Глава 51: Одноклассники

Утро в новой квартире — светлой, тихой, дышащей свежим ремонтом и лёгким ароматом кофе с кухни — постепенно стало для Дебрии чем-то похожим на норму. Почти привычным и родным. Как когда-то — дома, в Америке, где утренний свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы, а за окнами разносился гул большого города, но тогда он казался безопасным. Сейчас же всё было иным — до боли иначе. Позднее утро медленно разливалось по её комнате, заполняя каждый уголок мягким золотом. Панорамные окна, будто специально созданные для того, чтобы не оставалось ни одной тени, впускали слишком много света — почти до раздражения, но именно эта прозрачность и была для неё самым сильным контрастом. Контрастом с тьмой, с холодом, с подвалом, в котором воздух был тяжёлым, как грязь, где свет казался чем-то мифическим, а тепло — запретной роскошью. И теперь, каждое утро, открывая глаза и чувствуя, как солнечные лучи ложатся на щёки, она первым делом думала: «Каждый глоток воздуха всё ещё кажется непозволительной роскошью». Она не говорила об этом вслух. Даже себе. Просто отмечала, как странно остро тело воспринимает свет, свободу, запах чистого белья и подушки, а не гнили и металла. Ещё вчера вечером она получила звонок — знакомые имена на экране, знакомые голоса. Её одноклассники, осторожно, почти виновато предложили навестить её. «Некоторые из нас собираются прийти завтра. Мы не хотим мешать… просто хотим увидеть тебя.» Остальные обещали заглянуть позже — когда она почувствует себя лучше, когда снова будет готова к шуму, к болтовне, к их энергии. Отказать было бы глупо. Глупо и жестоко. Они ведь волновались. Она слышала это в их голосах. И правда — она… даже обрадовалась. Осторожно, несмело. Как человек, которому после долгой изоляции вдруг позволили выйти в сад. Перед тем как согласиться, она всё-таки спросила разрешения у Декстера. Не потому что обязана, а потому что так было правильно. Потому что в его взгляде всегда отражалась сдержанная тревога, и даже самая малая перемена в её состоянии заставляла его замирать. И, к её удивлению, он не просто позволил — он по-настоящему порадовался. «Хорошо, что они есть. Хорошо, что они не забыли. И что ты хочешь их видеть.» Эти слова, сказанные спокойным, почти отстранённым тоном, всё равно что-то в ней согрели. Они хотели навестить её ещё в больнице — каждый день, едва узнав, что она жива. Но врачи, хмурые и строгие, наложили категоричный запрет. Ни одного визита. Ни цветов. Ничего. Только Декстер, только опекун. Остальные — позже. Гораздо позже. И вот — это «позже» наконец пришло. Дебрия встала раньше обычного. Несмотря на слабость в теле, несмотря на ноющую усталость в суставах, от которой не спасал даже мягкий матрас, — она всё равно заставила себя подняться. Сегодня был важный день. Сегодня… приходили её друзья. И неважно, сколько боли она ещё ощущала. Неважно, насколько шатким было её тело. Она должна была выглядеть нормально. Хотя бы казаться той самой Дебрией, которую они помнят. Сев перед зеркалом, она на мгновение затаила дыхание. Отражение было… другим. Лицо — всё ещё бледное, с упрямыми тенями под глазами, будто сама ночь решила поселиться под её кожей. Губы чуть треснутые, даже бальзам не помогал, но в глазах — что-то горело. Пусть тускло, но всё же светилось. Слабая, упрямая, но живая. Она выбрала простую мягкую футболку, серую, уютную. Шорты — лёгкие, удобные, и главное, скрывающие часть ссадин на бёдрах. Волосы оставила распущенными, не хватало сил бороться с резинками и заколками. Пусть падают, как хотят. Но стоило бросить ещё один взгляд на себя — тревога накатила с новой силой. «А если они увидят?» — подумала она, проводя пальцами по запястьям, где всё ещё были видны следы от цепей. «А если кто-то заметит синяки? Или шрамы от уколов? От иглы, которая стояла так долго, что кожа до сих пор ломит…» Она дотронулась до одной из повязок — неосознанно. Рефлекторно. Они скрывали самое очевидное, но ведь не могли спрятать всю боль. «Мне нужно выглядеть нормально… Я не хочу, чтобы они смотрели на меня с жалостью. Я хочу, чтобы всё было, как раньше. Пусть хоть на десять минут.» Поправив ворот футболки, она сделала глубокий вдох. Всё внутри дрожало. Не от страха — скорее от волнения. Неужели она сможет… улыбнуться? Сказать «привет» без того, чтобы голос дрогнул? «Я жива. Я цела. Они должны это увидеть. Должны поверить. Даже если сама ещё не до конца верю.» Её руки на мгновение затряслись, но она сжала кулаки и выдохнула, прикрывая глаза. Не время тонуть. Сегодня — не время. Как только она закончила одеваться — медленно, с лёгкой дрожью в пальцах, стараясь не перетянуть бинты и не задеть болезненные участки на коже, — Дебрия вышла из спальни, всё ещё поправляя футболку на плечах. Её носки почти неслышно скользили по гладкому полу. Свежесть после утреннего душа уже понемногу уступала место утомлению, но она старалась не обращать внимания на слабость. Сегодня нужно было держаться. Её шаги привели к кухне, откуда разносился знакомый, почти домашний аромат: лёгкий пар травяного чая, чуть мятный, с ноткой ромашки… и, как бы она ни надеялась на чудо, — да. Определённо — это была каша. Таящая в себе всю скуку и обыденность выздоровления. Ту самую овсянку, которую она уже почти ненавидела. Войдя, она сразу заметила его. Декстер стоял у плиты, спиной к ней, в своём привычном спортивном костюме кофейных оттенков, как всегда идеально чистом и будто сшитом по его строгому характеру. Его волосы были чуть влажные после душа, а в движениях — сосредоточенность, сдержанность, и, если присмотреться, — тревожная забота, выдавшаяся в том, как он следил за температурой воды в чайнике. — Доброе утро, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он обернулся — сразу, будто услышал не просто голос, а дыхание. Его взгляд, хоть и усталый, на мгновение стал мягче. Он ответил кивком: — Утро, Деб. Она села за стол — осторожно, опираясь сначала на край стула, затем аккуратно придвигаясь к нему ближе. А в следующий момент перед ней уже оказался аккуратный парящий над миской завтрак. С ложкой. С салфеткой. Всё вымерено, привычно. Почти как по военному расписанию. — Только попробуй сказать, что ты не голодна, — предупредил он, ставя чай чуть в сторону. — Я тебя знаю. Не будь привередливой. Ты всё ещё восстанавливаешься. И ты знаешь, что тебе пока нельзя сладкое, жирное и всё остальное, что ты так мечтаешь съесть за раз. Она чуть сжала губы, глядя на овсянку, будто на врага. Конечно, он был прав. Конечно, она понимала, зачем всё это. Но… эта чёртова каша была, казалось, единственным, что она ела последние дни. Мягкая, теплая, безвкусная — как сама реабилитация. Без соли. Без сахара. Без вкуса. — Ты даже не положил туда