Часть 2

      Ферит встречает его едва ли не у самого трапа, когда утром следующего дня самолет приземляется в аэропорту Стамбула. Не в пример Лондону, залившему на прощание взлетно-посадочную полосу Хитроу слезами дождя, родина предков приветствует Кайю слепящим солнцем. Кайя хмурится. Жмурится. И прячет глаза за стеклами темных очков, за которыми за последние два года привык скрывать все свои истинные чувства и эмоции, как за маской.              — Я уж думал, — стаскивая собственные очки с носа и окидывая пристальным оценивающим взглядом Кайю с ног до головы, со смешком замечает Ферит, — что мне придется самому за тобой тащиться. А там слишком сыро! Не люблю сырость. Брр!              — Не больно-то ты похож на скорбящего внука, — замечает Кайя, окидывая кузена таким же оценивающим взглядом.              — Дорогой братец, — отмахивается от его комментария Ферит, словно по мановению волшебной палочки сменивший одну маску на другую и ставший вмиг серьезным, — поживи с мое в этом особняке — и не такому лицедейству обучишься.              — Лицемерству, ты хотел сказать? Благодарю покорно — сыт еще после предыдущего визита.              Ферит фырчит презрительно в ответ на его реплику, но позволяет последнему слову остаться за Кайей до тех пор, пока, подходя к машине, не обнаруживает у того полное отсутствие багажа, кроме ручной клади.              — Я так понимаю, ты не планируешь оставаться? — вопросительно поднимая брови, интересуется он.              Кайя пожимает плечами в ответ. Занимает пассажирское сидение. И говорит совсем о другом:              — А где же твой водитель?              — Готовится нянчить собственных детей, а не меня. Не уходи от темы, братец Кайя! Или ты думаешь, я буду за тебя вечно батрачить в компании, а ты будешь развлекаться в Лондоне? Так не пойдет!              — О чем ты? Дед сам отправил меня в филиал компании в Европе.              Ферит ехидно ухмыляется, глядя на дорогу, и наконец изрекает:              — Правильно. Дедушка. Но он умер. И до проведения следующего собрания совета директоров компании я исполняю обязанности ее президента. И моим решением с сегодняшнего дня ты уволен.              В салоне повисает пауза. Кулаки Кайи чешутся, чтобы врезать наглому братцу по физиономии, но здравый смысл напоминает — они разобьются оба, если машина попадет в аварию.              — Ты охренел, Ферит?              Ферит оборачивается на него. Смотрит пристально. Испытующе. Оценивающе. Потом произносит, тщательно взвешивая слова:              — Я не шутил, когда говорил, что дед взял с меня слово не допустить развала семьи и развала компании. Ты — член семьи. И ты — часть компании. И ты нужен мне здесь.              — Иди ты… — вместо ответа огрызается Кайя.              Какое-то время едут молча. Ферит то и дело бросает косые взгляды на Кайю. Тот крутит в пальцах кольцо, висящее на длинной цепочке на шее, и размышляет о том, что приезд в Стамбул был большой ошибкой. Что три года назад, что сейчас ничего хорошего визиты сюда Кайе не приносят. Только боль и разочарование.              — Куда мы едем, Ферит? — наконец спрашивает он, понимая, что едут они совсем не в особняк.              — На кладбище. Дедушку похоронили еще вчера. Ты опоздал на похороны.              И больше Ферит не произносит ни слова: ни когда останавливается перед воротами кладбища, ни пока ведет Кайю, петляя по аллеям, к семейному захоронению, ни даже когда ненадолго останавливается перед ним. В нижнем ряду могил остается свободным одно последнее место — для тети Хаттуч, понимает Кайя. И это единственная связная мысль, которая посещает его, — слишком чужим был для него дед, слишком посторонним.              Выстояв приличное время возле могил брата, отца и деда, Ферит двигается дальше. Теперь он прерывает молчание и на ходу рассказывает Кайе:              — Старый участок весь занят. Мама злится, что теперь ее место рядом с отцом и Фуатом займет Хаттуч, но сделать ничего не может. Мы организовали новое семейное захоронение. Но ее это не устраивает. Ифакат злится тоже. И обе они пилят меня, как будто обе завтра на тот свет собрались.              — Зачем ты мне это рассказываешь? — недоумевает Кайя, послушно следуя за Феритом и здраво опасаясь, что без него он попросту не найдет обратной дороги.              В ответ Ферит молчит. И просто останавливается перед очередным захоронением. Смотрит через плечо на Кайю. А потом отходит в сторону, открывая надпись на могильной плите:              

Суна Сонмез

             Горло Кайи перехватывает. Несколько раз он крупно сглатывает, пытаясь обрести обратно способность говорить, но тщетно. Тянется пальцами к висящему на цепочке кольцу — обручальному кольцу Суны, которое она вернула ему на той самой набережной перед разводом, — хватается за него, как утопающий хватается за брошенную за борт с корабля веревку, но все равно тонет. Тонет в этой черноте, которая все с той же самой проклятой набережной тянет к нему свои щупальца, обвивает ими, душит. Тонет в черноте, в которой ничего нет — ни боли, ни отчаяния, ни одиночества. И любви, и жизни — их тоже нет. Ничего, кроме этой черноты.              Иногда в приступах малодушного отчаяния, когда даже алкоголь не мог заглушить боль или помочь заштопать его надвое разбившееся сердце, Кайя убеждал себя: они все врут. Они обманывают его — Ферит, Сейран, дедушка. Суна просто не хочет видеть его, вот и все. Как могла умереть молодая здоровая женщина? И почему никто так внятно и не объяснил ему, что с ней произошло? А потом наступало похмелье. И вместе с ним осознание — Сейран никогда не стала бы шутить о подобных вещах. Как бы сильно она ни ненавидела самого Кайю, она не стала бы лгать ему о смерти своей сестры. И это же самое похмелье настигает его здесь, на ее могиле. И Кайя понимает — он бы отдал, что угодно. Совершил — что угодно: предал, украл, убил. Он бы умер сам. Лишь бы она жила.              — Почему? — наконец почти без звука, одними губами произносит он. Но Ферит слышит его.              — Суна не успела поменять фамилию. Так и осталась «Суной Сонмез». Ты не знал? А что до могилы… — Ферит обводит широким жестом и могилу Суны, и пустые соседние. — Сейран настояла. Она была не в себе. Мы боялись, что она что-то с собой сделает. Поэтому никто не рискнул с ней спорить.              Ферит вздыхает. И уходит куда-то в сторону, оставляя Кайю наедине со своими мыслями. Вот только мыслей у него больше нет ни одной. И чувств нет. Чернота поглотила его.