Глава 2

– Это приют, а не трактир! – пронзительный голос Грелод Доброй разнесся по каменным стенам приюта, заставляя дрожать тонкие деревянные балки потолка. Очередной посетитель, полный благих намерений усыновить сироту, замер под ее яростным взглядом, а затем поспешно ретировался к двери, бормоча извинения. Джон, сидящий в углу на скрипучей деревянной скамье, лишь лениво приподнял брови. Его пальцы небрежно перелистывали страницы потрепанной книги, которую он нашел в куче хлама на заднем дворе приюта. Обложка была изодрана, а некоторые страницы склеились от сырости, но для Джона это была драгоценность – редкий способ отвлечься от унылой реальности. Он мысленно отмахнулся от сцены, уже привыкнув к подобным вспышкам Грелод, и углубился в строки, где выцветшие чернила рассказывали о древних героях Скайрима. – Я не могу вынести эту Грелод Добрую! – шепотом возмущалась Руна, одна из новеньких сирот, сидя на полу рядом с очагом. Ее каштановые волосы были спутаны, а глаза блестели от сдерживаемых слез. – Она такая злая и жестокая! Как может кто-то быть таким ужасным? Она никакая не добрая, она Грелод Злая! Ее приятель, худощавый мальчишка по имени Самуэль, энергично кивнул, подбрасывая щепку в тлеющий огонь. Его одежда, как и у всех в приюте, была заштопана десятки раз, но все равно выглядела так, будто готова развалиться. – Согласен, – пробормотал он, оглядываясь, чтобы убедиться, что Грелод не подслушивает. – Я мечтаю сбежать отсюда. Найти место, где никто не кричит и не бьет за малейшую провинность. Где угодно, лишь бы не видеть ее мерзкое лицо. Джон, невольно подслушавший их разговор, лишь усмехнулся, не отрывая глаз от книги. Наивные. Они прибыли в приют всего месяц назад и все еще верили, что мир за стенами Рифтенского приюта может быть добрым. Джон же был ветераном этого места. Шесть долгих лет он провел под гнетом Грелод, и каждый день учил его одному и тому же: жизнь несправедлива, а людям плевать на таких, как он. Прозвище «Добрая» было горькой насмешкой, которую Грелод получила от местных жителей. Дети, вроде Рунны и Самуэля, в своей простоте думали, что это искреннее звание, не подозревая, что весь Рифтен прекрасно знает о гнилой натуре старухи. Ее жестокость была притчей во языцех, но никто не осмеливался вмешиваться. Джон знал Рифтен как свои пять пальцев. За годы жизни в приюте он научился выживать, лавируя между законами улиц и прихотями Грелод. У него были связи в Гильдии воров – не то чтобы он был полноценным членом, но он выполнял для них мелкие поручения: передать записку, стащить яблоко с рыночного прилавка или подслушать разговор стражников. Взамен он получал монеты, а иногда и кусок теплого хлеба, что было роскошью в приюте, где еда чаще напоминала помои. Джон знал, что ярл Лайла Рука Закона, местные дворяне и даже нищие у ворот прекрасно осведомлены о том, что творится в приюте. Но никому не было дела до сирот. Иногда появлялись желающие усыновить ребенка, но Грелод, словно хищница, охраняющая добычу, быстро отпугивала их своими придирками и требованиями. А те, кто все же решался, обычно выбирали одного ребенка, самого миловидного или послушного, оставляя остальных в этом аду. Джон перевернул страницу, но его мысли были далеко. Он мечтал о дне, когда сможет покинуть Рифтен, оставив позади холодные стены приюта и злобный взгляд Грелод. Но пока он был здесь, и единственное, что ему оставалось – это терпеть и ждать своего шанса. – Джонатан! – пронзительный вопль Грелод Доброй, словно когти старой гарпии, разорвал тишину комнаты, где сидели дети. Старуха ворвалась с таким видом, будто собиралась разнести всё вокруг. Ее глаза, холодные и острые, как