Часть 3

      С тех пор о Рите мы не говорили. Мы вообще в какой-то момент почти перестали разговаривать. С каждым днём все вокруг становились молчаливее, каждый всё больше уходил в себя. Казалось, мы и без посторонней помощи умираем прямо сейчас, туман только ускоряет процесс. Или напоминает о том, что мы пока ещё живы и что как только, так сразу.       Подобие позитива сохранял Марк, но даже он всё чаще впадал в задумчивость, из которой периодически выныривал, словно стряхивая с себя морок, и выдавал что-то вроде: «Знаете, я вот тут подумал…». А потом предлагал какую-нибудь дурацкую идею, типа: «А давайте поиграем в Мафию». Но, глядя на окружающие кислые лица, тут же сдувался и забивался обратно в свой угол. Я на это лишь грустно улыбалась, словно говоря глазами: «Теперь-то ты понимаешь каково это, чувствовать себя чужим».       Изменения коснулись даже Юры. Собственный бар стал ему словно в тягость. Он выглядел измождённым, бегал от столика к столику, как белка в колесе. Порой я ловила его опустошённый взгляд, и мы смотрели друг на друга чуть дольше, чем положено, будто в немом диалоге.       Дни я коротала в мыслях о том, почему всё так кардинально и быстро менялось. Мы перестали поддерживать иллюзию нормального существования: забросили настолки, редкие попойки, совместные ужины, перестали все вместе выходить курить на балкон. Однажды, когда Платон засобирался, Соня махнула рукой, мол, «кури здесь». Никто другой не стал возражать. Похоже, все начали понимать, что до рака лёгких тут никто не доживёт.       Гулять с Марком я тоже перестала. Он всё так же выходил стабильно, почти каждый день на разведку. Никто не заставлял, но и не препятствовал. Порой он приносил что-нибудь в качестве гостинца, но не получал от ребят даже вялой благодарности.       Единственным местом, куда мы выбирались все вместе, был «Гагарин». Мы стали делать это реже, не знаю, сколько раз в неделю, вести календарь я давно бросила, но всё же регулярно. Это был словно ритуал. Мы приходили, сидели, наблюдая за кривым зеркалом нашей прошлой жизни, где были рестораны, бары и пьянки ради веселья, а не чтобы забыться, а потом выходили как из кинотеатра и начинали блевать от заплесневелого попкорна.       Вот только Марк с Юрой больше не разговаривали. В какой-то момент один из них, я даже не отследила кто именно, перестал подходить ко второму, и со временем Марк сделался для Юры таким же предметом мебели, как и мы все. Однажды Соня даже предположила, что вакантное место могла бы занять я:       — Гагарин пялится на тебя каждый раз, когда мы приходим, — сказала она однажды, видимо специально дождавшись, пока Марк выйдет в туалет. — С Марком поссорился, теперь ищет себе нового друга.       — Я не глухой.       Я чуть не подпрыгнула от низкого, чем-то пугающего голоса за спиной. Голос Юры я слышала довольно редко, и сейчас он показался мне странным, слишком тихим и одновременно громким, словно он звучал не снаружи, а откуда-то из головы. Больше меня поражало, для чего вообще он подошёл к столику, который не обслуживал. Ответ не заставил себя долго ждать. Юра поставил перед Платоном стакан воды со льдом и долькой лимона и испарился так же незаметно, как подошёл. «Как он узнал, что у меня сушняк?..» — прошептал Платон, бледнея. «Я не глухой», — всплыло у меня в голове. И что-то мне подсказывало, что шептаться было бесполезно.       В тот день, когда ребята направились к выходу, я вместо этого села за стойку напротив Юры, протиравшего стакан. Такое ощущение, что он полировал их чуть ли не до блеска. Соня ничего мне не сказала, хотя я ожидала какой-то реакции. Они просто ушли, словно меня тут и не было. Впрочем, я не обижалась. Они ничего мне не должны. Каждый должен лишь себе и лишь одно. Выжить. И теперь я понимала даже Соню, которой, похоже, надоело тянуть всех за собой.       