фруктов, — пробормотала она, глядя на кашу с таким видом, будто это была месть вселенной. Он фыркнул, но не с раздражением, а с тем едва заметным тоном, который, возможно, даже можно было назвать нежностью: — Фрукты — после обеда. Если съешь всё без споров — дам банан. — Щедрость дня… — И комплимент в придачу, если вытерпишь без попытки сбежать. Она чуть улыбнулась — устало, слабо, но всё же искренне. Он тоже. В этом коротком обмене — без лишних слов, без громких признаний — было всё то, чего она так боялась потерять: привычность. Дом. Тепло. Он. И даже эта каша, наверное, была не такой уж ненавистной. Просто… слишком напоминала о том, что она пока ещё не в порядке. А он это знал. И не позволял ей притворяться. Как только Декстер, наконец, вышел из кухни, пробурчав, что «забыл долить себе вторую чашку кофе», Дебрия метнулась со скоростью, о которой её врач бы точно просил не упоминать. Сердце едва не выскочило из груди от внезапного прилива энергии — неужели это была настоящая надежда? «Только немного… Совсем чуть-чуть. Если убрать половину — он не заметит. Наверное. Он же не измеряет каждую порцию линейкой… Или измеряет?» Глубокий вдох — и вот она уже стоит над кастрюлей, держа крышку как древний артефакт, который вот-вот изменит ход её утренней судьбы. «Так. Просто… половину. Или даже треть. Да кто вообще заметит? Я и так едва жива, разве он не должен радоваться, что я хотя бы что-то ем?» С этими благими намерениями она уже была готова схватить половник и совершить маленькое преступление против диетологии, как вдруг… — Не смей, — раздался за спиной спокойный, но очень чёткий голос Декстера. — Вернись за стол. Она вздрогнула, застыв с половником в руке, как мышь под взглядом хищника. «Как он это делает?! Он вообще человек?! Или это у героев встроено — появляться, когда ты на грани бегства от ответственности?» Она медленно обернулась, как будто надеялась, что там будет не он, а, скажем… дух овсянки. Но, увы — это был Декстер. Стоящий в дверях с чашкой кофе в одной руке и прищуренным, полным подозрения взглядом. Одетый в своё домашнее, но от этого не менее грозное «я всё вижу». — Ну, паап… — выдохнула она, делая самую жалобную рожицу, на какую только была способна. — Я просто… ну… хотела проверить консистенцию! — попыталась оправдаться она, как актриса без репетиции. Он посмотрел на неё с приподнятой бровью и выражением лица, в котором смешались строгая забота и сдержанное «я тебя насквозь вижу, мисс актриса». — На место. — коротко отрезал он, не повышая голос, но в этих двух словах было больше авторитета, чем в любом заклинании. Она знала этот тон. Это был не угрожающий голос. Не раздражённый. Это был папин голос. Безапелляционный, монолитный, как броня. Никакие щенячьи глаза на него не действовали. Почти. Словно щенок, пойманный на месте преступления, Дебрия сгорбилась, вернула половник в кастрюлю и поплелась обратно к столу. Села. Взяла ложку. — Ты… Ты как вообще?… — она подняла ложку в воздух, будто та была уликой. — Я же даже не слышала, как ты… — Опыт, — сухо бросил он. — Геройский инстинкт. Или твоя слишком уж предсказуемая мимика, когда ты строишь планы диверсии. — Ну пааап… — протянула она с обречённым вздохом, скатываясь обратно к столу и театрально опуская ложку в миску. — До дна, — добавил он, делая глоток кофе. — Ни крошки не оставишь. У тебя гости скоро. Если потеряешь сознание от голода — я тебе этого не прощу. Я уже и так научился варить овсянку, как повар из пятизвёздочного ресторана. Дебрия фыркнула, но ложка всё-таки вновь оказалась у её губ. Она сделала глоток. Потом ещё один. Внутри кипел протест. «Он меня переиграл. Опять. Но в следующий раз… в следующий раз я успею хотя бы вылить четверть.» Декстер, между тем, молча сделал глоток кофе, сев напротив. Его глаза на секунду смягчились — он видел, как ей тяжело. Но делал вид, что не замечает. Он знал, что иногда спасение — это именно строгость.

***

Когда Дебрия допивала вторую кружку тёплого травяного чая, старательно игнорируя миску овсянки перед собой — хотя половина всё же была съедена, пусть и с мученическим выражением лица, — в квартире неожиданно раздался звонок. Он был не громким, но резким, и она даже чуть дёрнулась. Автоматически потянулась встать, но не успела — Декстер уже отставил свою чашку, бросил на неё выразительный взгляд вроде «не вздумай, я справлюсь» и направился к двери с той самой размеренной уверенностью, которую Дебрия уже начинала ненавидеть в себе — потому что перенимала. Щёлкнул замок. Глухой звук открывающейся двери. И тут — Пах! Воздушный хлопок разнёсся по всей прихожей, за ним — ещё один. Хлопушки. Крик. Смех. Гомон голосов. Кто-то закричал «Ура!» слишком громко. Кто-то начал аплодировать. Кто-то — взвизгнул. Декстер Кросс замер. На пороге стояла целая группа подростков в повседневной одежде, а перед ним в облаке конфетти раскинулись разноцветные ленточки и улыбки. Декстер моргнул. Один раз. Второй. Выражение его лица не изменилось, но если бы кто-то присмотрелся — там, в уголке глаза, возможно, на мгновение мелькнуло что-то, очень похожее на шок. — …Сюрприз?… — слабо, но весело выдохнула Мина, держа ещё одну хлопушку в руке, прежде чем быстро прятаться за широкой спиной Тодороки, явно осознав, кто открыл дверь. У неё было лицо девочки, которая только что поняла, что, возможно, сделала самую большую глупость в своей жизни. В проходе стоял не просто мужчина. В проёме стоял он. Высокий. Массивный. Внутренне напряжённый, с непроницаемым взглядом, в котором, несмотря на отсутствие агрессии, чувствовалась угроза. Он не шевельнулся ни на миллиметр. Просто посмотрел на подростков — и атмосфера мгновенно остыла, как если бы кто-то выключил лампу радости. Группа подростков — а точнее, самых смелых, шумных и живых учеников класса 1-А — мгновенно притихла. Мидория, стоящий чуть поодаль, застыл с раскрытой тетрадью в руках — той самой, в которую он заносил каждого уважаемого героя. Его глаза загорелись, пальцы дрожали, взгляд метался между лицом Кросса и записями. — Это же… это же… Blade Storm… — пробормотал он с почти религиозным трепетом. — Уровень разрешённого применения силы — критический… рекорд по количеству уничтоженных членов преступных группировок… убийств — тридцать семь, зафиксированных в первый год карьеры… Боже… у него в реестре более 600 задокументированных операций, он был на западном фронте, он сражался с— — Известен тем, что уничтожал целые базы злодеев в одиночку, — пробормотала Джиро, качнув головой. — Не знала, что он живьём выглядит ещё строже, чем на фото. — Это реально он?! — восхищённо прошептал Каминари. — Blade Storm?! Живьём?! — Это… отец Найтшэйд? — тихо пробормотала Урарака, глядя на мужчину с тем же выражением лица, как если бы он был чем-то между легендой и ходячим оружием массового поражения. — Это не просто отец… — прорычал Киришима, уже начиная внутренне готовиться к худшему. — Это чёртов Blade Storm. Самый молчаливый герой, которого я видел по ТВ. Всегда один. Всегда в крови. Всегда серьёзен. Я думал, он — как терминатор… — А он Найтшэйд растил?