Глава 52: Разрешение

Время близилось к половине пятого. Солнце медленно сползало по краю горизонта, заливая квартиру густыми, золотистыми бликами, которые стекали по стенам, по подлокотникам кресел, по теплому паркету, будто кто-то пролил мёд, вязкий и светлый. Эти лучи рождали иллюзию покоя, но внутри Дебрии бушевала буря — тревожная, колючая, беспокойная. Айзава-сенсей должен был прийти с минуты на минуту. Он ещё вчера предупредил их о визите, оговорил время, и с той самой минуты в груди Дебрии поселилось что-то странное. Глухое, острое, щемящее. Ожидание. Но не того приятного ожидания встречи с дорогим человеком, а тяжёлого — как перед экзаменом, как перед приговором. Она сидела в кресле у окна, закутавшись в плед, и смотрела на улицу, не замечая ни прохожих, ни машин. Мысли были слишком громкими, чтобы её разум мог различать внешние звуки. Она всё ещё любила его. Айзаву-сенсея. Не только как учителя, как героя, как наставника. Всё было… глубже. Глупее. Опаснее. Она сама понимала, как безумно это звучит. Но разве можно было что-то поделать с сердцем? С этим глупым, упрямым сердцем, которое каждый раз начинало биться быстрее, стоило только услышать его спокойный, низкий голос или увидеть эти тёмные, всегда чуть уставшие глаза. Дебрия держала эти чувства глубоко внутри. Не делилась даже с Райвеном — он бы начал читать морали или, наоборот, разыгрывать ситуацию, как в каком-нибудь плохом сериале. А сейчас — после всего — у неё даже не было времени думать об этом. Почти. Почти… но не совсем. Потому что вместе с тёплыми чувствами пришло ещё кое-что. Стыд. Колючий, липкий, навязчивый. Она вспомнила, как ещё в больнице — в одной из тех редких, вымотанных бессонных ночей — ей вернули телефон. Разряженный, но переполненный пропущенными звонками, уведомлениями, голосовыми сообщениями, и… новостями. Она проматывала всё механически — словно чужую жизнь. Заголовки мелькали перед глазами: «Бакуго Кацуки похищен»… «Юная героиня пропала без вести во время атаки на лагерь U.A.»… «Система защиты под угрозой. Кто виноват?». И вот тогда она наткнулась на то самое видео. То, которое потом хотела бы стереть. Из своего телефона. Из головы. Из памяти всего мира. Айзава-сенсей. Её Айзава-сенсей, стоял на фоне десятков микрофонов, перед стеной камер и объективов, перед толпой жаждущих сенсации журналистов — и… просил прощения. Говорил спокойно. Точно. Но в каждом слове чувствовалась тяжесть. Он, человек, который всегда отводил взгляд от камер, который ненавидел прессу, который больше всего ценил тишину и невидимость — он стоял в самом эпицентре медийного ада и кланялся. За них. За неё. За свою ошибку. Она прижала телефон к груди и не дышала. Что-то в этом жесте… сломалось. Разбилось. И до сих пор осталась трещина. Это было хуже, чем боль от цепей. Хуже, чем голод, чем холод, чем одиночество в той мрачной комнате. Это было невыносимо. «Из-за меня… Он вынужден был стоять там. Унижаться. Говорить с журналистами. Смотреть в камеры…» Грудь сдавило. Она отвернулась от окна и уткнулась в подлокотник кресла, стискивая плед. Почему-то вспомнились его слова из одного из занятий: «Герой — это не слава. Это ответственность.» Но кто же тогда она? Не герой. Пока нет. Только источник боли и беспокойства. Это видео… она пересматривала его только один раз. И этого оказалось слишком. Даже одного взгляда хватило, чтобы в груди появилось ощущение, будто сердце не просто сжалось — его выжали, словно мокрую ткань, до последней капли. Айзава-сенсей стоял перед десятками вспышек камер, в окружении микрофонов и холодных голосов репортёров, как солдат, вернувшийся с поля боя и вынужденный держать ответ не за собственную боль, а за тех, кого не смог уберечь. Он не говорил громко. Не оправдывался. Не пытался перекладывать ответственность. Он стоял прямо, как всегда, и произносил свои слова сухо, почти отрывисто, но в каждом слоге ощущалась такая неподдельная тяжесть, такое искреннее сожаление, что Дебрии стало стыдно дышать. Подпольный герой, тот, кто всю свою жизнь старался оставаться в тени, прятался от камер, от громких заявлений, кто буквально бежал от популярности, теперь стоял под прожекторами, словно на допросе, и… просил прощения. Просил за то, что не смог. За то, что снова их не уберёг. За то, что Дебрия исчезла, а Бакуго был похищен. И каждый кадр, каждая фраза его речи прожигала ей сознание. Потому что она знала: он так говорит не из чувства долга перед обществом. Он говорит это… потому что верит, что виноват. Потому что винит себя по-настоящему. А ведь это была она. Это она побежала в лес, не послушав никого. Это она подставила всех. И хоть никто прямо об этом не сказал, она знала. Он знает. С тех пор в ней поселился страх. Тихий, тягучий, липкий. Она боялась взгляда Айзавы. Боялась, что он посмотрит — и всё станет ясно. Что он уже не будет так же рядом. Не будет доверять. Что он снова отдалится. Как тогда… в самом начале. До всего. Конечно, Декстер пытался её успокоить. Говорил, что сенсей переживал не меньше него, что был в больнице, ждал известий от врачей и даже спрашивал, может ли войти. Декстер, хоть и говорил это почти лениво, с присущим ему спокойствием, не скрывал: Айзава волновался. Сильно. По-настоящему. Но Дебрия не могла отпустить эту боль. Страх не отпускал. А вместе с ним — и то странное, горькое чувство, которое она так долго прятала в себе, обёрнутое в смущение и тихую безысходную привязанность. Всё это, вся буря в её голове, снова поднялась, когда часы в гостиной показали 16:25. До встречи оставалось всего пять минут. И она до сих пор не знала, что скажет. Или… что услышит. Где-то рядом, в уютной тишине комнаты, наполненной мягким светом закатного солнца, что лениво скользил по стенам, сидел Декстер. Он устроился на одном из кресел у окна, положив ногу на ногу, и держал в руках тонкую книгу с изогнутым корешком — одну из тех, что раньше стояла у неё на полке, почти не замеченная. Он выглядел внешне спокойно, даже размеренно, взгляд его скользил по строкам, но… только на первый взгляд. Дебрия слишком хорошо его знала. Его глаза не двигались по строчкам — они просто смотрели в книгу, не читая ни слова. Он держал страницу раскрытой уже больше десяти минут, и пальцы на переплёте были напряжены, как будто сжимали не книгу, а собственные мысли. Дебрия всё это время наблюдала за ним исподтишка, краем глаза, притворяясь, будто занята своим телефоном. Она видела, как его брови едва заметно сдвигались, как подрагивали мышцы челюсти, как он порой будто забывал дышать на пару секунд, прежде чем снова сделать медленный, глухой вдох. Его лицо оставалось непроницаемым, но не для неё. Она знала, как выглядит Кросс, когда думает. И он сейчас определённо думал. О ней. О решении. О будущем. «Он ведь всё ещё не сказал,» — мелькнуло в голове. — «Осталась ли хоть капля шанса, что я вернусь в UA?