За стойкой я чувствовала себя ужасно неуютно. Чувствовала, как все на меня пялятся, словно желая содрать кожу одним только взглядом. Я никогда не могла рассмотреть Юриных клиентов толком, зато они теперь видели меня как на ладони.       — Мы с Марком не ссорились, — сказал Юра, избавляя нас от неловкой паузы. — Просто я стал ему больше не нужен.       — В каком это смысле? — возмутилась я. Я точно знала, что Марк не из тех, кто общается с людьми ради выгоды, а потом выкидывает за ненадобностью, когда эта выгода исчезает.       — Я не могу ему помочь. И вам помочь не могу. У меня нет ответов, которые Марк хотел получить. Я знаю не больше вашего. А может, и меньше.       — Это как?       Юра проигнорировал мой вопрос и ушел с готовым коктейлем куда-то в зал. Знаю не больше вашего, ага. И поэтому веду себя как напыщенный индюк. Хотя в последнее время даже Юра стал более дружелюбным. Как и Соня почти перестала всех вокруг кошмарить. Перед смертью никому нет дела до других.       Юра вернулся через минуту, пока я пялилась себе под ноги.       — Кто ты? — безразлично спросила я, не надеясь на внятный ответ.       — Гагарин, — сказал Юра.       — Очень смешно.       — Платон тоже несмешно шутит, но вы все смеётесь.       — Платон не пугает, — сказала я после длинной паузы, наконец поднимая на Юру глаза. — Он предсказуемый. И хоть и не смешной, он хотя бы пытается поднять всем настроение.       — А меня вы боитесь потому, что я другой?       — Может, потому что ты смотришь на нас как на…       Я замялась в попытке выбрать более приличное слово.       — А ты, Регина, сама-то как смотришь на других?       Я не помню, чем закончился наш разговор. Осознание пришло, когда выходила из бара в трансовом состоянии. Как будто меня действительно чем-то накурили внутри. Уж лучше бы так. Оглянувшись на линию горизонта, я увидела туман на расстоянии нескольких домов. Сердце что-то неприятно кольнуло. Что если это был мой последний визит в «Гагарина», а я так и не успела нормально поговорить с Юрой? Он ведь точно что-то знает. Впрочем, сказал, что ответов у него нет. Или он просто их не даст. Что, в сущности, для меня означает одно и то же. Но, похоже, я хотела уже не ответов, а просто разговора с человеком, который понимает каково это, быть другим.

***

      Голод. Я не помню сколько прошло времени. И не помню, когда в последний раз была способна думать о чём-то, кроме еды. Рано или поздно наши запасы должны были закончиться. И вот этот момент настал. Мы обворовали все имеющиеся магазины. Остальные уже поглотил туман. Теперь на нас смотрели только пустые полки и пустые глаза товарищей по несчастью. Сигареты тоже почти закончились. Теперь курить начали все, даже Марк, — это притупляло голод. Мы почти не вставали с постелей, кроме как по крайней нужде. Найти на это силы было трудно. Повезло, что воды хватало — её мы набирали из речки и фильтровали с помощью простеньких фильтров, которые тоже где-то спёрли. Поначалу мы брезговали водой из реки — боялись заразиться чем-нибудь. Но когда альтернативой стало умереть от жажды, былая осторожность быстро забылась. Впрочем, вкус этой воды, пусть даже фильтрованной, нельзя было сравнить с бутилированной, остатки которой единогласно уступили мне. «Мы всё равно не замечаем, не всё ли равно что пить», — проворчала Соня. А у меня не укладывалось в голове, как этого можно не замечать.       