… Всё это время? — ошарашенно произнесла Мина, медленно выглядывая из-за Тодороки, который, к слову, тоже выглядел весьма настороженным, но сохранял холодное выражение лица. — Ну, тогда я точно больше её не обижу! Никогда. Декстер, как ни странно, не сказал ни слова. Просто всмотрелся в их лица. В каждом — отражение страха, удивления, уважения, растерянности. Он не пытался выглядеть внушительно. Это было у него в крови. Среди общего оцепенения, когда каждый из гостей всё ещё не решался даже выдохнуть слишком громко под взглядом героя мирового масштаба, вперёд вышел один. Ровная осанка, строгие движения, классический галстук даже в выходной день. Парень с прямыми жестами и горящим чувством долга в каждом слове. Это был Иида Тенья. Он встал перед Декстером, точно на равном расстоянии, не слишком близко, чтобы не проявить навязчивость, и не слишком далеко, чтобы не показаться трусом. Весь его вид выражал уважение, решимость и лёгкую, но гордую напряжённость. Он склонил голову в глубоком поклоне — строго под углом девяносто градусов, как учили. — Прошу простить вторжение, — произнёс он громко и чётко. — Меня зовут Иида Тенья. Я — староста класса 1-А Академии UA. Он поднял глаза, взгляд его был предельно серьёзен, голос дрогнул, но остался твёрдым. — Мы пришли… — он чуть запнулся, — …навестить нашу одноклассницу. Мы все очень переживали за неё. Она была в опасности. Это… в какой-то мере наша вина. Мы не смогли защитить друг друга. Он говорил честно, с той самой идеалистической праведностью, которая могла раздражать, но не оставляла сомнений: он верил в каждое слово. — Мы не могли прийти раньше… врачи… не позволили. Но как только появилась возможность, мы… Он остановился. Не знал, что ещё добавить. В воздухе повисло ожидание. Кто-то из ребят сжал плечи. Другие отводили глаза. Мидория перестал листать блокнот. Даже Каминари вдруг выглядел по-настоящему серьёзным. И в этот момент… Лёгкий смех. Сначала тихий, как звон колокольчиков. А потом чуть громче. Тёплый, искренний, живой. Из глубины квартиры, в домашней одежде, с растрёпанными тёмными волосами и тенью усталости под глазами — вышла Дебрия. Слабость в ногах скрывалась под напряжённой походкой, но шаг был уверенным. В глазах — настоящее тепло. — Ты только глянь на себя … — выдохнула она и чуть вскинула руки. — Хлопушки, конфетти… Кто вообще это придумал? — Мина… — выдохнули несколько голосов одновременно, и виноватый смешок розововолосой девочки раздался где-то из глубины группы. Но Дебрия почти не слышала. Потому что её взгляд уже остановился на нём. Декстер всё ещё стоял у двери. Всё ещё сдержан. Всё ещё — грозная стена. Но на его плечах и волосах остались цветные бумажные звёздочки, лёгкие кружочки и серпантин, свалившиеся с потолка при «торжественном» входе гостей. — Ну ты только посмотри на себя, — прошептала она, вставая на цыпочки. — Кровавый герой в дожде из конфетти. Дебрия прошла мимо одноклассников, не сдерживая улыбки. Встала на цыпочки и — осторожно, аккуратно — стряхнула конфетти с его головы, с макушки, с плеча, даже с воротника. — Вот так, — прошептала она чуть теплее обычного. — Теперь снова страшный и грозный. И — о чудо — Кросс не просто позволил ей это. Он нагнулся. Он, Blade Storm, легенда, холодный и строгий, тихо опустился чуть ниже, чтобы ей было удобнее дотянуться. Уголки его губ тронула почти незаметная, но живая улыбка. Почти незаметно. Но те, кто видел — запомнили. Особенно Мидория, который выронил ручку. — Спасибо, — сказал он спокойно. Только когда смех утих, а конфетти с пола перестали шевелиться от порывов сквозняка, Декстер и Дебрия, наконец, повернулись к остальным. В этот момент Дебрия коротко кивнула — приглашая всех войти. А Декстер сделал шаг вперёд… и протянул руку Ииде. — У нас в Штатах принято пожимать руки, а не кланяться, — произнёс он, и голос его был низкий, ровный, почти ленивый, но с лёгкой, непонятной интонацией, от которой у всех по спине пробежал холодок. — Но я ценю уважение. Иида, уже не надеявшийся на подобную реакцию, поспешно выпрямился и встал в достойную стойку, пожимая руку героя. Он чувствовал, насколько она крепкая, с натянутыми сухожилиями и стальными пальцами — как у человека, прошедшего слишком многое. Между тем, остальные подростки — кто молча, кто с выдохом — стояли, будто перед порогом в храм. — Ну, раз уж вы здесь — проходите, — бросил он через плечо, не глядя, будто вовсе не только что встретил школьников в своём доме. — Только обувь снимайте. И не роняйте мебель. Я слишком стар, чтобы клеить обои заново. Это была, возможно, первая шутка, которую он допустил в их присутствии. А значит — им действительно позволено войти. Дверь закрылась за их спинами. — Он… шутит? — прошептала Мина, понижая голос. — Он умеет… шутить? — Это точно он? — Каминари чуть наклонился к Тодороки. — Не его двойник? — Или он только с Найтшэйд такой… — пробормотала Джиро, переглянувшись с Ураракой. Даже Тодороки — всегда спокойный и сдержанный — был удивлён. Он смотрел на ту лёгкую улыбку, что по-прежнему оставалась на лице Blade Storm-а, и на то, как он, с почти отеческим жестом, положил руку на плечо Дебрии, ведя её внутрь. Blade Storm. Герой, известный своим мрачным лицом, холодной безжалостностью и убийственной точностью. Тот, кого в Америке обсуждали вполголоса. И этот человек… улыбался? Позволял прикасаться к себе? Был мягким? Это ломало все представления. Оказавшись внутри, ребята сразу почувствовали разницу между привычным им миром и этим пространством. Квартира встречала их не теплом домашнего уюта, а почти музейной тишиной — чистота, стерильность и геометрически выверенный порядок царили повсюду. Полы блестели, как будто кто-то полировал их вручную каждое утро, а мебель выглядела словно из дизайнерского каталога: дорогая, современная, минималистичная. Просторные белые стены, высокие потолки, витражные окна, из которых струился солнечный свет, разбивался о глянцевые поверхности и оставлял на стенах мягкие отблески. Иида первым прошёлся взглядом по помещению, словно сканируя всё вокруг, и, поправив очки, заметил: — Прости за вопрос, но в твоей анкете, Найтшэйд, был указан другой адрес… — он не хотел показаться навязчивым, но как классный представитель не мог не уточнить. Девушка с легкой улыбкой ответила: — Мы с папой недавно переехали. Тишина. Не гробовая, но ощутимая. «Папа» — это слово повисло в воздухе, как пушинка, которая упала не туда, куда