Пробуждение и провал в памяти.

У нас люди редко друг друга держатся. Не знаю, почему. Может, в этом проклятом мире все боятся друг друга.

— Джон Стейнбейк

      Я открываю глаза и вижу лишь ёлки, снег, который валится с неба, и плывущие по небу облака. В следующий момент приходит понимание, что вместе с ними передвигаются и ветки деревьев, и лишь потом замечаю, что двигаются не они, а я. Смех мужчин дарит мне полное пробуждение и, поднимая голову, замечаю что нахожусь на чьих-то руках. Сначала я не обращаю на это внимания, но в следующее мгновение мотаю головой, пытаясь понять, где я вообще и как тут оказалась. Становится ещё страшнее, когда мне приходиться вспоминать, как меня вообще зовут. Благо, это длится не долго:

      — О-па, Лисичка проснулась.       Я оборачиваюсь на голос, встречаюсь взглядом с мужчиной. Голубые глаза, светлые волосы, выглядывающие из-под меховой шапки, шрам над глазом и ничего, что я бы хоть как-то узнала:       — Ты кто?       Мой голос охрип, мне приходится откашляться, чтобы убрать эту перчинку из горла. Незнакомец усмехается, в его глазах будто бы запрыгали снежинки.              Или я настолько сильно стукнулась головой, что решила стать поэтом.       — Макар. Если тебе это, конечно, что-то даст. На ноги встаём?       Я хлопаю глазами, вспомнив, в каком положении нахожусь, и активно киваю. Меня переворачивают в вертикальное положение, и я получаю ещё один факт об этом… Макаре. Он очень высокий. Я никогда не считалась низкой, и чаще мужчины либо одного со мной роста, либо даже ниже, и редкие-редкие случаи, когда они выше на пару сантиметров… Почему я так уверена?..       Отшатнувшись, я пытаюсь сориентироваться и понять, что вообще делать, на что Макар смотрит с ухмылкой. Замечаю, что мы тут не одни, и несколько мужчин идут за нами: кто-то переговаривается, кто-то идёт молча и не обходится без тех, кто рассматривает нас:       — Ну, и?       Я вновь обращаю внимание на блондина, замечая его ожидающий взгляд, будто я что-то должна сделать или, по крайней мере, сказать:       — Что?       — Имя, Лисичка.       Понимание приходит мне не сразу. Макар добавляет:       — Когда знакомятся, своё имя говорят обычно обе стороны. Ну, и не было бы лишним сказать, как ты здесь оказалась и куда нам тебя надо девать. Но это так, желательно, конечно.       Я замираю, напрягая свои мозги и пытаюсь хоть что-то вспомнить. В голове каша, мысли не формируются и будто куда-то уплывают.       Проходит минута, две, и после того, как Макар вздыхает, я произношу лишь своё имя:        — Сияна.       — Браво. Молодец. Ещё какая-нибудь информация? — он смотрит, сощурив глаза, будто бы уже что-то начал понимать, но ещё не озвучивает свои мысли.       Я бы решила, что я его раздражаю и он пытается как можно скорее от меня избавиться, если бы не эта широкая дружелюбная улыбка и тон, будто мы самые близкие товарищи чуть ли не с пелёнок.       И это немного пугает.       — Не помню, — удаётся выдавить мне, и в этот момент я чувствую, как в груди зарождается паника.       В каком это смысле я не помню? Как я тут оказалась? Что я тут делаю? Как мне вернуться обратно? И куда это — «обратно»?       Я опускаю голову и хочу уже предаться тревожным грёзам, как меня разворачивают за плечи и ведут вперёд:       — Ну, ладушки, пойдём быстрее, пока я что-нибудь себе не отморозил.       После этих слов я замечаю на себе просто огромную шубу, и начинаю шагать быстрее. Я никак не могу понять, зачем он это делает, раз мы даже не знакомы? Может, ему что-то от меня нужно? Вдруг меня и там поджидает опасность?       