… Или уже всё предрешено?» Один вопрос сменял другой, мысли клубились, словно чернила в воде, беспокойные, вязкие. Её взгляд невольно остановился на его лице — изучающем, почти отчаянном. И как раз в этот момент он вдруг заговорил, не отрывая взгляда от книги, но явно чувствуя её напряжённый взгляд: — Если продолжишь так смотреть, я скоро дыру во лбу получу, — пробурчал он негромко, чуть склонив голову вбок, беззлобно, с тем характерным, саркастически-уставшим тоном, который всегда был у него в моменты полубдительности. Дебрия тут же вздрогнула, вспыхнув до кончиков ушей, и поспешно отвела взгляд, будто пойманная с поличным. — Извини… — пробормотала она, пряча глаза, неловко обнимая подушку на коленях, — Просто… ты как будто не здесь. Уже десять минут держишь одну страницу. Даже я бы успела её прочитать трижды. Кросс хмыкнул. Тихо. Но ничего не ответил. Наступила короткая тишина, в которой слышался только лёгкий шелест кондиционера. Дебрия закусила губу, теребя край рукава. Ей хотелось сбежать от этих мыслей. От ощущения подвешенности. Хоть как-то вынырнуть из тревоги. Она подняла глаза и, стараясь говорить непринуждённо, спросила: — А ты… ты ведь помнишь того белого кота, который приходил к нам в Бостоне каждое утро? Который орал под окнами, пока ты не выйдешь и не кинешь ему бекон? Она улыбнулась слабо, будто пытаясь поймать хоть что-то светлое из воспоминаний, словно спасательный круг среди волн. Кросс наконец закрыл книгу и, не скрывая усмешки, посмотрел на неё. — Помню. Этот хвостатый террорист. Ты же сама начала оставлять ему миску с курицей. Ты его и разбаловала. — Я просто… — она прищурилась, — …не хотела, чтобы он начал мяукать у соседей. Это была… стратегическая дипломатия. Декстер коротко фыркнул. — Вот ты где и научилась манипулировать людьми. Со «стратегической дипломатии» всё и началось, — с лёгкой усмешкой сказал он, но в голосе теплилось тепло, настоящее, домашнее. Он взглянул на неё чуть дольше, чем нужно, и в этот момент Дебрия ощутила — он знает, что она волнуется. Он чувствует. Но всё ещё молчит о главном. И это — сводило с ума. Звонок в дверь прозвучал неожиданно громко, разрезая вязкую тишину комнаты, в которой каждый звук казался излишним. Дебрия вздрогнула так, словно за её спиной выстрелили, и вскочила на ноги быстрее, чем сама успела осознать. Сердце, до этого тихо бившееся где-то глубоко внутри, рвануло в горло — она не знала, чего боится больше: того, кто стоит за дверью, или того, что может услышать. — Ты так подпрыгнула, будто бы я не рассказывал, кто должен прийти, — заметил Декстер, откладывая книгу на стол, но всё равно вставая вслед за ней. В его голосе скользнула тень иронии, но в глазах — та самая настороженность, с которой он всегда встречал неизвестность, даже если знал, что за ней стоит не враг. Они прошли в прихожую — шаги Дебрии были лёгкими, но будто ватными, как у человека, который вот-вот ступит за грань чего-то важного. Декстер, как всегда, двигался размеренно, уверенно, почти бесшумно — но даже в его походке читалась концентрация, внутренняя сосредоточенность. Он знал, что эта встреча значит для неё гораздо больше, чем она готова признать вслух. Дверь открылась — и за ней, в мягком вечернем свете, стояли двое. Первым взгляд зацепился за Айзаву-сенсея. Он был всё в том же строгом костюме, в котором недавно, стоя перед десятками вспышек и микрофонов, просил прощения у всей страны. И у неё. В этом образе было что-то незнакомое — не столько из-за одежды, сколько из-за ощущения, будто время пробежало по нему чуть быстрее, чем должно было. Он казался усталым, чуть более напряжённым, чем обычно, и в то же время — привычно спокойным, даже безмолвно стоящим перед порогом чужого дома. Волосы были убраны, взгляд — немного мягче, чем обычно, но всё ещё колкий. И всё же… увидев её, он будто разом выдохнул. Плечи, до этого слегка напряжённые, осели, будто он позволил себе впервые за день немного слабости. Дебрия замерла, глядя на него, и не знала, чем в большей степени было вызвано её замешательство — тем, как больно щемануло сердце, или тем, что в первый раз за долгое время она подумала: «Он… красивый.» Этот мыслительный проблеск пришёл и исчез быстрее, чем она успела его осознать, но оставил послевкусие смущения. Рядом с ним стоял другой мужчина. Тот, чьё имя знала не только каждая клетка её тела, но и, казалось, каждая тень её детства. Всемогущий. Но не тот, кто в её памяти навсегда остался каменной глыбой, несущей свет и силу. Не тот, кто вдохновлял миллионы. Нет. Перед ней стоял человек — не идол. Высокий, но согнувшийся под тяжестью битв. Исхудавший. Прядки белокурых волос, когда-то ярко стоящих ввысь, как корона, сейчас падали на лицо мягко и бессильно. Щёки впали, черты лица стали острыми, как у больного, но в глазах… в глазах всё ещё жил тот самый свет. И этот свет — несмотря на всё — обжигал. Дебрия в этот момент вдруг поняла, как глубоко в ней сидели образы. Как она строила свою ярость, свою мотивацию на его силуэте, на его громком «я здесь!»