надо. Несколько человек непроизвольно переглянулись. Мидория моргнул. Киршима даже приподнял бровь, а у Каминари вырвался едва слышный «Уууу…» прежде, чем он был прицельно пнут Джиро в бок. Но никто не стал переспрашивать. Просто… запомнили. Отметили. И попытались не выдать удивления. В этот момент Урарака, оглядевшись, шагнула к дивану, глаза у неё округлились: — Ух ты… — пробормотала она, и, не удержавшись, плюхнулась на мягкий диван, который даже под её лёгким весом пружинисто качнулся. — Эта гостиная больше, чем весь мой дом… Она не сказала это с обидой или завистью. Скорее с искренним восхищением, с той детской неподдельной реакцией, когда кто-то оказывается внутри красивой витрины, в которую раньше только смотрел снаружи. Дебрия чуть смутилась, но быстро собралась, пройдя вперёд, села рядом с Ураракой, улыбнулась ребятам: — Ну… надеюсь, она достаточно большая, чтобы вместить нашу шумную банду. Когда все расселись кто куда — кто на диван, кто на подушки, кто прислонился к подлокотнику кресла — комната заполнилась лёгким гулом голосов, осторожной теплотой, которая возникает в комнате, где были и боль, и страх, но сейчас хочется — пусть хоть на чуть-чуть — быть просто молодыми. Просто учениками. Просто друзьями. Мидория, по привычке взяв на себя роль координатора внимания, чуть подался вперёд: — Найтшэйд … правда, как ты себя чувствуешь сейчас? — спросил он мягко, с той тревогой в голосе, что была слишком искренней, чтобы остаться незамеченной. — Мы очень волновались, — добавила Джиро, поигрывая прядью волос. — Тебя вообще не выпускали ни к кому. Ни слова о состоянии. Даже Айзава-сенсей молчал. Киршима сжал кулаки на коленях, опустив взгляд: — Я не думал, что нас всех так… Мы ведь были совсем рядом. И даже не знали. Дебрия смотрела на них спокойно. Слегка бледное лицо, круги под глазами всё ещё не до конца исчезли, но в её позе уже чувствовалась сила. Пусть и уставшая. Пусть и только возвращающаяся. — Мне… гораздо лучше, — ответила она. — Серьёзно. Спасибо вам, что пришли. Каминари, сидящий на полу и ковыряющий край ковра, вдруг приподнялся на коленях и, будто бы нечаянно, заметил: — Эй… а это что? — он указал на её запястье, где из-под короткого рукава футболки виднелись тонкие багровые следы, выцветающие, но всё ещё предательски говорящие о слишком грубой боли. Он хотел было уточнить, что это, но Тодороки, сидевший чуть позади, сразу же положил руку ему на плечо, его голос прозвучал тихо, но твёрдо: — Не сейчас. Это может быть… тяжёлым. Дебрия услышала. Конечно услышала. В этой комнате не было другого звука, кроме их голосов. Она чуть опустила взгляд на собственные руки, потом медленно подняла глаза, в которых не было упрёка — только честность и усталость: — Нет… всё в порядке. Правда. — её голос был спокоен, но в нём была сталь. — Я кое-что принесла! — воскликнула вдруг Урарака, заметив, как атмосфера чуть притихла. Она, как всегда, чувствовала настроение в комнате и старалась разрядить его по-своему. Словно фейерверк заботы и солнечного упрямства, она потянулась к своей сумке и аккуратно извлекла из неё небольшую розовую коробочку, украшенную ленточкой и блестящими наклейками. На крышке был нарисован улыбающийся пончик, а сбоку — коряво написанное: «Для Дебрии ♡». — Я испекла маффины, — с мягкой гордостью заявила она, открывая коробочку. — Ничего особенного, но… ну, я хотела принести что-то тёплое. Домашнее. Крышка откинулась, и в ту же секунду по комнате разлился запах ванили, клубники и домашней выпечки, такой уютный и по-настоящему «живой», что даже Джиро хмыкнула с лёгким удивлением, а Киршима и Каминари уже наклонялись ближе. — Урарака, да ты кулинар! — воскликнул Каминари, уже потирая ладони. В коробочке аккуратными рядами лежали маффины с розовой глазурью, украшенные миниатюрными сердечками, клубникой и сахарной посыпкой. Бумажные обёртки были ажурными, с узорами, как на старинных салфетках, — всё настолько мило и трогательно, что даже Тодороки чуть склонил голову, разглядывая их с лёгким интересом. Мина, сияя, как фонарик, первой протянула один маффин Дебрии: — На, этот — с клубникой сверху. Точно твой! Дебрия, слегка приподнявшись, уже протянула руку, чтобы взять угощение, когда вдруг… Тень. Прямо за её спиной, как из воздуха, возник Декстер Кросс. Он не издал ни звука — ни шагов, ни дыхания. Только сдвинутые брови, холодная сосредоточенность и идеально отточенное движение, с которым он поставил на стол поднос с кружками горячего чая, дымящегося и благоухающего травами. — Это ей нельзя. — его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась такая уверенность, такая отточенная категоричность, что в комнате на мгновение воцарилась тишина. Ребята чуть подались назад. Мина даже инстинктивно снова спряталась за Тодороки, а Киршима отвёл взгляд, кашлянув в кулак. — Мы… мы не хотели… — начал, запинаясь, Иида, вскочив с места. Он склонился в глубоком поклоне. — Прошу прощения, господин Кросс! Мы не учли… это непростительное упущение с нашей стороны! Дебрия же посмотрела на маффин, от которого так вкусно пахло, потом на отца, и в её глазах промелькнуло настоящее огорчение. Она не хныкала, не жаловалась — просто чуть опустила плечи и опустила взгляд. Это было хуже любого возмущения. Это была тихая, щемящая грусть, знакомая всем родителям. Кросс вздохнул. Медленно. Усталый, немного обречённый, но… почти незаметно его лицо дрогнуло. Он знал этот взгляд. О, как хорошо он его знал. И она это знала тоже. Она повернулась к нему, посмотрела щенячьими глазами, подобрав побитую губу. Голос её был тёплый, капризный, с намеренно преувеличенной ласковостью: — Паааап… ну один… всего один… ты же сам говорил, что домашняя выпечка — душа гостеприимства… Мина хихикнула, а Урарака буквально сжала кулачки от умиления. — Папа, пожалуйста… ну папочка… — добавила она чуть тише, с лёгкой, почти игривой ноткой, и это стало контрольным выстрелом в броню героя. Кросс закрыл глаза, будто прогоняя остатки воли. — Один. Маленький, — буркнул он, хмуро отодвигаясь, но не удержавшись, погладил её по голове, взъерошив волосы. Дебрия довольно улыбнулась, схватила маффин, и осторожно надкусила. Тепло, мягко и сладко… как в детстве, как будто всё действительно позади. — пронеслось в её голове. Как оказалось, теперь у Дебрии был в руках козырь, против которого даже самый стойкий герой оказывался бессилен. Новый статус изменил многое — она больше не была просто подопечной, неформальной наследницей, девочкой, за которую он отвечал. Теперь она могла называть его «папой», и этот короткий, почти бытовое слово имел власть, которой не обладала ни одна её причуда. Достаточно было взгляда. Того самого — слегка прищуренного, с лёгким блеском в уголках глаз, будто она вот-вот всплакнёт или