Кровать мы делили с Соней. Никогда бы не подумала, что на новой квартире, старую поглотил туман, я буду спать именно с ней. Сначала я думала, что она распределила так, чтобы я не мешала её лидерству. Но потом на это стало всем плевать. Соня оставалась главой почти номинально. Единственное правило, за которым она ещё следила: не более двух сигарет в день на каждого. Ну и ещё дежурство. Каждый день кто-то один ходил за водой, а заодно проверял, где находится туман. Поначалу Марк пытался примерно рассчитать его скорость, но после бросил это занятие, когда осознал, что на выходе он получит не просто цифру, а приговор — точную дату, когда свободных мест в городе не останется и бегать будет некуда. Это была первая вещь на моей памяти, о которой Марк не хотел знать.       Сейчас это всё было уже не важно. Когда мы умрём, по крайней мере перестанет хотеться есть. Мне казалось, я превратилась в тонкий скелет, хотя из зеркала на меня по-прежнему смотрела обычная девушка, только уставшая, с мешками под глазами, забывшая как улыбаться.       — О чём ты думаешь? — спросила меня Соня, когда мы лежали на кровати и тупо глядели в потолок.       — О еде, — ответила я.       Соня тяжело вздохнула.       — Ты чего? — спросила я.       — Ничего. Просто думала, ты скажешь: «О Швеции».       — Нет больше Швеции, — с горечью выдохнула я. Теперь Соня уже не смеялась надо мной и не попрекала. Наоборот, сама подняла тему, которую не могла терпеть.       — Мне кажется, где-то она всё же есть.       — Даже если и так, какая разница? — огрызнулась я. — Для нас это всё равно ничего не меняет. В конечном счёте важно лишь то, что мы не там.       Я закрыла руками лицо. Вспомнила свои старые сны. Когда я пыталась, когда ждала, когда на что-то надеялась. Вкалывала не покладая рук, лишь бы вернуть потерянный рай. Часто проваливаясь в сон, видела улочки Стокгольма ясно как день. Как будто я уже там. Так хорошо всё помнила до каждой мелкой детали. И сердце колола тупая боль. Я открывала глаза и повторяла про себя: «Я всё верну, я всё верну, я всё верну».       А потом всё рухнуло.       Однажды, после всего, я вновь увидела в полусне Стокгольм. Но тогда вскочила как полоумная, вместо «Я всё верну» одержимо повторяя себе «Проснись, проснись, проснись!». Потому что думать об этом было невыносимо. И я себе запретила. После этого воспоминания стали тускнеть.       Странно, я ведь действительно буквально помешалась на Швеции. Жила идеей однажды стать гражданкой. Всё остальное происходящее вокруг меня либо помогало, либо мешало этой идее, либо служило способом скоротать время, пока я над этим работала. Эта страна вынула меня из депрессии. Дала толчок для самоопределения. Подарила мне смысл. Я не помню, кем была до Швеции. Да и не хочу помнить. Такое ощущение, что до Швеции меня не было вовсе. И кто же я теперь без неё?       — Знаешь, я тебе завидую, — тихо сказала Соня, когда я думала, что она уже спит.       — Ты? Мне?       Ну вот это и случилось. Наша Соня окончательно спятила.       — У тебя есть что-то, о чём можно думать. Какое-то место, о котором ты точно знаешь, что там хорошо. Хоть что-то постоянное и точно известное. Перед смертью ты вспомнишь свой Стокгольм, а мне даже вспомнить будет нечего…       Больше Соня ничего не сказала. А через пять минут я услышала мирное сопение у себя под боком. Только я проворочалась остаток ночи, забывшись тревожным сном всего на пару мгновений. Былой страх неизбежного снова вернулся на смену постоянной гнетущей усталости.       На следующий день дежурство было моим. Я взяла ёмкости для воды и, еле передвигая ногами от бессилья, поплелась к входной двери. Уже на лестнице меня догнал Марк, чуть более возбуждённый, чем обычно, что означало, что в нём появилась хоть какая-то энергия. По крайней мере, её хватило, чтобы предложить мне помощь. Я не понимала, с чего такая щедрость. Впрочем, это же Марк. Недавно он подарил Платону свой любимый кулон, а сегодня отдал Соне утреннюю сигарету. Святой человек, будто бы самому не нужно блокировать голод. Я предложила ему половину своей, но он, казалось, сделал затяжку только для вида. Хотела бы я иметь столько сил. И столько любви к ближним. Впрочем, чем хуже становилась ситуация вокруг, тем парадоксально лучше я понимала других и стремилась всем помочь. Просто, видимо, у Марка это дошло до абсурда.       