… и как сейчас, стоя напротив настоящего, дрожащего от усилий и всё ещё живущего героя, чувствовала себя опустошённой. Шок, смесь боли и благодарности, смятение и неловкость — всё смешалось в её душе. В горле першило, в глазах что-то сжалось — и только усилием воли она остановила подступающие слёзы. Не сейчас. Учителя вошли в прихожую, и первым поклонился Айзава. Как всегда — чётко, сдержанно, без лишних движений. За ним — и Всемогущий, с чуть большей церемонностью, как того требовали японские обычаи. Это казалось странным — наблюдать, как две такие мощные фигуры склоняют головы в знак уважения. Даже неловко. Дебрия, немного запоздав, быстро повторила поклон, хоть и не могла отвести взгляда. А вот Декстер… вздохнул, будто собирался вступить в бой, и нехотя склонил голову. Словно каждое движение причиняло физическую боль. Его пальцы слегка побелели, и в воздухе будто проскользнуло напряжение. Впрочем, никто не прокомментировал — хотя, судя по мимолётной взгляду Айзавы, тот не удивился. Дебрия же… всё ещё смотрела. Не могла иначе. Она вспомнила, как впервые увидела видео той битвы. Как экран телефона засветился кровью и светом, как фигура Все За Одного разрасталась, как чудовище, и как одинокая фигура Всемогущего стояла перед ним, закованная в дым и огонь. И как потом он, с растрёпанными волосами и слабеющим телом, поднял руку и, несмотря ни на что, спас их всех. Мир содрогался тогда. Но он выстоял. И теперь он стоял перед ней. Истощённый. Ослабленный. И всё же — живой. И всё ещё герой. Она не могла забыть. Ни этого. Ни его. Она не дышала. Ни вдоха, ни выдоха — лёгкие словно забыли, как это делается. Мир на мгновение застыл. В её глазах, расширенных и стеклянных, отражался свет — не от окна, не от лампы в коридоре, а от собственной внутренней вспышки. Это был он. Всемогущий. Алый плащ прошлого, осевший на плечах теперь уже худого, измождённого человека с тусклым взглядом. Его образ рушил все шаблоны: это был не символ непобедимости, не глыба в пять этажей мышц и света, не образ из комиксов детства. Нет. Это был человек. Настоящий. Измотанный. Уязвимый. Живой. У неё в голове смешались все звуки — дыхание сбивалось, будто где-то вдали, мысли метались, как птицы в клетке. Её прежняя цель, как остро заточенный кинжал, выскользнула из рук. Всё детство, подростковые годы, даже последние месяцы — всё было пронизано одним лейтмотивом: «Найти его. Уничтожить его. Заставить страдать, как страдала она.» Но теперь — всё. Он победил. Он заплатил. Он обжёг себя этим огнём. И она… она осталась. В голове всплывают кадры с видео. То самое сражение, которое видела вся Япония. Нет, весь мир. Сражение, где он стоял против Все За Одного, того, кого она проклинала ночами, кому шептала угрозы в темноте, кого видела в своих кошмарах. Он… он победил его. Не просто победил — ценой всего. Ценой своей силы. Ценой остатка жизни. И этот факт жёг изнутри, как раскалённое железо: «Он отдал всё, чтобы мир стал хоть немного светлее». Сердце дрожало не от страха — от тяжести чувств, от благодарности, которую она не знала, как правильно выразить. Он ведь спас её. Не один раз. В USJ он был рядом. Неделю назад — тоже. И даже на спортивном фестивале он молча стал её щитом, не сказав ни слова, но отгородив от конфликта с отцом Тодороки. Сколько раз она металась в злости и презрении, а он… просто был. Защищал. Не за титул. Не за камеру. Просто потому что был героем. «Я столько лет ненавидела его, — горько подумала она, — а он…» Вспомнились собственные крики, как она заявляла, что станет сильнее, превзойдёт его, уничтожит всё, что он создал, просто чтобы доказать, что герои — не боги. А сейчас… сейчас перед ней стоял человек, который сжёг себя ради других. Который расплатился за всё. Который остался, несмотря на всё, и не перестал защищать. Что-то внутри неё изменилось. Надломилось, но не разрушилось. Скорее, словно трещина в стекле пошла дальше — чтобы рассыпаться и стать новым, честным, цельным. Повзрослевшим. Она не знала, будет ли способна снова назвать его просто «героем», потому что в этом слове стало слишком мало веса. Он стал чем-то большим. Он стал символом — не победы, а жертвы. Не силы, а любви. И впервые за долгое время она почувствовала не гнев, не ярость, не боль. А уважение. По-настоящему. Когда они прошли вглубь квартиры и расселись в просторной, залитой тёплым светом гостиной, наполненной приглушённым запахом ромашкового чая и мебели, — наступила тишина. Не неловкая, но… насыщенная. Кажется, она сама звенела в воздухе, прокладывая мост между тем, что было, и тем, что только предстояло сказать. Дебрия села рядом с Декстером, на краешек дивана, словно боялась вдавить в подушку слишком много вины. Она чувствовала — каждое движение Декстера, каждый взгляд, был как скальпель: резал, вскрывал, обнажал. И они — Айзава и Всемогущий — тоже чувствовали. Айзава сидел немного вперёд, опершись локтями на колени, пальцы сцеплены, взгляд упёрт в край журнального столика. Его волосы были аккуратно собраны, костюм гладкий, но за всем этим внешним спокойствием скрывалось что-то напряжённое. Как пружина, готовая сорваться. Всемогущий же сидел аккуратно, осанка прямая, но плечи будто бы подламывались. Он больше не был той громадной фигурой, рядом с которой чувствовалась полная безопасность. Его телосложение сейчас было почти хрупким, но взгляд… оставался прежним. Полный решимости. Полный света. Они оба увидели её. Такой, какой она была сейчас. Слишком худой. С тенью усталости под глазами, и следами на запястьях, что выглядели словно ожоги. Айзава заметил это первым — его зрачки расширились, а челюсть сжалась так сильно, что на щеке заиграла мышца. Всемогущий тоже отвёл взгляд — как будто не мог долго смотреть на это без того, чтобы не почувствовать, как внутри всё сжимается. Но Дебрия, собравшись, подняла глаза. И тогда Айзава заговорил. — Мы… пришли, чтобы поговорить, — голос его был тише обычного, но ровный. — И, в первую очередь… — он чуть наклонил голову, — Принести извинения. Всемогущий кивнул. — То, что произошло, недопустимо, — добавил он. — Мы не смогли предотвратить нападение. Мы не смогли защитить вашу дочь. Мы подвели. Слова были без пафоса. Без высоких оборотов. Но именно в этом и чувствовалась сила. Это говорили герои. Учителя. Мужчины, которые должны были быть щитом. — Мы… — продолжил Айзава, — Слишком долго думали, что сможем справиться с этим, не вмешивая других. Что всё под контролем. Что сможем… уберечь. А в итоге… — он посмотрел на её запястья, и ничего не сказал, но Дебрия поняла. — Именно поэтому, — уже мягче добавил Всемогущий, — мы приняли решение: отныне все ученики будут проживать на территории академии. Новые общежития построены, усилены защитными барьерами и технологиями последнего поколения. Программа наблюдения будет работать круглосуточно. Герои-преподаватели — включая нас — будут находиться рядом. Всегда. — Мы изолируем академию от прессы, — добавил Айзава. — Никаких утечек. Никаких ненужных глаз. Только безопасность. Только учеба. Эти слова звучали как клятва. Спокойная. Честная. Без обещаний, в которых никто не был уверен. Но именно поэтому — настоящая. Дебрия не могла заговорить. Она смотрела то на одного, то на другого, чувствуя, как внутри что-то