кинжалы, тут же нашли свою цель. Джон ненавидел, когда его так называли. Шесть лет назад, когда он чудом выбрался из древних нордских руин, израненный и едва живой, охотники, нашедшие его, спросили его имя. Три дня он молчал, пытаясь вспомнить, пока наконец не выдавил: «Джон». Он был уверен, что его зовут просто Джон, а не Джонатан. Но Грелод, с ее вечной злобной ухмылкой, записала его в приютские книги как Джонатана, и с тех пор не упускала случая выкрикнуть это имя, словно насмехаясь. Приходилось терпеть, как и многое другое в этом месте. – Да, мадам? – ответил Джон, стараясь вложить в голос максимум вежливости. Его губы дрогнули, сдерживая смешок, когда он заметил, как Руна и Самуэль, два новичка, замерли, уставившись в пол, словно мыши перед кошкой. «Куда же делось всё ваше недовольство?» – мысленно усмехнулся он, глядя на них. В его душе смешались веселье и жалость. Эти двое были на полпути к тому, чтобы сломаться, он был в этом уверен. Сначала они громко возмущались, потом грозились пожаловаться ярлу, а теперь лишь тихо злились, боясь поднять глаза. Еще пара побоев, несколько унижений и ночей без ужина – и их дух угаснет. Они станут такими же, как большинство: будут лишь втягивать голову в плечи, боясь очередного удара. Джон, к счастью или к несчастью, не сломался. Он научился держать язык за зубами, а шрамы на спине, оставленные плетью Грелод, напоминали ему, что вспыльчивость и правота ничего не значат в этом мире. Правда никому не нужна. – Иди протри пыль на чердаке, мальчишка! – прошипела Грелод, ее лицо исказилось в гримасе, будто она только что проглотила что-то кислое. Не дожидаясь ответа, она развернулась и, шаркая, вышла, оставив за собой тяжелую тишину. Джон лишь вздохнул, прекрасно понимая, что это поручение – не более чем ловушка. Как только он ступит на чердак, Грелод запрет дверь, оставив его на холодном полу без ужина и одеяла. За что? Может, он слишком долго избегал наказаний, или ей просто не нравилось, что у нее нет повода его тронуть. А может, Грелод и вовсе не нужны причины – ее злоба была стихийной, как буря. Джон давно перестал искать смысл в ее действиях. Он поднялся, встретив сочувственные взгляды старожилов приюта, которые знали, что его ждет. Новички, вроде Рунны и Самуэля, лишь недоуменно переглядывались, не понимая, почему Джон так спокойно идет навстречу своей участи. Улыбнувшись им уголком рта, он направился к лестнице, сжимая в руках свою драгоценную книгу. На чердаке все произошло, как он и ожидал: скрип половиц, резкий хлопок двери и щелчок замка. Джон даже не обернулся. Зачем? Он уже знал, что стучать и просить бесполезно. В прошлом он пробовал, и это закончилось неделей боли, когда Грелод, разъяренная шумом, привлекшим внимание стражи, наказала его так, что он едва мог сидеть. Усевшись поудобнее на пыльном полу, он открыл книгу, радуясь, что не оставил ее внизу. Строки о древних подвигах уносили его прочь от Рифтенского приюта, от Грелод, от всей этой грязи. Когда солнце скрылось за горизонтом, окутав чердак тьмой, Джон отложил книгу и лег на пол, прижав ухо к холодным доскам. Тишина. Ни шепота недовольных детей, ни гневных выкриков Грелод. Убедившись, что приют затих, он достал из потрепанного ботинка отмычку – верную подругу, спасавшую его не раз. Подойдя к маленькой форточке, он принялся ковыряться в замке. Через минуту раздался долгожданный щелчок, и Джон, довольно улыбнувшись, распахнул створку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, пробирая до костей сквозь тонкую одежду, но он не обратил на это внимания. Протиснувшись через форточку, он мысленно отметил, что через год, возможно, уже не сможет пролезть в этот