рассмеётся, непонятно. Достаточно было легкой интонации, тянущей и чуть хрипловатой — «папа-а…» — и всё, железные законы, принципы, правила питания и ограничения, выписанные с медицинской чёткостью, начинали трещать по швам. Декстер не сдавался сразу — он пытался, бормотал что-то про дисциплину, лечение, рекомендации врачей, но в конце концов уступал, отводя глаза и тяжело выдыхая, будто проиграл битву, которую сам же и начал. Иногда, если ситуация была особенно серьёзной — например, дело касалось сладостей, долгих ванн, фильмов допоздна или слишком сильных нагрузок — в ход шёл запрещённый приём: «Папочка…» Мягко, с каплей хищной нежности. Почти невинно. И всё — стена пала. Он морщился, злился на себя, сжимал пальцы в кулак, но… уступал. И даже улыбался уголками губ. Конечно, Дебрия старалась не злоупотреблять этим даром — хоть и частенько прибегала к нему, особенно если знала, что на кону нечто важное. Внутри у неё всё равно оставалось лёгкое, почти тёплое чувство вины — ведь он действительно был тем, кто заслуживал уважения, кто ночами не отходил от неё в больнице, варил бесконечные литры супов и даже учился готовить травяные настои, лишь бы ей стало легче. Но в то же время… как не пользоваться такой возможностью? Она же всё-таки дочь своего отца. Да, это в ней — от Гидеона Найтшэйда, её настоящего отца: лёгкая улыбка с задором, врождённое понимание, когда именно надавить, и как — не в лоб, а тонко, хитро, чуть-чуть по-женски. Он тоже умел добиваться своего без крика. Умел побеждать в тишине. И каждый раз, когда Декстер всё-таки сдавался, когда он запускал руку в её волосы, шептал усталым голосом: «Ладно. Один раз.» — она чувствовала себя в безопасности, как в те далёкие дни детства, когда всё казалось правильным, тёплым и простым. Как только Декстер, всё ещё в своём строгом, будто выточенном из стали облике, удалился в сторону кухни — вероятно, проверяя чайник или убирая поднос — в комнате на мгновение повисло лёгкое напряжение. Все вроде бы продолжали вести себя спокойно, смеяться, перекусывать, но в воздухе явно витало нечто: желание задать вопрос, осторожный интерес, который сдерживался лишь вежливостью и страхом не перейти грань дозволенного. И всё-таки тот, кто первым осмелился, был именно он — Изуку, парень с зелёными глазами, всегда пылавшими от любопытства и уважения к миру героев. Он посмотрел на Дебрию — не навязчиво, не настойчиво, но с тем узнаваемым выражением, будто в нём уже зреет тысяча вопросов, и каждый из них — с добрыми намерениями. — Извини… можно спросить? — тихо, с лёгкой неуверенностью, но голос всё же прозвучал в комнате достаточно отчётливо. Дебрия, не сразу поняв, о чём речь, изумлённо вскинула брови, но всё же кивнула, немного удивлённая его тоном. — Я давно хотел узнать… — Мидория чуть наклонился вперёд, — У причуды Blade Storm есть ограничения? Ну, кроме стандартного физического утомления пользователя? То есть, я знаю, что она классифицируется как «Энергетическое Излучение», но там же идёт такая тонкая работа с давлением воздуха, что— — Погоди-погоди! — Урарака хлопнула ладонью по столу настолько резко, что чашка тихонько подпрыгнула. — Вы все говорите «Blade Storm» – а что это вообще за причуда? Я… как-то не следила за иностранными героями, честно. Застенчивый смешок, на щёках лёгкий румянец – и тут же буря ошарашенных междометий. Затем воскликнул Киришима, с выражением крайнего шока на лице: — Чего?! Ты не знаешь, кто такой Blade Storm?! Он в топ-10 мира, почти всегда в боевой тройке при любых крупных инцидентах! — Ну… — замялась она, — Я не особо следила за заграничными героями. Всё время японские смотрела, да и папа их любил… Джиро закатила глаза и лениво заметила: — Ну, в Японии новости о нём не так мусолят. Разве что когда его клинковая волна развалила целый склад наркокартеля. Тогда видео разлетелось в сети. Мина, сияя, добавила: — Я видела гифку! Он ударил ногой — вжух! — и рухнула стена, будто лист бумаги. Тодороки лишь издал задумчивое «хм», явно тоже не прочь послушать подробности. И именно тут Мидория, словно энциклопедия, наконец распахнул свой бездонный архив знаний: — Его причуда называется «Клинковая Ударная Волна», — начал он, и голос его стал серьёзнее, — Она позволяет превращать любое его движение — от самого лёгкого взмаха рукой до разворота корпуса — в энергетический удар. Воздух буквально «разрезается» вокруг него, и создаёт тончайшие, едва различимые глазу лезвия. Они могут быть как направленными ударами, так и вспышками — зависит от силы, траектории, намерения. Но самое жуткое — это точность. Его удары будто… предугадывают слабые места. Ребята замолчали, слушая с почти благоговейным вниманием. Даже Каминари, который обычно не мог усидеть на месте, замер с полураскрытым ртом, а Мина тихо прошептала: — Ого… Дебрия вздохнула, но улыбнулась нежной, почти благодарной улыбкой: — Поверьте, ребята. О уроне я знаю. Стены дома в Малибу до сих пор помнят мои тренировки, когда он ставил «лёгкий режим». Она сделала глоток свеже­заваренного чая, наслаждаясь чуть сладковатым вкусом. — А ещё, — продолжил Мидория, теперь с почти восхищённым тоном, — В США у него… ну, спорная репутация. Он герой, да. Но также и один из тех, кого называли «самым смертоносным». Он уничтожил десятки преступных организаций, действовал безукоризненно. И все знали: если выходит Blade Storm — то кровь будет. Без пощады. У него почти нет пощад… Он не оставляет шансов. — И его… не наказывали за это? — тихо спросила Джиро. — Он… — Мидория немного понизил голос, — Он действует в рамках закона. Чётко. Как машина. Но… да, многие его боятся. Его уважают, но и боятся. В Америке он один из самых опасных, но… честных. Его никто не видел злым. Холодным — да. Беспощадным — тоже. Но злым — никогда. Тишина. — Он был учеником и другом Гидеона Найтшэйда, — добавил Мидория, с неожиданной теплотой, — Легенды. Это… это многое объясняет. Гидеон был моральным ориентиром. Если бы не он, Декстер, возможно, так бы и остался разрушителем. Но он стал… чем-то большим. Дебрия всё это время смотрела на Мидорию с лёгкой полуулыбкой, в которой чувствовалась не только искренняя благодарность, но и искреннее удивление. Она даже слегка наклонилась вперёд, опершись локтями о колени, и спросила, чуть склонив голову: — Мидория… откуда ты всё это знаешь? В её голосе скользнуло нечто между уважением и изумлением. Зеленоволосый мальчик, на мгновение забывшись, будто сам не поверил, что о нём спросили, вспыхнул — и в ту же секунду, словно запущенная пружина, начал судорожно перебирать: — А, ну, я ведь… изучал всю базу американских героев с 12 лет, у меня дома отдельная тетрадь под ранги и классификации, а ещё у меня есть список с аналитикой Quirk-баланса Декстера Кросса за последние 3 