растягивается, как тонкая нить. То ли вина, то ли надежда. То ли всё сразу. Но прежде, чем она успела что-либо сказать, с дивана поднялся Декстер. Он не говорил ни слова всё это время. Только слушал. Но теперь, встав, он сложил руки на груди, и его голос, низкий и спокойный, но с оттенком недовольства, разрезал воздух, как клинок. — Всё это… звучит хорошо, — начал он. — Но мы оба знаем, что всё это — последствия. Последствия бездействия. Последствия гордыни. Его взгляд был пристальным. — Два раза. Два. На ваших учеников напали дважды. Внутри системы. И дважды вы оказались не готовы. Всемогущий чуть опустил голову. Айзава, наоборот, не отвёл взгляда. — Я знаю, — сказал он. — Знаю. И знаю, что где-то рядом с нами есть тот, кто продолжает передавать информацию врагу. Я не отрицаю этого. Я… — он впервые за долгое время выдохнул тяжело. — Я был ослеплён. Мы были ослеплены. Гордостью. Верой в то, что справимся. Он поднялся и… поклонился. Низко. Как только позволяли силы. — Я умоляю вас. Хоть ещё раз. Доверьтесь нам. Мы защитим вашу дочь. Я клянусь этим. Клянусь своим статусом героя и учителя. Я сделаю из неё не просто сильного бойца. Я помогу ей стать выдающимся героем. Декстер замер. В его лице не дрогнул ни один мускул. Но глаза… в глазах что-то дрогнуло. Тень сдержанного гнева исчезла, оставив после себя лишь выжженное поле. Он не любил поклоны. Считал их унижением. Особенно от тех, кто не должен этого делать. Он не хотел видеть, как сильные склоняют головы. И уж точно — перед ним. А в груди Дебрии... всё сжималось. Она смотрела на Айзаву, потом на Всемогущего, потом — на Декстера. И ей хотелось кричать. Или спрятаться. Или исчезнуть. Потому что чувство вины жгло изнутри, и она не знала, как с этим справиться. И вдруг… раздался звонок в дверь. Декстер выпрямился, сдержанно поклонился в ответ, и, извинившись, вышел из комнаты. Когда дверь за спиной Декстера тихо закрылась, оставляя их троих в комнате, наполненной ожиданием, виноватым молчанием и странной, тяжелой теплотой, Дебрия вдруг поднялась с места, едва преодолевая собственную слабость. Ноги немного подогнулись, но она устояла. Дыхание сбилось, но она не остановилась. Сначала нерешительно, будто боясь, что её жест будет расценен неправильно, она приблизилась к двум мужчинам, которые, ещё минуту назад, стояли перед её отцом в поклоне, взывая к прощению. Она помнила этот момент. Помнила, как их спины склонились низко, как будто они действительно считали себя виновными. И этот образ разрывал ей душу — два человека, которых она уважала всей душой, которые спасали её и других детей не один раз, сейчас преклонялись — из-за неё. Она протянула руки. Слабые, тонкие — но решительные. Её пальцы чуть дрожали, но она положила одну ладонь на локоть Айзавы, другую — на рукав Всемогущего. И, сжав чуть крепче, чем от неё можно было ожидать, прошептала: — Пожалуйста… пожалуйста, не делайте этого. Вы не должны так склоняться… не передо мной. Это неправильно. Вы — мои учителя. Мои герои. Это не вы должны просить прощения. Сначала оба мужчины удивлённо взглянули на неё. Айзава даже слегка приподнял бровь, но не отстранился, как и Всемогущий. Их глаза читали её лицо, её дрожащие губы, румянец, борющийся с бледностью, внутренний стыд, едва скрытый за выученной гордостью. Дебрия осознанно сделала шаг назад. И поклонилась сама. Резко. До самого пола. Настолько низко, насколько позволило тело. Настолько искренне, насколько вообще умела. Грудь сдавило, колени подогнулись — но она держалась. — Простите меня, — прошептала она, и голос её сорвался. — Простите за мою глупость. За то, что я кинулась в самую гущу, думая, что смогу помочь. За то, что не подумала ни о последствиях, ни о вас… ни о тех, кто за меня переживал. Простите, что заставила вас испытывать всё это — боль, вину, страх. Вы уже спасали меня. Спасали нас. И я… стала причиной. Она подняла взгляд — в глазах блестели слёзы, но она их не утирала. Не сейчас. — Сенсей… — она повернулась к Айзаве, потом перевела взгляд на Всемогущего. — Спасибо, что спасли меня. Там, в том месте… где было только холодно, темно, и я не знала, увижу ли когда-нибудь снова свет… — голос дрогнул, дыхание пересохло, — Вы пришли. Вы были там. Тон её изменился. Он стал мягче, почти благоговейным. — И… за бой с Все За Одного… Я… я столько лет… я ненавидела его. Он был в каждом моем кошмаре. Он — причина, по которой я не могла спокойно жить. И вы… — она шагнула ближе, — Вы сделали это. Даже ценой своего титула. Ценой… всего. — Я кричала, что превзойду вас, помните?… — она едва улыбнулась. — А теперь понимаю, какой ценой платит герой. Какой ценой вы платите. И пусть мир больше не зовёт вас героем номер один… для меня вы им останетесь. Как и мой отец. Всемогущий выпрямился. Его худощавое лицо исказилось — то ли от волнения, то ли от того, что он впервые за долгое время ощутил ту самую признательность, которую не измеришь аплодисментами толпы. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Слова уже формировались. Это должно было быть просто: — Юная Найт… Но закончить он не успел. Хлоп! — дверь распахнулась где-то в коридоре, хлопнула так громко, что стеклянные витражи на тумбе звякнули. А за ней, будто сорвавшийся ветер, послышался надрывный, на грани фальцета голос: — DÉBRIAAAAA! В эту секунду время будто застыло. Дебрия, сидевшая напротив Всемогущего и Айзавы, резко повернула голову на крик. Её сердце дернулось — как птица в клетке, рвущаяся наружу. Казалось, этот голос прошёл через неё насквозь, выдернул её из тревожных мыслей, из чувства вины, из слишком серьёзного разговора. В дверях появился вихрь: рыжие кудри, лохматые и влажные от дороги; веснушки, будто россыпь солнечных ожогов по носу и скулам; зелёные глаза, яркие, живые — и в них отражалось всё: и испуг, и радость, и долгожданная встреча. Райвен Альдорас. В мятой зелёной футболке и рюкзаком, едва державшимся на плече. Он влетел, будто торнадо, будто сам воздух отодвинулся, уступая ему дорогу. Дебрия ахнула, резко поднявшись — слишком резко, потому что тело всё ещё не привыкло к движению. Сердце пропустило удар. В глазах защипало. — Райвен?