узкий проход. Оказавшись на крыше, Джон осторожно прошел по карнизу, стараясь не поскользнуться на замшелых досках. Внизу, у стены приюта, стояла телега с сеном – его верный союзник в побегах. Спрыгнув в мягкую кучу, он быстро отыскал спрятанный под бочкой теплый плащ, накинул его, натянул капюшон и растворился в темных улочках Рифтена. Таверна «Пчела и Жало» стояла в самом сердце города, рядом с шумным рынком. Ее интерьер был уютным, но грубоватым: темные деревянные балки, кованые светильники, столы, освещенные мерцающими восковыми свечами, и меховые шкуры на полу. Факелы на каменных стенах отбрасывали мягкие тени, создавая теплую, но слегка таинственную атмосферу. Заведение принадлежало аргонианам Тален-Джею и Кирава, которые, несмотря на суровую репутацию Рифтена, были достаточно добры, чтобы позволить Джону подрабатывать за еду. – Добрый вечер, Джон! Как дела? – приветствовал его Тален-Джей, его чешуйчатый хвост слегка дернулся, что у аргониан означало дружелюбную улыбку. – Нормально… – начал Джон, но аргонианин, не дав ему договорить, бросил ему фартук. – Отлично! Сегодня у нас будет полно народу, так что будь начеку. И не забудь вымыть посуду после! – Тален-Джей оживленно потер руки. – Представляешь, Кирава случайно встретила на рынке какого-то бродячего барда и уговорила его выступить. И знаешь, кто это? Сам Тальсгар Странник! – Не знаю, кто это, – равнодушно пожал плечами Джон. Тален-Джей драматично схватился за грудь, словно его смертельно оскорбили, и открыл рот, явно собираясь выдать лекцию о бардах Тамриэля. Но Джон, предвидя это, уже скрылся в общем зале, не желая тратить время на споры. Он не первый раз обслуживал посетителей в «Пчеле и Жале», и ему были знакомы все прелести этой работы: пьяные жалобы, грубые шутки, ворчание, бессвязные тирады и даже драки с поножовщиной. Но сегодня таверна превзошла себя. Зал был забит до отказа – толпа гудела, предвкушая выступление знаменитого барда. Еще до начала представления посетители успели напиться, затеять драку и разломать несколько стульев. Джон, пробираясь между столами, через силу улыбался пожилой женщине, которая, хихикая, ущипнула его за ягодицу. «Развратная старая карга», – мысленно выругался он, сохраняя на лице вежливую маску. Это был только начало вечера, и Джон уже боялся представить, что ждет его к ночи. Может, стоило остаться на чердаке? – Дамы и господа! Сегодня, и только сегодня, наше скромное заведение удостоилось чести принять барда, чье имя гремит по всему Тамриэлю! Сам Тальсгар Странник! – Тален-Джей объявил это с театральным размахом, его голос дрожал от восторга, а чешуйчатые руки взметнулись в воздух, призывая толпу к овациям. Зал взорвался аплодисментами, криками и свистом, особенно от женской половины, чьи возбужденные шепотки и смешки заполнили таверну. Тальсгар оказался нордом – высоким, широкоплечим, с лицом, которое, судя по реакции женщин, можно было назвать привлекательным. Его яркая одежда – алый плащ с золотой вышивкой и туника цвета морской волны – выделялась на фоне тусклых тонов «Пчелы и Жала». Светлые волосы, слегка растрепанные, словно он только что вернулся с ветреных просторов Скайрима, и широкая, жизнерадостная улыбка дополняли образ. Джон бросил на него беглый взгляд, отметил его показную уверенность и тут же мысленно заклеймил его идиотом. Пожав плечами, он вернулся к своим обязанностям, лавируя между столами с подносом, полным кружек эля и тарелок с жареным мясом. – Моя первая песня сегодня – «Придет Довакин»! – провозгласил Тальсгар, уверенно перехватывая лютню. Его пальцы пробежались по струнам, и глубокий, мелодичный голос заполнил таверну, сплетая древнюю историю о