила своего подчиненного. Между прочим, одним из лучших воинов был. — Никак одни сплетни собираешь по дороге? — возразил кто-то. — А вот и нет, — подключился третий. — Говорят, не просто подчиненный, а жених ее был. Наверное, траур несет. — Значит, в белом явится? — Говорят, что нельзя им, военным. Кто армию в бой ведет, должен быть на высоте духа. Какой там траур? — Угомонитесь, какой жених? — вмешался четвертый. — Ее то с одним, то с другим видели. И здесь, говорят, воздыхатель на родине ждет.       Сатору поморщился. Он впервые присутствовал на собрании, где обсуждали не политику, а личные дела почтенной девушки из знатного рода. Это казалось мелким. Недостойным. И все же...       Он слегка кивнул ближайшему советнику в немом вопросе, и тот сразу же зашептал: — Я тоже про жениха слышал. Говорят, сама убила.       Никто из присутствующих не мог видеть, но Сатору удивленно приподнял бровь, направляя говорящего продолжать. Тот подчинился с охотой: — Много слухов, но все сходятся во мнении: молодая она слишком, армией управлять. Непонятно даже, как мужчин в узде держит. — Ясно как, — усмехнулся советник, сидящий по другую сторону и тут же влившийся в разговор. — На то и поставили девчонку. Что справляется лучше мужчин, да и без дедовщины. А что молодая — то только глазу солдатскому, что от родины далеко, приятнее. Самое интересное, что сама напросилась.       Первый советник удивился — такой информацией он не обладал. — Да, да. Границы зачищать надлежало Маки Зенин. Однако вызвалась Рин. Говорят, была личная просьба к старшему Зенину.       Маки Зенин. В ее компетентности у Годжо не было сомнений. Говорили, мужчин гнет как камыш на ветру. — Но для нас это даже к лучшему, господин. Принцесса Маки во всех отношениях кандидатура более подходящая. — Я бы сказал, единственная возможная. — Не будь категоричен.       Второй советник рассмеялся: — Девчонка спит с сослуживцами — одним богам известно, в каком смысле, а в полку между прочим человек двадцать-тридцать. Ночует абы где, время проводит больше на поле боя, чем дома. На женском организме это сказывается, — по всей видимости, на лице первого советника отразилось непонимание, потому что первый добавил: — Не родит достойного наследника. Либо вовсе.       Годжо продолжал слушать не шелохнувшись. Но внутри что-то шевельнулось. Не сочувствие — скорее смутное любопытство.       Он поймал себя на этой мысли и удивился. С каких пор ему есть дело до чужих?       Гул в зале не давал спокойно мыслить. Сатору почти перестал вслушиваться, погрузившись в свою обычную пустоту — то состояние, когда тело здесь, а сознание где-то далеко, где нет голосов духов, нет требований, нет ничего.       Двери открылись.       Она вошла не одна — с ней были Маки и еще двое воинов, но Сатору видел только её. Терновый венец, призванный скорее символизировать победу, впивался в бледную кожу острыми зубьями. Он мог разглядеть уже покрытые корочкой царапины и более старые рубцы, которые уже вряд ли сойдут с ее лба и головы.       Для чего было идти на такие страдания и обезображивать собственный лик?       Рин не дергалась и шла свободно, неся венец как корону. В ее поступи звучали гордость и признание. Бойцы рядом с ней вели себя спокойно, некоторые искали ее взгляда и улыбались совершенно по-свойски, что говорило о ней как о строгом командире, но не узурпаторе. Взгляды некоторых показались Сатору слишком нежными... — Когда ты его уже снимешь? — прошептала Маки, однако, пользуясь своей приближенностью, Годжо прильнул чуть вбок, делая вид что ему скучно. — Сорок девять дней еще не прошло, — коротко заметила Рин, не отводя глаз от окна за спинами сидящих.       Маки закатила глаза и сложила руки на груди — спокойствие сестры явно ее позабавило. — Полагаю, можем начать, — Наоя поднялся, и за ним встали все.       Сатору поднялся тоже. И в этот момент Рин, обводя взглядом зал, на секунду задержалась на нем. На белой повязке. На неподвижном лице.       Он почувствовал этот взгляд — кожей, каждой клеткой. И впервые за долгое время ему захотелось, чтобы повязки не было. Чтобы он мог посмотреть в ответ.       Но он только кивнул — лишь по этикету, холодно.       Она отвернулась.       Собрание длилось уже час.                   Обсуждали границы, поставки зерна, жалобы крестьян на проклятия у восточных склонов. Сатору слушал вполуха, изредка кивая, когда советники обращались к нему за формальным одобрением.       Рин сидела напротив, через три кресла. Она почти не участвовала в разговоре — только слушала, и в этом молчании чувствовалась та же сила, что и в её поступи. Она не пыталась никому ничего доказывать. Она просто была.       И проклятие на ней — Сатору видел его теперь ясно.       Оно висело на левом плече, серой склизкой массой, обвивая шею тонкими щупальцами, которые тянулись к вискам. Оно дышало в такт её дыханию, питалось ею — и она даже не знала.       Сатору перевел взгляд на венец. Под шипами, на лбу, там, где кожа была расцарапана до крови, проклятие особенно сгущалось, впитывая боль, как нектар.       Сколько ей осталось? — подумал он механически, как врач, оценивающий больного.       Месяц? Два?       Мысль о Мегуми кольнула где-то под ребрами. Мальчик будет ждать. Мальчик будет надеяться.       