На обратном пути Марк отобрал у меня весь груз. С таким же успехом мог бы и сам идти дежурить. Но вместо того, чтобы подняться по лестнице, он поставил бутылки около подъезда и остановился.       — Давай немного погуляем? — предложил Марк.       — А вода?       — Потом заберёшь. Кому она нужна? Людей-то почти не осталось.       Я согласно кивнула. Марк был прав, помимо Юры и его клиентов мы не видели людей уже очень давно.       Мы медленно побрели куда глядят глаза, пока не упёрлись в стену тумана. Тогда мы повернули и пошли вдоль неё чуть на расстоянии. Было жутковато, но туман уже не внушал такой ужас. Когда тебе нечего есть, страх перед эфемерными призраками постепенно слабнет. Прав был Маслоу.       Мы говорили о разном. Вспоминали универ, где мы общались не то чтобы сильно много, но всё-таки что-то нас связывало, вспоминали поездку, как мы смотрели достопримечательности и гуляли вдвоём часами, потому что хотели поймать каждый уголок нового города. Смеялись друг над другом и над всем подряд, словно не было всей этой боли и страха вокруг. Две фигурки, идущие вдоль стены тумана, как два маленьких человечка на краю бездны. Я грустно улыбнулась сама себе. Марк был не худшей компанией, чтобы провести свои последние дни на земле. Он во многом не понимал меня, а я не понимала его, но в конечном итоге мы были добры друг к другу и искренне старались помогать и подбадривать. Да, Марк протягивал руку всем и каждому, но только теперь я осознала, что именно моё плечо эта рука держала перманентно, вне зависимости от обстоятельств. Оставалось только удивляться, как такой добрый и светлый человек выбрал в лучшие друзья меня.       — Тут рядом бар Юры, — сказала я, удивившись, как далеко мы зашли.       — Да, точно. А ведь мы никогда не встречали его в городе. Нигде не видели, кроме бара, странно, правда?       Я кивнула. Раньше никогда об этом даже не задумывалась. А теперь стало стыдно, что я не приметила такую очевидную деталь. Гостей бара мы, впрочем, тоже нигде не видели. Очень давно не видели людей. И если город почти опустел, то как тогда бар всякий раз оказывался набитым под завязку?.. Сколько ещё всего я не замечаю?       — Он объяснил тебе что-нибудь? — спросила я. — Он долгое время только с тобой разговаривал, может, получилось вытянуть хоть что-то.       Со слов Юры, он не сказал Марку ничего, но мне было важно услышать мнение второй стороны. Уж Марк-то точно ничего не станет от меня утаивать. Мы остановились, и он помолчал с минуту, раздумывая над ответом.       — Он ничего не знает. Или только так говорит.       — Самовлюбленный козёл, — бросила я. И сердце тут же отдало тупой болью. Может, потому что несмотря ни на что я не испытывала к Юре презрения или ненависти. А может, просто прикинула, как я сама выгляжу со стороны. Лишь теперь поняла, что на самом деле мы с Юрой очень похожи. И тем хуже, если такой человек мне совершенно не нравится.       — Я думаю, это не так, — тихо сказал Марк после долгой паузы, словно рассуждая. — Мне кажется, он всё-таки что-то знает.       — И не хочет говорить, потому что он самовлюблённый козёл.       — Или не может.       Я приподняла одну бровь, но Марк не дал мне додумать мысль. Вместо этого он озвучил то, чего я боялась больше всего.       — Регина, я устал.       — В каком это смысле?       