герое, что спасет мир от драконов. Когда песня закончилась, зал взорвался овациями. Женщины, утирая слезы, шептались о том, как трогательно звучала баллада, а мужчины, подогретые элем, поднимали кружки и громко выкрикивали похвалы. Джон же только закатил глаза, протискиваясь между потными телами с очередным подносом. Для него Тальсгар не выделялся ничем особенным. Песня стара как мир, а голос? Обычный, не лучше и не хуже тех десятков бардов, что выступали здесь до него. Не стоил он ни этих восторгов, ни звонких монет, что уже начали сыпаться в его шапку. – Пф, ничего особенного, – пробормотал Джон, не замечая, что сказал это вслух. Только когда гул толпы внезапно стих, он понял свою ошибку. Тяжело сглотнув, он медленно оглядел зал. Десятки глаз – пьяных, гневных, насмешливых – впились в него, словно стрелы. Тален-Джей, стоя у стойки, смотрел на него с яростью, а Кирава, скрестив руки, одарила его взглядом, полным презрения. Шрамы на спине Джона словно вспыхнули, напоминая о цене за длинный язык. Тишина стала невыносимой, пока ее не разорвал громкий, искренний смех Тальсгара. – Ха! Давно меня так открыто не критиковали! – Бард ностальгически улыбнулся, его глаза блестели, будто он только что получил неожиданный подарок. – Как тебя зовут, парень? Джон замер, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Он бросил взгляд на Тален-Джея, чей яростный взгляд обещал неприятности, и на Кираву, чье лицо выражало холодное разочарование. Глубоко вздохнув и мысленно проклиная себя за несдержанность, Джон выпрямился и посмотрел прямо в глаза барда, игнорируя гнетущие взгляды толпы. – Меня зовут Джон. – Отлично, Джон! – Тальсгар хлопнул в ладоши, его улыбка стала еще шире. – Почему бы тебе не подняться сюда и не спеть что-нибудь? Покажи, как надо! Зал загудел – кто-то скептически, кто-то с любопытством. Джон почувствовал, как его сердце заколотилось. Он должен был отказаться, уйти, спрятаться за стойкой и забыть об этом. Но что-то внутри – проклятая, непонятно откуда взявшаяся гордость – не позволяло ему отступить. Он оскорбил барда, назвал его пение заурядным, а выбор песни банальным. Отступить теперь означало признать поражение. И этот огонь внутри, тот самый, что не дал Грелод сломать его, вспыхнул с новой силой. Джон скинул фартук, закатал рукава и, к удивлению всех, включая самого себя, шагнул к сцене. Удивленное лицо Тальсгара, явно не ожидавшего, что мальчишка примет вызов, было почти наградой само по себе, даже если его пение обернется позором. Подойдя к сцене, Джон заметил арфу, стоящую у стены. Он мысленно возблагодарил всех богов за ее присутствие – единственный инструмент, на котором он хоть немного умел играть. Впервые он был благодарен Констанции Мишель, слабовольной помощнице Грелод, которая заставляла сирот учиться играть на музыкальных инструментах. Эти уроки были частью ее благотворительных представлений у стен приюта, где дети вынуждены были попрошайничать под видом «выступлений» ради пожертвований. Джон ненавидел эти часы – попрошайничество било по его гордости сильнее, чем плеть Грелод – но теперь эти навыки могли его неожиданно выручить. Усевшись на край сцены, Джон перехватил арфу, стараясь скрыть дрожь в руках. Он замер на мгновение, лихорадочно соображая, что спеть. Обычная тавернская баллада? Нет, это сделало бы его слова о неоригинальности пустыми. Ему нужно было что-то редкое, уникальное. Внезапно в памяти всплыла мелодия – смутное воспоминание из снов, песня, которую он никогда не слышал в тавернах, но которая звучала в его голове, словно древний шепот. Он не знал, откуда она взялась, но решил довериться инстинкту. Его пальцы коснулись струн, и он