года и… — Хватит, — мягко, но решительно остановила его Дебрия, подняв ладонь. Мидория тут же осёкся, испугавшись, что перегнул, но она продолжила уже с хитрой искоркой в глазах: — Если вы так хотите что-то узнать о нём… почему бы не спросить его самого? И, прежде чем кто-то успел запротестовать, она, не дожидаясь реакции, обернулась в сторону кухни и позвала: — Пап, иди сюда, пожалуйста. Они хотят тебя о чём-то спросить. Моментально — как будто само слово «пап» прорезало комнату и заморозило всё движение — почти все взгляды уставились на неё, а потом резко обернулись в сторону прохода, в котором уже маячил знакомый силуэт. — П-подожди! — судорожно шепнул Мидория, подняв руки, будто хотел остановить шквал. — Я не думал, что ты… Но было уже поздно. В комнату вошёл Кросс. Без привычного геройского облика, но всё равно — с той же самой осанкой, взглядом, весом в каждом шаге. Его присутствие ощущалось, как прохладный ветер в разгорячённой комнате: всё будто стихло, даже Каминари перестал грызть ногти, а Мина внезапно замерла, всё ещё держа маффин в руках. Он оглядел всех — быстро, без лишних движений, как если бы мгновенно отсканировал каждого, а потом перевёл взгляд на Дебрию. Она, всё ещё сидя на диване, как ни в чём не бывало, указала на кресло рядом. — Они хотят задать тебе пару вопросов. Декстер тихо, почти театрально тяжело выдохнул, будто уже знал, что его ждёт допрос с пристрастием, а потом всё же молча подошёл и сел. Спокойно. Небрежно. Правая нога на левую, спина прямая, взгляд — сосредоточенный, но не агрессивный. Он явно не собирался давить, но всё его существо излучало ту самую безмолвную харизму, перед которой не выдерживали даже злодеи. Тишина. Он посмотрел на ребят. — Ну? — спросил он. — Я слушаю. И всё. Никто не знал, с чего начать. Кто-то кашлянул. Кто-то отхлебнул чай. Кто-то даже спрятал взгляд за подушкой. Мидория всё ещё колебался, сжимая тетрадь с заметками так сильно, что казалось, страницы готовы треснуть. Его зелёные глаза метались между Декстером и Дебрией, пока та, заметив замешательство, не придвинулась ближе и — не без скрытой усмешки — резко ткнула его локтем в бок. — Ну давай уже, Деку, — прошептала она с лёгкой ухмылкой, — Ты же хотел спросить первым. Мидория вздрогнул, будто его разбудили, сглотнул и, собрав всё мужество, поднял глаза на сидящего напротив мужчину. — Г… Господин Кросс… простите, если это бестактно, но… — он вздохнул, словно перед прыжком в воду, — Есть ли у вашей причуды какие-то ограничения? Что-то… что может использовать противник? Декстер долго смотрел на него. Не с недовольством — скорее с холодной, изучающей отстранённостью. И этот взгляд, в отличие от грубого окрика, действовал на подростков куда сильнее. — Обычно, — заговорил он наконец, голосом ровным, но с оттенком усталости, — Я не распространяюсь о слабостях. Особенно перед незнакомыми. Учитывая, сколько раз злодеи пытались использовать это против меня… — он откинулся в кресле, сцепив руки в замок. — Но раз вы друзья моей дочери… При слове «дочери» в комнате повисла тишина, а взгляд Дебрии тут же уставился в пол, щёки порозовели, а сама она сделала вид, что занята поправлением края футболки. — У моей причуды действительно есть ограничения, — продолжил он. — При чрезмерной нагрузке — особенно в боях, где приходится делать серию широких атак — возможны микротравмы мышц, разрывы сухожилий. В некоторых случаях наступает временный паралич конечностей. — он выдержал паузу, будто позволял словам осесть. — Ну и, конечно, если я полностью обездвижен… Я бесполезен. Моя причуда не работает без движения. Я не могу «резать», если не двигаюсь. Некоторые учащиеся вздрогнули. Это звучало… уязвимо. Почти пугающе. Но при этом Кросс говорил об этом так спокойно, словно речь шла не о жизни и смерти, а о погоде. После его слов атмосфера в комнате потеплела. Барьер сломался. Подростки почувствовали, что могут говорить. — А… — подал голос Иида, приподнимаясь, будто отвечал на уроке. — Простите, если это слишком технический вопрос… но меня интересует: как именно происходит преобразование энергии? Механика? То есть, чем выше амплитуда — тем выше импульс? Декстер кивнул, слегка удивлённый точностью вопроса. — Почти. Причуда работает по принципу кинетической конверсии. Любое движение моего тела — особенно конечностей — генерирует энергию, которую я могу направить во внешний импульс. В воздухе создаётся своего рода срез, который действует как клинок. Если движение сильное — как замах рукой на 180 градусов — то сила импульса способна рассечь даже сталь. Я могу также концентрировать всю энергию в одну точку. В этом случае — могу пробить броню или даже титановую дверь. Но и откат от такого удара серьёзный. Он сделал паузу, позволив услышанному улечься, и добавил с лёгкой усмешкой: — За всё платишь. Широкий взмах — сильный откат на суставы. Узкий — отдача в сухожилия и мелкую моторику. Учишься выбирать, что тебе в конкретный момент дороже. — Ух ты… — прошептала Мина, — Звучит одновременно круто… и страшно. Киршима воскликнул с восхищением: — Это просто… насто-о-ящий мужицкий Quirk! Разрушающий и дисциплинированный! Чистая брутальность! А Декстер лишь слегка усмехнулся в уголке губ, будто слышал этот комментарий уже не в первый раз, и перевёл взгляд на Дебрию, чей взгляд поймал его на мгновение — в нём было что-то похожее на гордость. После первых технических вопросов, которые, казалось, раскрутили тугой узел напряжения в комнате, волна любопытства захлестнула всех присутствующих. Один за другим начали звучать голоса, вперемешку — то робкие, то взволнованные, то восторженные, и, как и положено подросткам, почти все они начинались с: «А можно ещё…». Вопросы посыпались один за другим – сначала осторожными, почти учебниками-шаблонными, потом всё смелее и смелее, словно они ощутили, что сидят не перед грозным вершителем судеб, а перед живой энциклопедией героического ремесла, и потому грех было не расстегнуть страницу за страницей. Урарака с искренним интересом спросила, насколько сложно было открыть собственное агентство в Америке, особенно одному, без команды. Декстер, не меняя сдержанного выражения лица, спокойно ответил, что самые трудные враги в этой профессии — это не злодеи, а бюрократия, отчёты, лицензии и необходимость доказывать свою состоятельность не только на поле боя, но и в бумагах, которые не горят даже при взрывах. — А правда, что вы отказались от предложения возглавить агентство в Нью-Йорке? — спросил Мидория, склонив голову вбок, будто ждал, что вот-вот Декстер упрекнёт его за слишком личный вопрос. — Было дело, — неохотно кивнул Кросс. — У меня на тот момент была другая цель. Агентство… — он на мгновение замолчал, как будто отгоняя воспоминания. — Агентство — это