Марк? Устал? Да он же всегда был самым бодрым из нас. Сохранял оптимизм, даже когда мы все походили на живых трупов. Искал ответы, даже когда у остальных не хватало сил на вопросы. Особенно в последнее время. Последние пару дней он словно преобразился. Стал ещё спокойнее, чем раньше, был ко всем добр, делал подарки. Дарил даже то, что было сильно нужно ему самому.       Твою мать…       Меня прошиб холодный пот, а в голове словно что-то лопнуло.       Я покосилась на стену тумана неподалёку. Марк, проследивший за направлением моего взгляда, только медленно кивнул. Мы поняли друг друга без слов. А ведь он уже говорил об этом. Почему я, дура, не предала этому значения ещё тогда? Я думала, сломаться мог кто угодно, только не Марк, который был самым сильным из нас. Или его решение на самом деле было чем угодно, только не слабостью?       — Что если туман — не зло? Или зло, но меньшее, чем всё это? — рассуждал Марк.       — Тебе Юра мозги промыл?       — Я же говорю, он ничего мне не сказал.       — Он и намекает достаточно.       — Регина, — Марк положил руку мне на плечо, — ты очень хороший и добрый человек. Те, кто считают иначе, просто тебя не знают. Ты обижена на весь мир из-за Швеции, я это чувствую, думаешь, что всё против тебя, потому что не получилось. Но всё же здесь осталось ещё много хорошего. Как минимум внутри нас. Я хочу дать этому миру ещё один шанс. Может, чтобы выбраться, нам нужно рискнуть добровольно?       — Это самоубийство!       — Может и так. Но чем бы это ни было, я уже всё решил.       — Я пойду с тобой! — в отчаянии всхлипнула я. Марк был последним, что у меня оставалось. Без него всё окончательно потеряет смысл.       — Нет. Ты должна остаться здесь и помогать Соне.       — Я? Соне? — Я была уверена, что не ослышалась, но уж слишком безумно это звучало даже для Марка. — Да она же меня ненавидит! Ну, может, терпит. Может, ей меня жалко, не знаю… — я поморщилась от одной только мысли, что кто-то вроде Сони мог бы меня жалеть. — Но ей уж точно не нужна моя помощь.       — Ты ошибаешься. Она тебя не ненавидит. И ты её тоже. Просто вы слишком разные, чтобы друг друга понять, но она сама уже еле держится. И не рухнула до сих пор только благодаря тебе. Потому что в группе, кроме неё, есть ещё одна сильная личность.       Я хотела как обычно возразить, но слова Марка всё же навели меня на мысли. Я вспомнила все случаи, когда проталкивала адекватную идею, которую Соня озвучить опасалась, вспомнила, сколько раз мы прикрывали друг друга, поддерживая откровенную ложь во благо, чтобы не слишком пугать ребят, и сколько раз я неосознанно брала ответственность на себя, думая, что меня и без того не любят, хуже не сделаю. Всё это время я думала, что Соне только мешаю, создавая угрозу для её абсолютной власти. А на самом деле я, сама того не понимая, прикрывала её спину. Потому что все остальные не справятся без сильного лидера. Но даже самому сильному человеку бывает нужна страховка. Понимала ли это Соня? Не знаю. Да и говорил ли ей Марк всё то же, что и мне? В конце концов, Соне явно не до всех этих тонких материй. Она думала, где лишний кусок хлеба достать, пока мы с Марком философствовали. К тому же мир умирает. Какая уж тут борьба за власть.       Тишина стояла плотная и вязкая. Слёзы подступали к глазам, но всё никак не выходили. Я уже не помню, когда в последний раз нормально плакала. Сначала слёзы текли по поводу и без, а потом в один момент стало резко «уже не надо».       Мы с Марком обнялись. Он сжал меня так, что, казалось, я сейчас задохнусь, но это было более предпочтительным, чем отпускать его. Отпускать последнюю родную душу. И всё же я разжала руки. Марк никогда не посягал на мою свободу. Вот и я не имею права.       — Прощай, Регина.       Он улыбнулся мне в последний раз. Той самой улыбкой, с которой всегда подбадривал, искал плюсы, выход из ситуации и верил, что всё будет хорошо. Неловко помахал рукой, словно мы прощались на автобусной остановке, и ушёл, не оглядываясь, через мгновение растворившись в тумане, как ни в чём не бывало.       — Прощай, Марк, — тихо сказала я. Ответом мне была тишина. На много улиц впереди не было ни души. Я не знала наверняка, но сейчас именно так показалось. Смахнула влажную дорожку со щеки. Собственное тело показалось мне совершенно чужим.       Я не знала куда иду. Время и пространство существовали где-то отдельно. А я просто брела без цели, глядя себе под ноги и совсем немного вперёд. Но когда увидела впереди неоновую вывеску, я поняла, что пришла куда надо. «Гагарин» всё так же стоял особняком, выделяясь на фоне мёртвого города. И всё же была одна странная деталь, которая сразу бросилась в глаза. Коробки. Целая куча коробок с продуктами. Как будто здесь только что разгружали фуру, но вместо того, чтобы занести всё внутрь, оставили на улице. Некоторые коробки были вскрыты, некоторые перевёрнуты так, что содержимое вываливалось. На фоне всего этого хаоса медленно передвигалась тощая фигурка Юры в своей всегдашней косухе. Он перетаскивал коробки одну за другой в бар, двигаясь медленно, словно на последнем издыхании. Сначала он не замечал меня, но, когда я подошла ближе, на мгновение остановился и вгляделся в моё лицо, так и стоя с коробкой в руках.       Он выглядел плохо. Я никогда прежде не видела Юру таким. Кожа была бледной, движения ломаными, а мешки под глазами такими яркими, словно он не спал несколько ночей. Но всё это казалось ерундой по сравнению с тем, какую первобытную тоску излучали сейчас его глаза. Казалось, даже мне не было так плохо, а ведь я только что потеряла последнее хорошее, что у меня здесь было. Так мы и застыли на мгновение. Он, держа тяжелую коробку, словно позабыв о ней. И я, которую не держало уже ничего в этом мире. Первый человек в космосе без космоса и шведка с российским паспортом, от которого теперь совсем не было толку. Глядели друг на друга ничего не выражающим взглядом, понимая, что человеку напротив очень больно, но не в силах ничего сделать.       — Привет, — буркнул Юра себе под нос, когда немая сцена затянулась.       Больше не сказал ничего, вернулся к своему занятию, сморщившись, как будто только что вспомнил, что ему вообще-то тяжело. Он так и продолжал таскать коробки, игнорируя моё присутствие, а у меня не было сил ничего сказать или сделать. Я просто стояла и пялилась то ли на Юру, то ли сквозь него. Да, в сущности, и неважно. Возвращаться домой не хотелось. Сейчас мне будет плохо где угодно, но здесь меня хотя бы никто не трогает. Я для Юры — предмет мебели. А с мебели ничего не требуют. В особенности объяснений. Поэтому я продолжала стоять и наблюдать за ним. Отстранённо приметила, что Юра вообще-то очень красивый. И если бы не вся эта херня вокруг, я бы, наверное, в него влюбилась. Но здесь от чувств ничего не осталось. Сначала от цели. Потом от любви. А вот сегодня не стало и дружбы. Я бы многое отдала, чтобы вновь почувствовать хоть что-нибудь. Но ощущала только усталость.       Я не заметила, как коробки закончились и Юра ушёл. Так и стояла на одном месте без мотивации даже двинуться. Но тут кое-что привлекло моё внимание. Ещё одна коробка где-то в траве, которую Юра, видимо, пропустил. Маленькая и незаметная, так что оно и неудивительно. Я подошла поближе. Коробка оказалась вскрытой. Она была наполнена пакетиками азиатской лапши быстрого приготовления. Такая в корне отличалась от тех дошираков, которые мы брали в Пятёрочке. Лапша была импортная, хорошая и явно дорогая. Такую раньше только в специальных магазинчиках продавали. На упаковках не было ни одной русской буквы. Я не знала, корейская тут лапша или китайская — никогда не разбиралась в иероглифах, но то и другое было почти невозможным в наших текущих условиях. Живот предательски заурчал. Я попыталась вспомнить, когда нормально ела в последний раз, но мысли путались. Если мы вскипятим воду на нашей горелке и сварим всю эту лапшу… Я проглотила слюну. Голова закружилась от голода, о котором я теперь снова вспомнила. Забрать бы всё это и обеспечить нас едой на целых два дня. Это было бы самым логичным поступком. Правильным или нет — уже всё равно.       