Она не планировала становиться для него женщиной, любовницей, жертвой, утешением. Эта безумная неловкость и очевидно вопящая тайна. Слава Мерлину все легилименты в Хогвартсе поумирали, иначе Минерва сгорела бы со стыда. Хотя портрет Дамблдора молчал, но вежливая улыбка и пронизывающие голубые глаза, говорили о том, что он конечно же в курсе. И не осуждает. Ему ли осуждать. Он сам любил не тех и не в то время. И, о, ужас, Гарри проторчал в Хогвартсе почти весь год. То одно, то другое. Он и сам тяготился этим дурацким положением, но было видно как это одновременно спасает его. Впервые он стал шутить, не отстранённо, не напряженно, не имитируя и пародируя самого себя, а искренне.
Первые их совместные встречи так и продолжали носить характер смерчеобразного секса, который ломает мебель и рвёт одежду. Но постепенно совместный ритм наладился. Какая-то немыслимая жестокость во взгляде отпустила, а глаза Гарри впервые наполнились теплом. Не грандиозным голодом и напряжением. Минерва понимала, что только с ней он ничего не боится, что только с ней может понять, что он обычный нормальный человек, только с ней может говорить о своих проблемах. Причинив ей боль, он всячески старался это исправить. Будь то его постоянные модернизирования Хогвартса или привлечение капитала на разные нужды, выбивание премий и медалей или самые удивительные ласки, на какие женщина возраста Минервы вряд ли могла бы рассчитывать. Он по-прежнему желал научиться быть с женщиной максимально приятно для женщины. Хотя, когда однажды заговорил о минете, то густо покраснел и попытался тут же свернуть тему. Минерве даже стало интересно. Оказывается Гарри много чего стеснялся делать со своей женой, хотя она проявляла инициативу.
Волей-неволей иногда Минерве всё же приходилось пересекаться с Джинни Поттер. Девушка во всяком случае выглядела счастливой. Иногда Минерве и вовсе казалось, что Джинни словно благодарит её взглядом. Это было конечно же чистой воды издержками слишком развитого воображения. Во всяком случае так себя успокаивала госпожа директор.
А когда на рождество Минерва получила раскладную открытку и шикарный подарок, она поняла, что их встречи с Гарри прекратились. В открытке было нежное признание о том, что юноша так и не смог сказать вслух:
Простите, профессор, Минерва…
Я знаю это было странно, но вы не представляете, что вы сделали для меня. И не только для меня. Вы вернули меня к жизни. Я понял, что я это снова я. Но эта жажда… страшная жажда… любви…той, что я был лишен и которую разучился дарить. Я снова смог полюбить с вами. Я так боялся дотронуться до моей невесты Джинни. Я считал, что она не достойна такого как я. Но благодаря вам, я перестал бояться. Я стал спокойным. Я по-настоящему стал мужчиной. Эти часы — мой подарок, капля моей невысказанной благодарности. Это всего лишь то немногое, как напоминание, что время это одновременно самое ценное, что у нас есть и то единственное, что может быть потеряно и отравлено, отнято. Я скоро стану отцом. И искренне надеюсь, что всё, что было между нами не нарушит нашей дружбы.
Искренне ваш Гарри Поттер.
Минерва отложила в сторону открытку и взглянула на часы. Огромные с искусным механизмом, они стоили целое состояние. Прекрасная лань неслась над водой в зачарованном беге, устремлённая к своей цели, а над ней детская рука вместо стрелок часов указывала попеременно то на восход жизни, то на её закат. Солнце и луна, звезды и планеты сменяли свой калейдоскоп. И всё повторялось и начиналось с начала, время неумолимо бежало вперёд.
Минерва откинулась в кресле, облачённая во всё тот же изумительный халат с переливчатыми павлинами. Дамблдор по-прежнему загадочно улыбался с портрета, продолжая хранить понимающее молчание. Минерва улыбалась. Жизнь победила.