А она даже не знает, что уже мертва. — ...и последний вопрос на сегодня, — голос Наои вырвал Сатору из размышлений. — Вопрос, который касается будущего обоих наших кланов.       В зале стало тихо. Даже сплетники притихли.       Наоя обвел взглядом присутствующих и остановился на Сатору. Рядом с Наоей поднялся отец Сатору — глава клана Годжо, высокий с такими же белыми волосами, как у сына. Возраст был ему к лицу. — Мой сын, Сатору Годжо, — начал отец, и голос его звучал как гром среди ясного неба, — Должен вступить в брак, подобающий его статусу. Проводник не может принадлежать одному человеку, но долг перед кланом требует продолжения рода.       Сатору застыл. Он знал, что этот день настанет. Знал, но не думал, что это случится сейчас, здесь, при всех.       Вспомнились слова Мегуми об посадке на языке. Сатору мог бы поклясться, что испытал нечто схожее. — Мы долго советовались с главой Зенинов, — продолжил отец, — И пришли к соглашению. Союз наших кланов должен быть скреплен кровью. Лучшей кандидатуры, чем принцесса Маки Зенин, не сыскать.       Тишина взорвалась шепотом.       Маки Зенин сидела неподвижно, как изваяние. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Только пальцы, лежащие на подлокотнике, побелели — ногти впились в дерево так, что, казалось, оставят следы навечно.       «Она узнала только что». — Принцесса Маки, — Наоя повернулся к ней с улыбкой, которая не касалась глаз, — Вы согласны принять эту честь?       Маки медленно поднялась. Её лицо было спокойным, как гладь озера перед бурей. Она посмотрела на Сатору — и в этом взгляде не было ничего. Ни ненависти, ни радости, ни страха. Пустота.       Точно такая же, как у него самого. — Я принимаю волю глав кланов, — сказала Маки. Голос не дрогнул. И села.       Когда собрание закончилось и зал начал пустеть, Сатору задержался у выхода. Он не знал, зачем. Ноги сами привели его в коридор, ведущий к боковым дверям.       Рин вышла из тени — бесшумно, собранно, опасно. Мужчина не привык к такой резкости и фамильярности. Она обратилась к нему в нарушении этикета, бросив в спину короткое... — Проводник.       Голос резанул тишину.       Сатору обернулся. Рин стояла в трех шагах, и теперь, вблизи, он видел её лучше. Терновый венец, запекшуюся кровь на висках, темные круги под глазами — и проклятие, которое пульсировало в такт её сердцебиению. — Госпожа Зенин.       Намеренно без имени, отзеркаливая ее поведение. — Поздравляю с помолвкой, — сказала она. Голос ровный, как лезвие. — Но я сомневаюсь, что Вы сделаете мою кузину счастливой.       Сатору склонил голову. Не так он хотел познакомиться с сестрой Мегуми. Однако жизнь вносит свои коррективы. И Сатору не был тем, кто первым влез на запретную территорию. — Такова цена перемирия.       Рин усмехнулась. Усмешка вышла невеселой. — К чёрту перемирие. Там, где слова двух сильнейших родов должны быть подкреплены союзом, символизирующим несчастье.       Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в воду.       Сатору молчал. Он смотрел на неё — вернее, на проклятие, которое шевелилось у неё на плече, и почему-то этот вид ему был противен. — Считаете, что имеете право голоса в данном вопросе? Вы берете на себя слишком много для той, кто проигнорировал три собрания кланов. Ваше счастье, что Вас представили сегодня, иначе даже не знал бы, кто передо мной стоит, — отчеканил Годжо и сам поразился своей колкости, которую обычно удавалось держать на коротком поводке и прятать от глаз общественности. Его так задел её комментарий? Или же тон, с которым она позволяла себе говорить с ним. С Ним. — Значит познакомимся в ускоренном порядке. У меня нет ни времени, ни сил, — Она провела по нему взглядом полным предубеждения, — Ни желания сохранять этикет в таком вопросе. Ваш отец допустил... — Решения моей семьи Вас не касаются. — Вы забыли сколь хрупко перемирие? Раскидываетесь такими грубыми словами.       Рин сжала челюсть окинув быстрым взглядом коридор. Убедившись, что он пустой, слегка выдохнула. — Я ничего не забываю, — Сатору шагнул к ней, чувствуя её замешательство, — О, но если бы наш разговор стал достоянием публики? Только представьте, какой...позор, — он улыбнулся, позволяя девушке увидеть такое редкое выражение на его лице.       Проклятие на её плече сильнее вонзило зубы в плоть девушки. Даже такая эмоция как гнев, была для него не менее сладка, чем горе.       Но она не знала. Носители проклятий никогда не знают, пока не становится слишком поздно. И видеть их мог только Годжо Сатору. Сила которому была послана свыше.       «Куда он смотрит, черт возьми?».       Рин нервно махнула невидимые пылинки с её костюма. Только сейчас Сатору понял, что на нашей было алое укороченные кимоно с брюками. Форма на мужской манер. — А Вы? Хотели бы занять место Маки Зенин? — его взгляд прошёлся от её плеча к шее, к её лицу, волосам, — Или просто лаете, но не кусаете.       Ему казалось, что Рин дернулась, и она обязательно бы подошла ближе, или сделала бы что-то еще, более опасное, если бы не... — Рин. Идем.       Оба узнали голос Маки, поэтому необходимости проверять не было. Рин ушла так стремительно, что Сатору не сразу осознал, что стоит уже несколько минут в пустом коридоре.       А потом...       Потом он сам не помнил как ноги привели его в сад.