начал. – Была моя любовь прекрасна, словно лето, И локоны ее, как солнца свет. Была моя любовь прекрасна, словно осень, И локоны ее, как золото листвы. Была моя любовь, как снег прекрасна, и волосы ее – как свет луны... Голос, сначала неуверенный, постепенно окреп, вплетаясь в мелодию, словно река, текущая по камням. Когда последняя нота затихла, в зале воцарилась тишина – такая глубокая, что Джон услышал, как бьется его сердце. А затем таверна взорвалась. Пьяные мужчины ревели от восторга, стуча кружками по столам, женщины аплодировали, их глаза блестели, а некоторые смотрели на Джона с таким интересом, что он почувствовал себя куском мяса на рынке. Гордость и смущение боролись в его груди – он, сирота из приюта, заставил эту толпу рукоплескать. – Друг мой, это было невероятно! – Тальсгар хлопнул его по плечу, его голос дрожал от восторга. – Я никогда не слышал этой песни! А твой голос – да ты прирожденный бард! Как долго ты тренировался? – Эм… нисколько, – смущенно пробормотал Джон, потупив взгляд. – Что? Ты пел эту песню впервые? – Тальсгар недоверчиво нахмурился, его брови взлетели вверх. – Ага, – неловко кивнул Джон, чувствуя, как щеки горят. Бард долго смотрел на него, словно пытаясь разгадать загадку, а затем его лицо озарила широкая, искренняя улыбка. – Ты обязан поехать в Коллегию бардов в Солитьюде! Где твои родители, парень? Я должен убедить их отпустить тебя. Такой талант нельзя зарывать в землю! – Я… я из Рифтенского приюта. Сирота, – тихо ответил Джон, не зная, как реагировать. Коллегия бардов? Он никогда не думал о такой жизни. Его планы были куда прагматичнее: вступить в Гильдию воров, где сирота вроде него мог быстро разбогатеть, если будет достаточно умен и ловок. Но теперь, стоя под овациями толпы, он впервые задумался: а что, если его ждет другой путь? Джон вернулся в приют, когда небо только начинало розоветь на горизонте. Он осторожно пролез через форточку на чердак, стараясь не скрипеть старыми досками, и устало рухнул на холодный пол. Глаза закрылись сами собой, тело ныло от усталости после долгой ночи в «Пчеле и Жале». Тальсгар Странник оказался на удивление настойчивым – он цеплялся к Джону, как репей, требуя новых песен, а толпа, словно стая голодных волков, окружала его, жадно ожидая еще одного выступления. Но у Джона была только та одна песня – странная, призрачная мелодия из его снов, и ничего больше. Он выкручивался, отговаривался, ссылаясь на усталость, пока наконец не сбежал под утро. Его сны – или, как он подозревал, обрывки воспоминаний из прошлой жизни – были смутными, словно завешанными туманом. В них мелькали образы: его имя, Джон, вырвавшееся из глубин памяти; озорной рыжеволосый мальчик, чей смех звенел, как колокольчик; огромный зал, полный тепла, света и голосов, где пелась та самая песня; и величественный, но мрачный серый замок, укрытый снегом, чьи башни возвышались над суровыми землями. Ничего конкретного – ни имен, ни мест, ни подсказок, где искать этот замок. Джон лишь смутно чувствовал, что он может быть где-то на севере Скайрима, в землях нордов, или, возможно, в Хай Роке, на родине бретонцев. Но это были лишь догадки, не более. – Где ты был всю ночь, мальчишка? – скрипучий голос Грелод Доброй, словно ржавый нож, полоснул по тишине чердака. Джон подскочил, сердце заколотилось, как молот. Он резко обернулся, пытаясь подавить панику, грозившую захлестнуть его. Грелод стояла в дверном проеме, ее глаза сверкали злобой, а в костлявых руках она сжимала кнут, который казался продолжением ее ненависти. Ее лицо, сморщенное, как сушеное яблоко, искажала кровожадная гримаса. – Что вы здесь делаете? – выпалил Джон, не успев прикусить