ответственность. За людей. За учеников. За город. А я тогда был не готов ни к одному из этих пунктов. — Но вы же всё-таки открыли своё агентство? — не унималась Джиро, скрестив ноги на диване и не сводя глаз с героя. — Да. Позже в Массачусетсе. С теми, кто знал, на что идёт. Кто не боялся работать со мной. Тодороки хриплым полушёпотом поинтересовался, насколько трудно выстроить сеть доверенных медиков и юристов, когда твоё имя пополам состоит из славы и репутации «кровавого клинка»; Джиро вставляла точные, будто карательные, уточнения про сбор разведданных за рубежом, а Иида и Мидория фиксировали ответы в крошечный блокнот с такой скоростью, что страницы шелестели, как флаги на ветру. Собственный агентский путь Кросс описывал безоценочно – будто диктовал протокол: «первый контракт»; «три месяца бюрократии»; «семь ночей без сна, пока холдинг страховщиков не поставил печать». Когда речь зашла о первых операциях, в голосе появилась сухая хрипотца, словно воспоминания о ночных рейдах с дымом пороха всё ещё разъедали связки. Он упомянул миссию в Калифорнийском заливе – эвакуацию заложников-детей подпольного дока – и мельком, в полслова, проговорил, что двенадцать злодеев тогда «не дошли до суда». Тут Киришима, выпалив без обиняков: — Так… э-э… это… правда, что вы… ну… больше пятьсот—? В комнате будто втянули воздух. На щеке Мины вспыхнул румянец; Мидория поперхнулся собственным вздохом; Урарака зажала ладонью рот. Кросс поднял взгляд, и в дымчине его изумрудных глаз сверкнула сталь: — Моя причуда режет не хуже любой катаны, — произнёс он негромко, почти безэмоционально, — И в бою с теми, кто идёт на детей с автоматами, я не трачу время на предупреждения. Цифры… — он едва заметно пожал плечами, — …цифры мало значат, если ты знаешь, что хотя бы один ребёнок вернулся домой. Секунду царила тишина, тяжёлая, как свинец. Затем Киришима, оглушённый откровенностью, выдохнул: — Это… чертовски по-геройски, сэр. Так миновало ещё с добрый десяток вопросов – об экипировке, тренировках, старых ранениях на плечах; о том, каково просыпаться утром, зная, что половина преступного подполья прицельно ненавидит твоё имя. Кросс отвечал спокойно, иногда трогал пальцами подбородок, будто перевешивал каждую реплику на внутренних весах «можно / нельзя», но ни разу не оборвал подростков – как бы прямолинейно они ни лезли в его прошлое. Через полчаса, когда вопросы истощились и восторженный блеск в глазах слушателей уступил место довольной усталости, Blade Storm хлопнул ладонью по колену. Шутки шутками, но через какое-то время беседа всё больше напоминала полноценное геройское интервью, только без камер, микрофонов и журналистов, а с булочками, клубничной глазурью и заваренным чаем. — Ладно, интервьюеры, хватит на сегодня. Он поднялся и – с той самой угрюмой полуулыбкой, что давно стала его визитной карточкой – добавил: — Ну что ж, — сказал Декстер, — Надеюсь, вы хотя бы уберёте за собой. Или я вам устрою урок боевой дисциплины. Без теории. — Он шутит? — прошептала Мина, но тут же замолчала, увидев, как Дебрия скрывает улыбку и встаёт, чтобы помочь. — Нет, не шутит, — с притворным ужасом сказала она. — Пойду-ка я ликвидирую последствия вашей артподготовки, пока пылесос не решил, что в доме объявилась паранормальная снежная буря. — Мы сами можем! — вспыхнул Иида, но он уже махнул рукой. — Ваше присутствие — это уже достаточно. Остальное — по старой привычке, — с усмешкой бросил он. С этими словами он, полусерьёзно, направился к кладовке за шваброй — как он выразился, «выметать следы стихийной феерии». Декстер вышел из гостиной, оставив за собой лёгкий запах свежесваренного кофе и ощущение, будто только что здесь, в обычной квартире, материализовалась живая легенда, ответившая на их вопросы без единого пустого слова. Дверь за ним едва слышно притворилась, и ребята, словно по негласной команде, выдохнули, переглянулись. — Это было… — начал Киришима. — …круто, — закончили хором Киришима и Каминари. — Если бы у нас были такие уроки — я бы не прогуливала, — засмеялась Мина, поправляя ободок с сердечками, который чуть съехал набок. — Ох, время! — вдруг воскликнул Иида, как будто его что-то ударило током. Он стремительно вскочил с места, поправляя очки и проверяя часы на запястье. — Мне нужно быть дома к четырём! Айзава-сенсей должен прийти поговорить с моими родителями, а я ещё не убрал в гостиной! Это… это немыслимо! — У тебя же и так дома стерильнее, чем в школьной лаборатории, — проворчала Джиро, не поднимая головы, лёжа на спинке дивана. — Уверена, у твоей семьи есть график, как мыть обувь с точностью до секунд. — У нас… — Иида явно собирался объяснить, но вовремя вспомнил, что времени нет, и просто махнул рукой. — Неважно! Главное — не опоздать! — Кстати, — подала голос Джиро, повернувшись к остальным, — А как ваши родители вообще отнеслись ко всей этой ситуации? Ну, вы знаете… нападение и всё такое? — Моя мама, — начала Урарака, немного понизив голос, но с тёплой улыбкой, — Сначала запаниковала. Кричала, что я должна вернуться домой, что это слишком опасно. А потом… она села рядом и сказала: «Если ты по-настоящему веришь в свою мечту, я должна научиться верить в неё тоже». В комнате воцарилась на мгновение молчаливая тишина. Слова Урараки будто оставили мягкий след в воздухе. — Красиво, — сказал Киришима, кивнув. — У нас дома всё проще. Отец просто сказал: «Если боишься — сиди дома. Если не боишься — иди до конца». Так что… — он сжал кулак и с уверенной улыбкой добавил: — Я остаюсь. Железное сердце и твёрдая воля! — Ну, моих ещё уговаривать пришлось, — протянула Мина, облокотившись на подлокотник. — Папа вообще хотел, чтобы я пошла в частную школу для девочек, типа «ты же и так милая, зачем тебе драки». Но мама сказала, что у меня «взрывной характер». Надеюсь, это было в положительном смысле… — Мои родители… — начал Каминари, почесав затылок. — Ну, они сначала думали, что всё это несерьёзно. Но когда узнали… испугались. Мы с ними до сих пор обсуждаем, остаться ли мне. Но я… я хочу остаться. Я должен. — У меня всё… без изменений, — спокойно сказал Тодороки, сидя, как всегда, с идеальной осанкой. — Отец ничего не сказал. А мать… — он замолчал, потом едва заметно улыбнулся. — Она только спросила: «Ты уверен?» Я сказал — да. Все на секунду притихли, словно каждый переваривал, насколько разными были семьи, реакции, чувства. Джиро откинулась назад и бросила взгляд на Дебрию, которая всё это время молчала, слушала, но не вмешивалась. — А ты? — спросила она чуть тише, чем обычно. — Что насчёт твоего… э-э… отца? Дебрия слегка вздрогнула, будто её застали врасплох. Она уже хотела, было, отвести взгляд, но вместо этого лишь неловко улыбнулась и, покраснев, провела рукой по волосам, как будто этот жест