Часть 1

      Тишину сумрачного лондонского утра прорезает настойчивый звук телефона. Кайя до последнего надеется, что звонящий успокоится и оставит его гудящую голову на милость зверскому похмелью, но аппарат звонит снова, и снова, и снова. Наконец Кайя сдается.              — Я видел твои вчерашние сторис, — противно-бодрым голосом вещает в трубку Ферит. — Опять попойка?              Кайя разлепляет глаза. Отрывает телефон от уха. Смотрит на время. Восемь утра.              — Не тебе учить меня жизни, — огрызается он. — Еще и в такую рань.              — Я дал слово, что присмотрю за тобой. — Теперь Ферит говорит серьезно, как будто ответственность за судьбы всего мира лежит на его плечах.              — Да ну! — смеется Кайя. — И кому же?              — Дедушке. Он умер сегодня ночью.              Похмелье как рукой сняло. Кайя резко садится в постели. Трет глаза. Трет виски. Ему кажется, что он ослышался. Дед был очень стар, это бесспорно. Но иногда Кайя правда думал, что тот будет жить вечно.              — Что ты такое говоришь, Ферит?              — Я говорю, что сегодня ночью Халис Корхан отправился на встречу с Всевышним, — едва ли не по слогам, как слабоумному, повторяет Ферит. — И дед взял с меня слово, что я не позволю нашей семье погибнуть.              Кайя упирается головой в спинку кровати. Пару раз бьется о нее в надежде, что разбегающиеся мысли встанут на место. Не помогает. Дедушка умер — последний родной ему по крови человек. Остался только Ферит. Нелюбимый и нелюбящий кузен. Седьмая вода на киселе. Но, кроме него, у Кайи никого нет. Он совсем один.              — Сколько пафоса, — отвечает он. Слова его наполнены ядом и болью, которой он сам от себя не ожидал. — Мы никогда не были семьей. Я — никогда не был частью этой семьи.              Ферит вздыхает. Когда он начинает говорить, по голосу его слышно, как он злится:              — Придурок, это ты сбежал в Лондон и почти два года безвылазно торчишь там, упиваясь жалостью к себе! Дед звал тебя! Я звал тебя!..              — Ферит!              — Да что Ферит?!              Теперь Кайя злится тоже. Ему хочется встряхнуть этого самодовольного напыщенного болвана, ударить его, чтобы он понял наконец, что Кайя просто не мог больше оставаться в том доме и в том городе. Не после того, как она…              — Ты прекрасно знаешь, что мама болела и я должен был быть с ней, — резко отвечает он.              — Тетя Нюкхет умерла…              — И ни ты, ни твой драгоценный дедушка даже не приехали на ее похороны!              О последних неделях жизни матери и о похоронах Кайя старается не вспоминать. Ему кажется, что если он будет думать об этом, он закончит свои дни там же, где и она, — в лечебнице для душевнобольных. Кажется, что если хоть на минуту он даст слабину, эта чернота, навалившаяся на него с ее уходом, просто раздавит его. Кажется, что если он позволит, эта пустота, образовавшаяся в его душе, просто поглотит его и он перестанет существовать. И, кажется, это именно то, чего он больше всего хочет на самом деле.              — Дедушка был болен и не вставал с постели. И очень сожалел о твоем решении похоронить ее в Лондоне. — Ферит пытается говорить спокойно и мягко. Кайя очень хорошо знает этот тон. Он сам много раз использовал его в разговорах с матерью, когда у той случались обострения.              — Я похоронил ее рядом с бабушкой.              Ферит снова вздыхает в трубку и продолжает говорить этим мягким тоном, который уже начинает бесить Кайю:              — И это был твой выбор и твое право, брат. И я уважаю его. Но дедушка каждый день спрашивал о тебе…              — И потому ни разу за все это время не позвонил мне? — усмехается в трубку Кайя. — Ни разу за весь этот месяц, прошедший после смерти мамы, даже не попытался узнать, как у меня дела?              — Кайя! — изумленно восклицает Ферит. — Тетя Нюкхет умерла три месяца назад! Ты хотя бы помнишь, какое сегодня число?              Кайя устало трет лицо. Вздыхает. Головная боль тисками сжимает его виски, и у него больше нет никаких сил продолжать этот бессмысленный разговор.              — Тебе-то что за дело, Ферит?              — Я дал деду слово, — упрямо повторяет он, — что не позволю нашей семье погибнуть. Из всей нашей семьи остались только ты и я. Больше никого.              — А женщины? — снова усмехается Кайя. — Или ты, как твой тесть, их за людей не считаешь? Как же Хаттуч, Ифакат, Асуман? Как же твоя собственная мать? Твоя жена?              — Они жены и вдовы. Но ни в одной из них нет крови Халиса Корхана.              — Ты стал таким же напыщенным, как твой дед.              — Он и твой дед тоже! — с жаром парирует Ферит. — И я дал ему слово, что присмотрю за тобой, дурья твоя башка. И если бы ты брал трубку, когда тебе звонят, он бы сам сказал тебе об этом. И знаешь, что самое обидное, Кайя? — Ферит задает вопрос и тут же отвечает на него, не дожидаясь ответа: — Его последние слова были о тебе.              — Это чувство вины говорило в нем.              — Аллах-Аллах! Какой ты придурок! — Ферит перестает сдерживаться и откровенно злится. — Даже если и так, что с того?! Твое место — здесь. Твоя семья — здесь. А ты уперся, как осел!              — Чего ты хочешь, Ферит? — устало вздыхает Кайя.              — Чтобы ты вернулся домой, брат, — так же устало вздыхает в ответ и Ферит. — Твой дом — здесь. Я понимаю, ты злишься, что Суна выбрала Сейран. Я понимаю тебя. Я был с тобой в одной лодке.              — Только это твоя жена была смертельно больна, Ферит. Твоя. Она излечилась. А моя жена — умерла. И я до сих пор не знаю, от чего. — Голос Кайи полон нескрываемой злобы и нескрываемой боли. Прошло почти полтора года, а он до сих пор не мог перестать злиться на Сейран. Не мог перестать винить ее. Злиться на нее. Не мог перестать думать о том, что, будь он рядом, Суна до сих пор была бы жива. Но она выбрала Сейран. И этого он не мог простить тоже. — Ах, простите, моя бывшая жена.              — Брось ты! — Голос Ферита полон нескрываемой иронии. — Тебе не хуже меня известно, что женщины Шанлы могут приходить и уходить, но они не становятся от этого бывшими. Посмотри на дедушку и тетю Хаттуч. Посмотри на меня и Сейран — мы развелись. А потом поженились снова…              — Чтобы быть в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас. Аминь, — ехидно заключает Кайя. — Я рад за вас с Сейран. Но, как ты сам понимаешь, не от всего сердца.              — Суна стала моей сестрой задолго до того, как вы познакомились, — напоминает Ферит, и голос его звенит от едва сдерживаемого раздражения. — И если ты думаешь, что один страдаешь из-за ее ухода…              — Скажи мне, Ферит, — снова перебивает его Кайя, — ты смог бы жить дальше, если бы Сейран умерла?              Ферит молчит в трубку. Кайя слышит, как он размеренно дышит, собираясь с мыслями. Слышит неясный шум волн вдалеке. Шелест ветра, передающего ему привет через динамик. И вспоминает. Вспоминает, как на этом самом месте, стоя на причале над самой кромкой Босфора, Суна, когда-то в другой жизни, призналась ему, что хочет уехать вместе с Сейран на лечение в Америку. И что он, Кайя, третий лишний в этом путешествии. И просила отпустить ее. Отпустить из своей жизни.              — Смог бы, — внезапно возвращает его из воспоминаний голос Ферита. — Смог бы. Если бы это было именно то, чего она для меня хотела бы.              — Жаль, — горько усмехается в трубку Кайя, — что в моем случае, единственное, чего моя жена от меня хотела, — это избавиться от моего общества как можно скорее.              — То, что эти две дуры сбежали в Америку вдвоем, не значит, что Суна хотела от тебя избавиться.              — Ферит. — Смех, вырывающийся из груди Кайи, выходит каким-то отчаянным, почти истерическим. — Откуда тебе знать, чего именно она для меня хотела?              — Потому что в ее бумагах Сейран нашла неотправленные письма к тебе. И ее дневник.              Повисшую тишину можно резать ножом. Осознание, что все это время после развода Суна думала о нем, точно пыльным мешком бьет Кайю по голове. Сильнее самого сильного алкоголя выбивает у него землю из-под ног. Ранит так, как могла бы ранить разве только пуля Тарыка Ихсанлы, психованного братца ее сумасшедшего первого мужа, вздумай он стрелять ему в спину, а не в воздух.              — Отдай, — пересохшими губами шепчет Кайя. — Отдай мне их.              — Нет, братец. Для этого тебе придется приехать в Стамбул, — резко отвечает Ферит. — Если не на похороны дедушки, то хотя бы за бумагами своей жены ты должен приехать. Или мне все-таки придется лететь в Лондон, чтобы за ухо притащить тебя домой, — со смешком заключает он.