От своих размышлений я напрягаюсь и шагаю быстрее. Впереди я замечаю… Собак? Собачьи упряжки?       Чувствую, как мои брови удивлённо поднимаются, пока Макар смотрит на собак без особого интереса, словно видит их каждый день. Скорее всего, так и есть.       Пока я принимаю этот факт, меня ставят на упряжку и кладут мои руки на рулевую дугу так, чтобы я держалась. Несмотря на то, что Макар стоит сзади и выпасть отсюда шанс очень мал, я пытаюсь развернуться и уйти:       — Стой-стой-стой! Я же вывалюсь отсюда!       Макар закатывает глаза с ухмылкой и разворачивает меня обратно:       — Будешь хорошо себя вести, а не брыкаться, как лошадь и стоять смирно — не выпадешь. Всё? Ги!       Ответить мне не дают. Собаки резко, научено, одновременно устремляются вперёд. Ветер стужей ударяет в лицо, глаза сразу начинают слезиться, дух захватывает. Я не сразу замечаю, что крепко зажмурилась и вжалась в Макара. Моя шапка, если бы не его грудь, наверное, давным-давно бы слетела и улетела в далёкие края.       Время от времени он выкрикивает какие-то фразы и собаки, слушаясь, мчатся всё быстрее. В какой-то момент я всё-таки решаюсь открыть глаза.       По сторонам, стремительно, словно это не по-настоящему, а в чудном сне, проносятся сосны, ёлки, горы снега и я уверена, что видела рога оленя. Если сначала было страшно смотреть, то теперь я не могла глаз оторвать, рассматривая эту красоту.       Когда я очередной раз подняла голову, то почувствовала, как по моей макушке стукнул подбородок мужчины:       — Лисичка, если ты вылетишь искать тебя долго придётся.       Все его фразы звучат шутливо. Тем более с этим прозвищем. Но одновременно этот тон хочется слушаться. Некое главенство ощущается в голосе, но оно не задавливает, а наоборот, дает свободу. Ту радость, которую испытывает взрослый человек, когда за него берут ответственность. Люди не ценят, что за них отвечают взрослые, пока не вырастают и не берут эту ношу на свои плечи.       Поэтому я послушно выпрямляюсь, как солдатик, смотря только вперёд и кутаюсь покрепче в шубу.       Его слова, что если я вылечу, меня поедут искать звучали невероятно. Зачем им искать человека, с которым они только что познакомились?       Когда небо над нами немного темнеет, мы останавливаемся. Макар поясняет — надо покормить собак и дать им отдохнуть. Уставшими собаки не выглядят. Довольные, машут хвостами, весело отряхиваются, освободившись от узды, кругами носятся и нетерпеливо прыгают на спины или тыкаются лапами в живот хозяевам, пока те вытаскивают из мешков провизию, суют морды под руки, мешая разжечь огонь.       Я чувствую себя так, будто случайно оказалась на чужом семейном ужине. Мужчины, которые сначала казались мне страшными и странными, сейчас мило ухаживают за собаками, подыгрывают им и даже разговаривают с ними, рассказывают разные истории, словно те понимают их, смеются со своих же слов и ласково отталкивают любопытные носы, норовящие понюхать угли.       Потоптавшись на месте, взглядом отыскиваю Макара. Он сидит чуть подальше от огня, у края импровизированного лагеря, ожидаемо, тоже с собакой. Но, в отличии от других, их дужт спокоен. Он не разговаривает с ней, собака не пытается играть. Макар сидит, скрестив ноги, а собака лежит, упираясь мохнатым боком в его колено. Оба глядят вперед, у обоих взгляд устремлен в синеющее густое небо, в глазах мерцает отражение костра, и то, что хочется назвать мудростью. Это не неловкая тишина. От неё веет комфортом, они словно говорят друг другу: «Зачем выдавливать слова, если всё уже сказано?».       