… Её голос дрогнул, сломался на середине — как будто даже произнести его имя было слишком много для истощённого голоса, но слишком мало, чтобы выразить, как много он для неё значил. Айзава напрягся. Всемогущий чуть подался вперёд, руки инстинктивно приподнялись — но, уловив в движении юноши не угрозу, а только трепетную радость, расслабились. Он не враг. Он был… кем-то очень важным. Райвен откинул рюкзак в угол комнаты — довольно бесцеремонно, учитывая, что тут находились две иконы героического мира Японии — и бросился к ней, не обращая внимания ни на кого. Как будто в этой комнате, в этом мире, была только она. — Oh mon dieu, elle est là… — выдохнул он, не обращая внимания ни на присутствующих, ни на обстановку, — Я думал, ты — черт возьми! — я думал, ты мертва! Ты, идиотка! И прежде чем она успела ответить, он обнял её. Грубо. Крепко. Так, что позвоночник хрустнул, а воздух вышел из лёгких. Так, как обнимают родных, которых похоронили в мыслях, а потом вдруг нашли — целыми, настоящими. Так, как обнимают тех, кого не могли забыть ни на минуту. В его голосе, переполненном дрожью и надрывом, отражалось всё: ярость, отчаяние, бескрайняя боль и — больше всего — любовь. Не та любовь, которую прячут между строк, не та, что рассыпается на случайных словах, а настоящая, братская, выстраданная, кричащая в каждой интонации. Дебрия замерла, сердце будто на секунду остановилось, а дыхание сбилось — в груди возникло странное, душащие чувство. Её охватило что-то… как дома. Тепло, громко, неуместно, ярко — как Райвен всегда и был. Он подлетел к ней, не задумываясь, будто не прошло ни времени, ни расстояний, будто вчера они всё ещё смеялись над его ужасным акцентом и историей, которую он не могл понять, даже если бы ему угрожали смертью. Словно он появился здесь по зову крови. Он не спрашивал — можно ли, нужно ли, уместно ли. Он просто обнял. Так, будто хотел впитать её живое дыхание в свою грудную клетку, будто боялся, что это иллюзия и она снова исчезнет. И в этом объятии хрустнули позвонки, и в этом касании было больше жизни, чем во всём, что Дебрия чувствовала за последние недели. — Merde, я бы тебе вмазал, если бы ты не выглядела так! — прорычал он, и голос его дрожал, но он не отпускал. — Ты вообще понимаешь, что сделала со мной, а? Ведьма! Я думал, у меня сердце вылетит из груди! Я каждую ночь вставал с мыслью, что тебя уже нет. Что я опоздал. Что ты… Он замолчал, но вместо этого слегка встряхнул её за плечи, не сильно, но с таким чувством, будто пытается разбудить её от кошмара. А может, себя. Дебрия чуть зашипела от боли — тело всё ещё болело, и каждое резкое движение отзывалось вспышкой в мышцах, но она даже не успела сказать «ай», как он уже замер, виновато глядя на неё сверху вниз, а потом вновь крепко прижал, аккуратно, трепетно. Его руки дрожали. Словно он сам до конца не понимал, как оказался здесь. — Я… — попыталась она что-то сказать, но горло пересохло, а голос был едва слышен. — Не надо. Не говори, просто… будь, — выдохнул он ей в висок. — Пока ты здесь, я тоже жив. Он на миг зажмурился, будто борясь с чем-то внутри, а потом резко обернулся, вскинув палец, и с тем самым выражением, которое доводило Декстера до белого каления, рявкнул: — А ты, — указал он в сторону мужчины, — Да, ты, Blade Storm, мог бы хоть раз в жизни ПОЛНОСТЬЮ объяснить, что происходит, а не кидать в меня билеты, как будто я твой курьер, а не лучший друг твоей дочери! Ты, чёртов молчун! Я всю дорогу думал, что иду на похороны! В проёме стоял Декстер, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди и уставившись на Райвена с каменным выражением лица. Он молчал. Спокойно, почти слишком спокойно — как буря перед грозой. Но в уголках губ чуть дрогнула тень улыбки, такая тихая, что её можно было бы принять за судорогой. Только те, кто знал его слишком близко — а таких было ничтожно мало — могли бы распознать в этом почти… одобрение. — Ты, да, ты, чёртов молчун, мог хотя бы пару слов добавить, кроме: «прилетай, она жива». Как будто я должен был сам всё додумать! Я что, ясновидящий, а, Blade Storm?! — выпалил Райвен, распаляясь с каждой фразой. Он сжал кулаки, всплеснул руками и снова махнул в сторону Декстера с каким-то театральным отчаянием. — Я тебе пишу, я тебе звоню — ноль эмоций! А потом просто приходит письмо с билетом, как будто я на каникулы, а не к умирающей еду! В голосе звенел гнев, но с каждым словом становилось всё более очевидно: это была та злость, что растёт из страха. Из беспомощности. Из боли. Та самая злость, которой прикрываются те, кто любит слишком сильно. Всемогущий и Айзава переглянулись, в их взгляде на секунду проскользнуло недоумение, лёгкая растерянность — и… тепло. В этой буре, в этом хаосе юношеских эмоций было нечто подлинное, живое, искреннее — то, чего не хватало в этой квартире, пропитанной виной, осторожностью и сдержанными словами. Он ворвался, как ураган, но именно его смех, его резкие интонации и разлетающиеся веснушки на фоне этой непривычно тихой Дебрии стали тем, что на мгновение растопило лёд. Она смеялась. Настояще. Не потому что надо, не потому что кто-то ждал — а потому что в ней снова оживало что-то давно забытое. Живое. — Серьёзно? — пробормотал Райвен, уже чуть тише, глядя на неё. — Вот и приехал. Заноза… Господи, как ты меня напугала. Последняя фраза вырвалась почти шёпотом, а глаза его вдруг потемнели от пережитого, но он быстро отвёл взгляд, чтобы не выдать лишнего. — Ещё чуть-чуть — и я бы с нервами попал в больницу вместо неё, — буркнул он, поднимая упавший телефон, словно этим пытался унять тревожное дрожание пальцев. — Тебе бы не повредило, — пробурчал Декстер, скрестив руки. Его голос был сух, но в уголках глаз всё же мелькнуло что-то тёплое. Призрачное. Почти… отеческое. Он не мог отрицать, что этот идиот чертовски умело балансировал между безрассудством и искренней заботой, и каким-то образом — на удивление — всё время был рядом, когда это действительно нужно. Даже ему самому сейчас было спокойнее, когда Райвен был тут. Пусть и шумный. Пусть и нестерпимый. Райвен резко обернулся, ткнув пальцем в Кросса: — А ты! Эй, Декстер, ты хоть раз в жизни улыбнись при встрече! Я тут через океан летел, между прочим! В самолёте рядом сидел младенец, который ревел все шесть часов, и какой-то тип с рыбой в пакете. Рыбой! — он взмахнул руками, словно это должно было быть очевидным оскорблением. — Да, спасибо за билет, кстати, но… серьёзно, ты даже кофе мне не предложишь? Я же, между прочим, почти герой. Герой будущей медицины! Где, спрашивается, уважение? Декстер поднял бровь и усмехнулся одним уголком рта: — Кофе не