язык. Он тут же поморщился, понимая, что эта дерзость дорого ему обойдется. Вопрос, впрочем, был справедливым. Что она делала на чердаке в такой час? Рассвет едва занимался, а Грелод никогда не поднималась так рано – обычно она появлялась, чтобы разбудить детей своими криками, только когда солнце уже взошло. – Здесь я задаю вопросы, свинья! – взвизгнула Грелод, ее пальцы до побеления сжали рукоять кнута. – Где ты шлялся всю ночь, мальчишка? – Я… – начал Джон, но голос дрогнул. Что он мог сказать? Правда только разозлит ее еще больше. – Впрочем, мне плевать! – оборвала она, презрительно фыркнув. – Снимай тунику и поворачивайся спиной! У Джона перехватило дыхание. Звон в ушах смешался с бешеным стуком сердца, а перед глазами всплыли воспоминания о прошлых наказаниях: жгучая боль, липкая кровь, шрамы, которые никогда не исчезнут. Тогда он чудом выжил, но сейчас… Сейчас в глазах Грелод горела такая ярость, что Джон почувствовал, как ледяной страх сковывает его душу. Она не просто накажет его – она убьет его, как свинью, с которой так любила сравнивать детей. – Пожалуйста… – вырвалось у него, но мольба была напрасной. Его слова, кажется, лишь подлили масла в огонь. Грелод замахнулась, и Джон успел только инстинктивно вскинуть руки, защищая лицо. Кнут со свистом рассек воздух, и жгучая боль обожгла правую сторону его лица. Он закричал, когда второй удар пришелся по рукам, заставив их онеметь. Кровь залила правый глаз, во рту появился медный привкус, а мир вокруг начал расплываться. – Наглая! Неблагодарная! Свинья! – каждое слово Грелод сопровождалось новым ударом кнута, и каждый удар был как молния, разрывающая его тело. Паника захлестнула Джона, ледяной ужас сковал разум. Он не мог думать, не мог дышать. Если он не сделает что-то прямо сейчас, она изуродует его – или хуже, убьет. Но что он мог сделать? Он всего лишь мальчишка, а она – воплощение злобы, с кнутом в руках. – Ничтожество! Сбегать из приюта посреди ночи! Какая неблагодарная свинья ты, мальчишка! Кусаешь руку, которая тебя кормит! – орала Грелод, ее голос дрожал от ярости. И вдруг что-то внутри Джона вспыхнуло – тот самый огонь, который не дал Грелод сломать его все эти годы. Его тело действовало быстрее разума. Подпитываемый адреналином, он рванулся вперед, пальцы нащупали отмычку в кармане. В следующий миг, не осознавая, что делает, он вонзил ее в левый глаз старухи. Вопль Грелод, полный агонии, разорвал тишину – его, наверное, услышали даже в Сиродиле. Используя свой вес, Джон повалил ее на пол – худая, как скелет, она не могла сопротивляться. Словно в трансе, он схватил ее за голову и начал бить о деревянный пол. Снова и снова, пока крики не стихли, а под ее головой не растеклась темная лужа крови, сопровождаемая отвратительным чавкающим звуком. Тяжело дыша, Джон отпустил ее и уставился на свои окровавленные руки. Ужас, как холодная вода, затопил его сознание. Что он наделал? Он убил ее. Грелод Добрая, эта ведьма, была мертва. Прежде чем он успел осознать весь масштаб случившегося, скрипнула крышка люка, ведущего на чердак. Кто-то пытался подняться. Не раздумывая, Джон бросился к старому комоду и с силой толкнул его на люк. Раздался крик – кажется, Констанции Мишель – когда крышка с грохотом захлопнулась. Его взгляд метнулся по чердаку, остановившись на форточке и окровавленной отмычке, все еще торчавшей из черепа Грелод. Сглотнув густую слюну, он с усилием выдернул отмычку, издав влажный, тошнотворный звук. Ему нужно было бежать. Сейчас. Если стража найдет его здесь, с мертвой Грелод, его ждет виселица – или что похуже. Схватив плащ и книгу, Джон протиснулся через форточку и исчез в утреннем тумане Рифтена.