Но, похоже, от голода и горя у меня и логику отшибло, потому что я осознала себя уже подходящую к бару с коробкой в руках. В помещении на этот раз было пусто. Клиентов не было, только Юра за стойкой расставлял новый ассортимент. И только пробежавшись взглядом по красочным бутылкам, я чуть было не выронила коробку из рук.       Я уже привыкла видеть здесь красивый дорогой алкоголь всегда в изобилии. Текила, коньяк, ром, ликёры и всё прочее уже давно меня не трогали. Тем более, мы знали, что всё это не для нас. Но теперь среди всей этой ерунды на меня смотрела синяя жестяная баночка с неприметным названием. Маленькая баночка, которую так легко не заметить, бегая глазами по магазинным полкам. Если бы только она когда-нибудь была в наших магазинах…       Пиво, сортов которого, наверное, миллионы. Но именно такое продавалось только в Швеции. Его не импортировали. Вот вообще никогда. Зато там его было сколь угодно много. Последний раз я пила его в Швеции, где все полки ломились от разных вкусов, почти всегда пренебрегая оригинальным, в синей баночке, потому что он казался мне самым невкусным. А теперь я не могла оторвать глаз от бутылки с надписью «Original», потому что именно этот вкус был неоспоримой классикой. Классикой, которой не было даже в нашем нормальном мире без тумана. Я гипнотизировала взглядом банку неизвестно сколько времени, наплевав на тяжесть коробки, затёкшие пальцы, голод и всё вокруг. Весь мир, казалось, сузился до барной стойки и Ориджинала. Словно какое-то пиво было способно вернуть мне Швецию. Словно стоит сделать хоть один глоток, и я вспомню. Я вспомню всё и снова всё почувствую. Как в глупых рекламах, когда мир вокруг преображается, а туман рассеивается, и на его месте вырастает Стокгольм.       — Спасибо, — тихо сказал Юра.       Я услышала его как будто под водой. Даже не смотрела в его сторону, почти забыла о его существовании. И ответила с сильным опозданием.       — За что?       — Ты могла бы забрать всё себе. Но решила вернуть.       Я пожала плечами. Не думаю, что я что-то решила. Просто делала всё на автомате. Но мне было уже не до того. Как бы сильно ни хотелось есть, сейчас я отдала бы всю еду мира за глоток напитка из Швеции.       — Как я могу тебя отблагодарить? — спросил Юра.       Я сначала не поняла смысл вопроса.       — Что я могу для тебя сделать? — растолковал он.       «Ничего, — подумала я, — если бы ты что-то мог, то давно бы уже сделал». И эта мысль, ясная как день, вдруг собрала в моей голове пазл с названием «Юрий Гагарин», какую бы фамилию он ни носил в реальности. Он не был самовлюбленным козлом. Он просто ничем не мог нам помочь. Его руки были связаны ещё крепче наших, потому что он понимал что-то, а мы тыкались в изменённую реальность, точно слепые котята. А когда ты понимаешь больше других, это не освобождает, а только топит ещё глубже. Ты остаёшься совсем один. И ни с кем не можешь поделиться своей болью.       Я посмотрела Юре в глаза, силой отведя их от полки с алкоголем. Пыталась сказать одним только взглядом «мне жаль», потому что жалости вслух Юра точно не потерпит.              — Продай мне пиво, — тихо сказала я, особенно ни на что не надеясь.       Юра в удивлении приподнял одну бровь. А потом озвучил то, о чём, как я думала, было негласно принято молчать.       — Ты никогда ничего у меня не просила. Сколько раз ты могла попробовать сделать заказ? У вас ведь уже давно нет еды. Но ты молчала всё это время. Почему именно сейчас?       Он развернулся вполоборота, пытаясь отыскать глазами пиво, которое я хотела. Я указала рукой на синюю баночку, и Юра поставил её на стойку передо мной.       — Потому что оно из Швеции, — тихо сказала я. — Оно напоминает мне место, где я когда-то была счастлива.       Юра ничего не ответил.       — Оплата по карте, — сказала я, сама не ожидая от себя такого.       Вспомнила, что именно в этой куртке, которую я надела утром, валялась теперь уже бесполезная пластиковая карта, на которой до тумана оставалось сколько-то денег. Немного, но на пиво бы хватило. Глупо, конечно, никакие оплаты уже нигде не проходят, но я ведь просила продать, а не отдать бесплатно. Словно прикладывание карты помогло бы мне сохранить остатки достоинства.       Юра если и заметил странность, то вида не подал. Вместо этого с каменным лицом вбил что-то в терминал и протянул мне. Я приложила карту не глядя и, мне показалось, услышала какой-то щелчок, словно оплата прошла.       Всё также без эмоций Юра подвинул ко мне вожделенную бутылку. Забытий вкус Швеции. Забытый вкус свободы, дома, счастья. Юра положил сверху пару упаковок лапши из той самой коробки и тихо добавил:       — В подарок от заведения.       Я благодарно улыбнулась, насколько хватало мышц, и ушла, оглянувшись на Юру в последний раз. Он смотрел на меня как-то иначе. Словно понял что-то. Или просто допускал, что мы можем больше никогда не увидеться.

***

      На улице было прохладно, хотя я давно уже не обращала на температуру особого внимания. Воздух словно немного посвежел, и откуда-то с окраин подул ветер. Вот только то, что он принёс с собой, вовсе не было надеждой или облегчением.       Туман. Прямо здесь, рядом с баром Юры. Рядом с местом, которое прежде казалось мне неприкосновенным.       Туман вился по земле точно змея. Как будто смеялся над моей уверенностью в чём-то незыблемом. Визуально движения видно не было, словно дымка на время остановилась, выжидая. Задаваясь вопросом, что я теперь буду делать. Я не была заперта в кольце или в узком коридоре, как в тот день, когда погибла Рита. У меня было достаточно пространства для манёвра, чтобы уйти. Но почему-то я не двигалась с места. Стояла и смотрела в паре метров. Как будто даже с вызовом. С протестом. «Ты отнял у меня всё. Ты мне больше ничего не сделаешь».       Хотя у меня всё ещё была моя жизнь. И пара глотков счастливых воспоминаний.              Я села на бордюр. Помнится, здесь же я сидела после того, как пришла в бар Юры впервые. Тогда он дал мне сигарету, чтобы мне полегчало. А теперь вот пиво и лапшу. Кем бы ни был этот Юра, он не желал нам зла. Во всяком случае, мне точно.       Я сидела и смотрела на туман в упор. Не отводя взгляд. С горечью, вместо страха. Холодная жестяная банка лежала в руке приятной тяжестью. Я открыла её и услышала словно через пелену характерный «пш». Сердце забилось быстрее. Всё-таки что-то ещё могло его тронуть.       Я потеряла Риту, потом Марка, почти потеряла себя, но задолго до этого я потеряла Швецию. Трудно сказать с чего всё началось. Теперь, когда миру конец, можно указать на любое событие и сказать: «Вот оттуда всё это пошло». Хотя в действительности у тьмы нет начала. Туман не начинает клубиться в одной точке. И не рассеивается в одном месте. По крайней мере, не в нашем случае.       Я вдруг вспомнила слова Сони о том, что перед смертью я вспомню свой Стокгольм. Если я не решаюсь сделать первый глоток, то значит ли это?.. Туман всё ещё не двигался. Я приложила банку к губам, прикрывая глаза. Вот сейчас я почувствую. Вспомню. Вернусь хотя бы на минуту…       У пива вкус пива.       Ничего особенного.