подаю идиотам, — отрезал он, даже не двинувшись с места. Его голос был ледяным, но отточенным, как всегда, и, по правде, даже слегка снисходительным. — И вообще, входить в помещение с криком — дурной тон. У нас тут, между прочим, важный разговор. — Ах да, простите! — Райвен вдруг остановился посреди комнаты, словно только что вспомнил, что перед ним стоят не просто взрослые, а два столпа японского героического общества. Он с шумом выпрямился, выпрямил плечи и, склонив голову набок, театрально поклонился, с размахом руки, будто играл в постановке. — Великий All Might… o mon dieu, я и не думал, что вы вживую ещё краше, чем на обложках журналов! Мои соседи по общежитию вас обожают — я уверен, один из них даже молится вам перед сном. Тошинори слегка смутился, губы дрогнули в мягкой, уставшей, но искренней улыбке. Его руки слегка дрожали, но он кивнул в знак приветствия, глаза наполнились лёгкой теплотой — сколько бы лет ни прошло, такие порывы энергии, особенно от подростков, согревали душу. Он был измотан. Изранен. Но, несмотря на всё, кто-то всё ещё считал его «краше, чем на обложках». И почему-то… это было не так уж и плохо. — И вы, наверное, тот самый Айзава-сенсей? — Райвен перевёл взгляд на Сотриголову, уже без шутливого тона, но всё ещё с тем же искренним любопытством. — Вы стали легендой даже у нас. Я читал вашу биографию. Как фанфик. Почти со слезами. Айзава, приподняв бровь, даже не сразу понял, как реагировать. Он бросил быстрый взгляд в сторону Дебрии — та уже смеялась в кулак, стараясь не расхохотаться вслух. Затем перевёл взгляд обратно на Райвена, медленно моргнул… и не сказал ничего. Его молчание, как обычно, было многозначительнее тысячи слов. И в этом молчании — капля одобрения, признание: «Этот мальчишка с рыжими вихрами, кажется, чистый на руку… но дикий. Очень дикий.» — Это… друг? — неуверенно спросил Всемогущий, переводя взгляд с Дебрии на вновь прибывшего, словно пытаясь понять, с чем он только что столкнулся. — Почти как родственник, — буркнул Кросс с усталым выражением лица. Он всё ещё стоял у двери, и держался за переносицу двумя пальцами. — К счастью, не юридически. Райвен, ни на секунду не теряя запала, с видом гения, читающего лекцию, вышел вперёд и поклонился уже более сдержанно — но всё ещё артистично: — Райвен Альдорас, месье, — весело, с изящным полу-поклоном произнёс он. — Будущий врач, гений химии, полукровка с французско-немецким происхождением и лучший друг вашей ученицы. Или, как она сама говорит — единственный человек, кто ещё не сбежал от моих лекций по анатомии. — И летающий на метле идиот, — не выдержал Декстер, оттолкнувшись от косяка и входя в гостиную с тем выражением лица, которое всегда означало: я устал, но этот бардак всё ещё под контролем. Его взгляд был строг, но губы едва заметно дрогнули в насмешке. — Сюрприз удался? Райвен прижал руку к сердцу и сделал страдальческое лицо. — Parfaitement, — хмыкнул он. — Скажем так, я бы не смог сидеть у себя в школе, зная, что ты едва не стала призраком, Деб. Я столько ночей провёл, прокручивая в голове самые безумные сценарии, что даже мама подумала, будто я влюблён. Хотя я ей сказал: non, maman, я просто забочусь, как брат! Дебрия смотрела на него широко раскрытыми глазами, с лёгким дрожанием ресниц. Что-то внутри сжалось и разжалось. Он был здесь. Он приехал. Он действительно прилетел через океан. А значит — всё происходящее действительно происходило. Она существовала. Она выжила. И рядом был кто-то, кто всё ещё знал её до Лиги, до кандалов, до боли.

***

Райвен уже успокоился — по крайней мере, внешне. Он развалился на диване так, словно был у себя дома, раскинув ноги и облокотившись одной рукой на подлокотник, с видом человека, которому совершенно нечего стыдиться. Его взгляд лениво скользил по комнате, в которой, несмотря на недавние эмоции, всё ещё царила плотная, почти вязкая тишина. Казалось, воздух сам не решался двигаться слишком резко, боясь снова разрушить хрупкое спокойствие, что только-только начало выстраиваться после их разговора. Айзава сидел с прямой спиной, но не напряжённо, а как человек, привыкший быть в готовности. Его взгляд то и дело возвращался к Дебрии, но теперь с чуть большим вниманием, чем до прихода Райвена. Рядом, во всё том же слегка сутулом положении, сидел Тошинори. Его черты лица будто застыли в лёгкой тревоге. Он будто не решался снова начать разговор, зная, как легко всё может вновь пойти не туда. Мгновение назад в его глазах горели слова — важные, тёплые, личные. Но теперь они погасли, оставшись внутри, как нераскрывшееся письмо. Декстер же стоял у стены, словно охранник. Холодный, неподвижный, с руками, скрещёнными на груди, и взглядом, выточенным из гранита. Он ничего не говорил — но в его молчании было гораздо больше слов, чем в любой речи. И тут Райвен, ни с того ни с сего, хлопнул себя по коленям, будто только что вспомнил о чём-то крайне важном: — Эй, — бодро бросил он, выпрямляясь, — Давай выйдем? Прогуляемся немного, а? Я столько часов провёл в самолёте — клянусь, мои ноги вот-вот отвалятся. Нам бы… ну, просто… поговорить. Как раньше. В его голосе было что-то лёгкое, по-настоящему родное. Он не придавал значения чужим взглядам, не задумывался о том, как его просьба могла бы прозвучать в этом контексте. Он просто хотел быть с ней. И снова — вернуть себе ту самую часть прошлого, когда всё было проще. Дебрия, услышав это, обернулась к нему с удивлением, моргнула — и тут же почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее. Рядом, с хрустом суставов и лёгким скрипом пола, встал Декстер. Его лицо, в котором секунду назад читалось лишь лёгкое раздражение, в одно мгновение потемнело. Брови резко сдвинулись, черты напряглись, как струна. Он шагнул вперёд, взгляд его был холоден и резок: — Она только недавно встала на ноги. Ни о каких прогулках речи быть не может, — произнёс он с таким спокойствием, за которым чувствовалась ярость. Сдержанная, опасная, хищная. — Оу, звучит как вызов, — усмехнулся Райвен, приподняв бровь, и, сцепив пальцы в замок, потянулся. — Расслабься, Blade Storm. Я же не предлагаю марафон по лестницам. Всего пара шагов. Немного солнца. Кислорода. Может быть, жизни? Но прежде чем спор мог продолжиться, прежде чем очередной укол или гневное замечание с любой из сторон могли разжечь новую вспышку, Дебрия выдохнула — резко, громко, почти с отчаянием — и проговорила, громче, чем изначально собиралась: — А вообще-то… тут решается, останусь ли я в Академии или нет. Тишина. Все в комнате будто бы замерли, словно кто-то внезапно перекрыл кислород. Тишина была тягучей, вязкой, почти осязаемой. Даже часы на стене казались остановившимися. Айзава слегка наклонился вперёд, как если бы пытался убедиться, что правильно расслышал. Всемогущий, сидящий напротив, на миг даже приоткрыл рот, будто собирался вмешаться или хотя бы сгладить обстановку, но… Райвен, в своём фирменном безрассудстве, влетел с ответом раньше всех. — Подожди… ты что, не сказал ей? — он ткнул длинным пальцем в сторону Декстера с таким возмущением, будто поймал его на краже государственного секрета. Потом развёл руками, словно это было вершиной абсурда. — Ты СЕРЬЁЗНО?! Дебрия вздрогнула, резко вскинула голову. Глаза расширились, губы приоткрылись, как у человека, услышавшего нечто невероятное, — почти пугающее. — Сказать… что? — её голос прозвучал глухо, с хрипотцой, будто застрял в горле и царапал связки изнутри. В груди что-то сжалось — туго, болезненно. — Райвен… ты о чём? — О решении, mon cœur! — Райвен развёл руки, всё ещё не веря, что это действительно происходит. — Ты остаёшься в академии. Он уже давно согласился. Наступила пауза. Глубокая, оглушающая. Дебрия замерла, словно её прибили к полу. Ни один мускул не дрогнул. Только грудная клетка еле заметно вздымалась в попытке найти воздух. Сердце в груди застучало так, будто решило выломаться наружу. Она медленно перевела взгляд на Декстера. Он стоял всё так же — напряжённый, прямой, с тем самым видом героя, что мог пройти сквозь шторм и ни разу не моргнуть. Но вот в его взгляде мелькнуло то, чего Дебрия не видела давно — неуверенность. Он не опустил глаз. Не скрылся за фразами. Просто молча смотрел. — Ты издеваешься… — прошептала она. Голос её дрогнул, грудь сжалась. — Я всё это время… все эти дни… — слёзы подступили к глазам, не от боли, не от страха, а от того, как остро внутри защемило от облегчения и негодования одновременно. — Я не спала ночами, боялась спросить… А ты уже решил? — Да, — наконец произнёс Кросс. Его голос был низким, хриплым, срывающимся на вдохе, но в нём не было сомнений. — Решил. Давно. — Пару дней назад, — вмешался Райвен, не выдержав. Он резко махнул рукой, словно перечёркивая невидимую грань молчания. — Мы с ним говорили. Долго. Громко. Он бесился, я орал. Он упирался, как всегда. Но… я объяснил ему, что ты уже прошла через ад. И всё ещё стоишь. Он шагнул вперёд, пристально глядя на Дебрию. Его голос стал ниже, серьёзнее, и в нём впервые за всё это время не было привычной насмешки. — Я сказал ему, что ты пережила то, с чем многие взрослые герои не справляются. Что ты не просто должна остаться — ты обязана. Потому что иначе всё, что с тобой случилось, останется просто болью. А если ты станешь героем — это станет твоей силой. И знаешь что? Он… Райвен кивнул в сторону Кросса. — Он сдался. Наконец-то. Не сразу, но сдался. И в ту же секунду по лицу Дебрии скользнула целая буря эмоций. Шок, облегчение, злость, благодарность — всё это вплелось в один сложный, пульсирующий узел. Она не знала, смеяться ей или плакать. И то, и другое казалось уместным. Она шагнула вперёд — чуть шатаясь, но уверенно — и с усилием выдохнула: — Ты… — голос Дебрии едва слышно сорвался с губ, дрожащих не от холода, а от чего-то гораздо глубже — непонимания, удивления, того самого чувства, когда реальность вдруг отказывается совпадать с ожиданием. Она смотрела на Кросса широко раскрытыми глазами, будто впервые видела его — не героя, не опекуна, не даже сурового «папу», а кого-то, кто только что обманул её ожидания. — Почему ты не сказал? Почему ты… молчал всё это время? В её голосе не было злости, только слабая, тонкая обида, размытая болью. Плечи подрагивали, будто от удара. В груди всё сжималось. Ответ был нужен. Немедленно. Кросс шагнул ближе. В его движениях по-прежнему не было спешки, но в голосе ощущалась усталость — не физическая, а та, что приходит после долгих раздумий, после бессонных ночей и слишком многих молчаливых диалогов с самим собой. — Потому что знал: ты не готова это услышать, — тихо сказал он. — Потому что хотел, чтобы ты поверила, что способна жить заново. А не просто… вернуться туда по привычке, по долгу, по инерции. Мне нужно было видеть, что ты сама этого хочешь. Чтобы это было твоё решение, а не моя воля. Он не поднимал голоса. Не оправдывался. Просто говорил. Прямо, как всегда. И именно это — спокойствие, отсутствие давления — заставило её дыхание сбиться. Она стояла молча, будто в ней оборвалась последняя струна натянутого стыда. Дебрия опустила голову, прикусила губу, пряча слёзы, что подступили к глазам — не горькие, не испуганные, не разъедающие. Облегчённые. Прозрачные, как утренний воздух, когда впервые за долгое время можно вдохнуть полной грудью. — Спасибо… — выдохнула она. — И тебе, Райвен… — Всегда, — весело отозвался рыжий, словно сбрасывая напряжение. — Я ведь твой лучший друг, как-никак. Даже в ад пойду, если ты скажешь. Хотя, — он хитро сощурился, — Надеюсь, там будет приличный вай-фай. И хотя бы один нормальный душ. На несколько мгновений в комнате повисла лёгкая, искренняя тишина. Тёплая, как одеяло в зимний вечер. Айзава и Всемогущий переглянулись. И если Тошинори всего лишь устало выдохнул, позволяя себе впервые за весь визит по-настоящему расслабиться, то Шота впервые за последние дни почувствовал, как что-то тяжёлое, как железная плита, соскользнуло с его плеч. Глаза его остались такими же усталыми, но в них зажглось то самое выражение, которого так долго не хватало: надежда. — Значит… — негромко произнёс он, глядя прямо на Дебрию. В этот раз — без маски, без сдержанности. Просто с теплотой. — Ты останешься с нами? Она подняла взгляд. И хотя дрожь в голосе всё ещё чувствовалась, на губах появилась слабая, но твёрдая улыбка: — Да, сенсей, — тихо, но ясно. — Я… я останусь. Айзава прикрыл глаза на долю секунды и опустился обратно в кресло, откинувшись на спинку. Словно всё напряжение, боль, вина и тревога, с которыми он пришёл, вдруг выдохлись вместе с этим коротким ответом. — Ну наконец-то, — сказал он, почти неслышно, но каждый в комнате понял смысл этих слов. Всемогущий улыбнулся — не по-доброму, не формально, а настоящей, человеческой, тёплой улыбкой. Улыбкой героя, который видел, как