мог помочь скрыть то, как у неё внутри всё сжалось. Обязательные сеансы у психотерапевта назначили почти сразу после выписки, и Дебрия до сих пор вспоминала, как в ту первую ночь дома — когда Декстер, измученный, всё-таки уговорил её лечь спать в собственной постели, а сам сел в кресло в гостиной и дремал пол-уха — тихий, равномерный тик больших дизайнерских часов вдруг превратился для неё в дробь набата: каждая секунда, будто капля воды, падала ей прямо на нервы, и сердце вместе с секундной стрелкой ускоряло темп, пока не стало трудно дышать; потом последовал странный, оглушённый всплеск паники — она даже не помнила, как сорвалась, вскочила и швырнула часы вниз, стекло разлетелось по полу, словно треснуло само время, а Декстер, проснувшись, успел только перехватить её руки, прижать к себе, нашёптывая на ухо что-то успокаивающее, пока она, рыдая от злости и страха, цеплялась ему за плечи, как утопающий. Она не говорила, только просила остановить этот звук, которого больше не было. Слова захлёбывались, тело било в ознобе, а мир вокруг сжимался до размера воспоминаний. Декстер долго молчал, крепко обнимал её и не отпускал. Не пытался успокоить словами — просто держал, пока её дыхание не стало ровнее. С тех пор — часы в квартире больше не тикали. У неё в голове навязчиво стучала мысль: «Если простое тиканье доводит меня до истерики, то что будет, когда я снова услышу взрывы, крики, треск деревьев, воняющий гарью воздух? Смогу ли я вообще вернуться туда — в Академию, в тренировочный лес, на поле боя?» Каждая утренняя консультация напоминала вскрытие: психолог мягко задавал вопросы, а она словно скальпелем разрезала собственные воспоминания, вытаскивала наружу мельчайшие обрывки ужаса, чтобы доказать и себе, и врачу, что не развалилась окончательно. Возвращаясь к теме академии, всё становилось сложнее. Слишком много граней. Слишком много противоречий. Она любила UA — как мечту, как дом, как идею. Но с тех пор, как её мир рухнул в том лесу, что-то надломилось. Об академии она почти не говорила — не находила слов, которые не звучали бы как предательство собственного страха или предательство тех, кто её спасал. Рассказывала об учителях, об Айзаве-сенсее, который буквально шёл по лесу, не зная, жива ли она, и всё равно продолжал искать. О Короле Владе, который потерял голос от крика. О Всемогущем, который сам принёс её на руках из разрухи. Декстер же выслушивал, хмуря брови и стискивая чашку так, будто та была гранатой без чеки: стоило ей хоть намекнуть на недоработки охраны лагеря, как в его глазах вспыхивала та самая сталь, ставшая кошмаром для тысяч злодеев, — но, что удивительно, он ни разу не сорвался; лишь фыркал, тяжело вздыхал и произносил своё короткое «ясно», давая понять, что тему он услышал, но обсуждать пока не готов, вероятно, опасаясь, что любой резкий комментарий сорвётся на крик. Айзава-сенсей звонил накануне вечером: сухо, в деловом тоне сообщил время визита по новому адресу и почти извиняющимся голосом обмолвился, что «тоже переживал». Декстер, принимая звонок, ответил удивительно спокойно — так, будто между ними не было той вспышки ярости в учительской, — и, положив трубку, только заметил: «Он придёт завтра. Убедись, что к приходу у тебя не будет усталого лица». После этого ушёл на кухню за очередной кружкой кофе, а Дебрия, глядя ему вслед, думала. — Мы пока не говорили… — шёпотом призналась она одноклассникам, чувствуя, как горло перехватывает привычный ком. — Боюсь, он запретит. И эта короткая фраза, прозвучавшая почти как исповедь, повисла между ними тяжёлой, полной неуверенности магмой: ведь каждый из ребят в глубине души понимал, что решение вернуться в UA в этот раз будет не столько о UA, сколько о том, насколько они научились жить «наперекор, а не назло». Тодороки, до этого молча прислонившийся к дверному косяку — он всегда умел слушать тише всех — наклонил голову, мягко, без привычной резкой отточенности: — Мне кажется, он уже понял, что для тебя это не просто «очередной учебный пункт», — голос ровный, но в нём звучит уверенность, которую он редко позволяет себе вслух. — И потому, как бы это ни пугало, он, вероятно, даст тебе решить самой. На этих словах в комнате будто что-то выровнялось: Киришима одобрительно вскрикнул «Вот это по-настоящему мужик!», Мина хлопнула в ладоши, а Каминари, старательно изображая серьёзность, кивнул сразу дважды, будто подкрепляя сказанное.

***

Однако часы уже безжалостно подталкивали каждого к дому, к родителям и предстоящему разговору с Айзавой-сенсеем: в одну минуту оживлённая гостиная опустела на полтона, и ребята, почти одновременно взглянув на время, начали суетливо стягивать обувь и собирать свои вещи. — Надо успеть вернуться, — Иида деловито поправил очки и, по привычке, проверил, не забыл ли кто-нибудь телефон или сумку. Поочерёдно они подходили к Дебрие, обнимали её так крепко, насколько позволяла деликатность уставшего тела: Мина пахла клубничной глазурью, Киришима напоследок хлопнул Декстера по плечу с искренним счастьем, а Каминари украдкой показал ей поднятый вверх большой палец — «держись». — Мы будем на связи, — шепнула Урарака, слегка коснувшись её плеча; тёплая ладонь на секунду — и уже лёгкие шаги к двери. Тодороки задержался дольше всех. Стоя чуть в стороне, он просто смотрел. Наконец он коротко, едва заметно кивнул — как нерушимое обещание, которое не требует слов, — и повернулся вслед уходящим одноклассникам. Мидория, уже на пороге, держа в руках сумку, всё-таки обернулся; в его зелёных глазах блеснуло то самое настойчивое, непоколебимое стремление к надежде, что вечно в нём горит. — Ты ведь вернёшься к нам? — спросил он — совсем тихо, но так, что вопрос повис между плитами пола и высоким потолком, будто приглашая клятву. Дебрия опустила взгляд, будто в поиске ненужной складки на своих шортах, и молчала секунду дольше, чем позволяли вежливые ответы. Глаза предательски защипало. Она не могла сейчас ответить. Не могла дать клятву. Не могла обещать. Но она кивнула. Едва-едва. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы он увидел. В этом движении не было громких обещаний, только робкая искра решимости — «я постараюсь». И Декстер, стоявший у стены, наблюдал за ней. Он всё понял. Без слов. Он не вмешался, не комментировал. Но в его взгляде мелькнула капля… гордости. Той тихой, болезненной, но настоящей гордости отца, который знает: «Она держится. Она хочет вернуться.» Не потому, что он был готов отпустить. А потому, что впервые за долгое время понял: «Возможно, она снова сможет идти вперёд. Сама.» Дверь закрылась, приглушив последние шаги на лестничной площадке. Дебрия всё ещё смотрела на пол, слыша в ушах собственное неровное дыхание и далёкое эхо вопроса «Ты ведь вернёшься?».