Заметив меня, мужчина улыбается, оживает и всё развеялось, будто ничего и не было. Но я знаю, чувствую: этот момент — нечто важное.       Макар подзывает меня рукой поближе, и как я только подхожу, поверорачивается к собаке:       — Ава, смотри — Лисичка жива и здорова, — Макар переводит взгляд снова на меня. —Тебе бы отблагодарить его, если бы не он, ты там бы и осталась замерзать.       От одной этой мысли по спине мурашки. Что, если бы меня не заметили? Я бы правда умерла? Неловко опускаюсь на корточки, пытаюсь понять, как вообще отблагодарить собаку? Она не похожа на маленького щеночка. Большая, сильная, в сумерках и с волком можно спутать. Поразмышляв, опасливо протягиваю руку. Мокрый нос утыкается мне в ладонь. Я вздрагиваю, дергаю, но Макар аккуратно, но твердо хватате меня за кисть, не допуская того, чтобы я отстранилась.       — Ну-ну, он не кусается. Пусть хотя бы познакомится с тобой.       Пёс вправду не скалится, не рычит, но уши остаются сосредоточенно поднятыми. Собака нюхает мою руку и отстраняется. Спокойно кладет морду на колено мужчины, прикрывет глаза и по-человечески вздыхает.       Макар ласково усмехается, заботливо гладит блестящую шерсть:       — Не старей, Ава, я этого не вынесу.       Я отворачиваюсь, сажусь поудобнее. Какая странная у него с псом связь, как с человеком… Или ничего странного? Напрягаю свои мозги, пытаюсь вспомнить, понять — были ли у меня в той, неизвестной, далекой жизни животные? Умирали ли они? Были ли друзья, которые так трепетно относились к своим любимцам?       Но никаких образов, имен в разуме не возникают, даже самых призрачных. Зато в висках и во лбу разрастается, усиливается тупая, ноющая боль. Прикрываю глаза, думаю, но голова вот-вот взорвётся — боль обостряется, да так, что в темноте мелькают красные и белые молнии, под языком появляется горечь, и мне приходиться закусить язык, чтобы не застонать. Ну его. Открываю глаза, вздыхаю полной грудью, прислушиваюсь к разговорам и щелчкам огня. Потом разберусь. Боль отступает. Всё придёт со временем. Надеюсь.       — Его зовут Ава? — спрашиваю я, разглядывая собаку, мирно спавшую, все также устроив морду на коленях хозяина.       Мака продолжает гладить его голову, тоже рассматривает животное, но привычно, и с теплотой.       — Это уменьшительно-ласкательная форма. На самом деле, он — Авангард. Знала бы ты, сколько я мучался, подбирая что-то подходящее его характеру. Хотя, вроде бы, ничего сложного и нет.       Я пытаюсь представить характер собаки. Спокойный, это понятно, но есть и что-то властное в его чертах. Другие собаки его не трогают. Будто бы ему не надо доказывать факт того, что главный тут он и все это итак знают.       Макар резко, словно по расписанию поднимается, и Авангард вместе с ним. Следом поднялись все остальные, и я, как по команде. «Едем!», — крикнул Макар, уходя к упряжке. Дым от потушенного костра вздымается в светло-синее небо, люди быстро укладывают протирают металлическую посуду снегом, укладывают в мешки. Все становятся на места, и вновь дорога…       Если бы мы перемещались по другому, то я, наверное, давным-давно бы заснула сладким сном. Постепенно привыкаешь к темпу, и лишь снежинки и ветер, врезающиеся в лицо, не дают полного умиротворения.       Когда мне начинает казаться, что мои ноги вот-вот отвалятся, из белого полотна снега выныривают темные крыши домов. Слышатся голоса, стук дверей и ставней, на протоптанную, освобожденную от снега тропинку выбегают в расстегнутых шубах люди, приветственно машут нам. А я уже думала, что этот путь затянется.