много можно потерять на пути… и как много можно вернуть, если дать человеку выбор. И дождаться, пока он сам скажет: «Я готов». — Ну, раз уж драма закончилась, решения приняты, и все выдохнули, — сказал рыжий, откинувшись на подушки рядом с Дебрией так, будто не было ни долгих перелётов, ни страха за её жизнь. — Я объявляю это официальным моментом свободы. Тебе срочно нужно сменить обстановку, подышать воздухом, а то ты побелеешь сильнее своей подушки. Пошли гулять. Он хлопнул ладонями, будто это был приказ, а не предложение, и посмотрел на неё с таким самодовольным видом, словно только что изобрёл лекарство от всех бед. Но прежде чем она успела ответить, за её спиной раздался стальной голос, режущий слова, как клинки. — Гулять? Декстер не повышал голос. Но тон… этот тон. Тот, от которого по спине пробегали мурашки даже у бывалых героев. Он медленно расправил плечи, тяжело посмотрел на Райвена из-под бровей. Тот взгляд, в котором читались годы тренировок, войны и тысячи причин не доверять людям, особенно — когда дело касалось Дебрии. — Ты вообще в курсе, через что она прошла? — голос Кросса был спокоен, почти ровный. — Ты считаешь, что она должна прямо сейчас бегать по улицам, как будто это обычный день? Он шагнул ближе, руки по-прежнему были скрещены, но напряжение в его плечах не оставляло сомнений — если бы Райвен сказал ещё хоть слово, он бы моментально оказался снаружи квартиры. Или хотя бы получил отеческий взгляд, сравнимый с холодным душем. — Потому что она только недавно начала нормально есть, — продолжал Декстер, теперь уже глядя не на Райвена, а на Дебрию. — Потому что она всё ещё проходит восстановление. Потому что она не выходила за порог, и риски— — …и потому что ты боишься, — с бесстыдной ухмылкой перебил Райвен, наклонив голову набок. Он шагнул вперёд, будто бросал вызов не герою мирового уровня, а старшему брату, который слишком давно контролирует всё вокруг. — Но, с твоего позволения, мистер «у меня двадцать способов убить за секунду», я всё-таки будущий врач, и — hate to break it to you — она сейчас бледнее моей бабушки в гробу. Да она скоро в тепличное растение превратится, и ты же будешь первым, кто начнёт орать, что у неё анемия! Кросс вскинул бровь. Тишина повисла гнетущая. Всемогущий с трудом сдерживал улыбку, а Айзава закатил глаза, опуская взгляд в пол, словно мысленно молился, чтобы сейчас никто не разбил мебель. Декстер стоял, скрестил руки на груди, как неподвижная статуя, высеченная из стали и терпения. Он не поднимал голос — не было нужды. Его хриплый, ровный тон сам по себе резал воздух. Каждое слово отмерялось с хирургической точностью, как если бы он обращался не к другу дочери, а к потенциальной угрозе. — Я не позволю рисковать её состоянием только потому, что тебе вдруг стало скучно, — отрезал он, делая шаг вперёд. Его тень пересекла пол и легла поперёк светлого паркета, будто отсекая Райвена от Дебрии. — Она ещё не полностью восстановилась. Я доверяю рекомендациям врачей, а не школьнику с комплексом Бога. Райвен, который только что уселся на край дивана, лениво поджав одну ногу, в ту же секунду выпрямился, подняв палец, будто собирался зачитать лекцию. — Я будущий врач, спасибо! — резко парировал он, вскинув рыжую голову. — И, как ты сам любишь говорить, «опыт не равен компетенции во всём». В этот раз послушай меня, Blade Storm. Немного воздуха, немного общения, немного движения — это не каприз. Это реабилитация. Ты ведь не хочешь, чтобы она начала пугаться собственного отражения в окне? Она ведь живой человек, а не фарфоровая фигурка в витрине! Декстер сжал челюсть. Он не перебивал, но каждый мускул в его лице выдавал напряжение. — Тем более, — Райвен продолжал с пылом, — Я же не прошу разрешения на прыжки с крыши! Всего-то — лёгкая прогулка. Парк. Деревья. Воздух. Птицы, чирикают, знаешь ли? А то она сидит тут, как тепличное растение. Если так пойдёт, ей солнце придётся выписывать по рецепту. — Райвен! — голос Дебрии резанул, как капля дождя в жару. Смущение ударило в щёки жаром, но она всё равно потянулась к нему, прикрыв его рот ладонью. Его слова, хоть и говорились от сердца, грозили испортить и без того хрупкую атмосферу. — Хватит. Ещё немного — и ты наживёшь себе врага. Он фыркнул, но не стал спорить. Только пожал плечами, мол, «я же всё правильно сказал». А она, отведя ладонь, подняла глаза на Декстера. Голос стал мягким, почти просящим, и впервые за долгое время в нём прозвучала настоящая девичья, юная упрямость, которая пряталась за сталью после всего, что с ней случилось. — Папа… он прав. Мне действительно не сидится больше в четырёх стенах. Я уже не могу. Всё будто застывает вокруг. Мне нужно… хоть немного свободы. Тем более Райвен будет рядом. Он надёжный. Немного раздражающий, но надёжный. Она вздохнула и опустила взгляд, а потом добавила почти шёпотом: — И… я ещё обещала встретиться с другом. Шинсо… он хотел увидеть меня. Имя повисло в воздухе, как крошечный молоток, ударивший по внутренней броне Декстера. Он ничего не сказал сразу. Только едва заметно сдвинул брови, сжав губы в тонкую линию. Это не было злостью — скорее, новой волной сомнений. Шинсо. Тот, кого он пару раз мельком видел во время спортивного фестиваля. Сдержанный. Вежливый. С опасной причудой. И при этом… не вызывавший тревоги. Пока. Райвен, конечно, не упустил шанса вставить своё: — Ах, это тот парень с манипулятивной причудой? — присвистнул он. — Звучит мрачно. — Райв. — Дебрия смерила его взглядом, скрестив руки на груди. — Он — мой друг. И вообще-то… очень милый. — О-о-о, милый! — с преувеличенным ужасом Райвен театрально откинулся на спинку дивана. — Вот теперь я точно пойду с вами. Чтобы этого «милого» случайно не настигла моя нога под рёбра! — Райвен… — протянула она, но он уже поднял руки в примиряющем жесте: — Ладно-ладно. Всё, сдаюсь. Веду себя хорошо. Клянусь. — он усмехнулся и добавил, повернувшись к Декстеру: — Я буду следить за ней, как за младшей сестрой. Только… без опекунской строгости. Обещаю. Декстер долго не отвечал. Его взгляд переходил с Дебрии на Райвена, затем снова на дочь. Он будто пытался взвесить что-то, что невозможно было выразить словами. И наконец, тяжело выдохнув, коротко кивнул. — Один час, — сказал он, холодно. — И ты пишешь мне каждые пятнадцать минут. Только по парку. Без отклонений. — Есть, сэр! — Райвен вытянулся в шуточном военном поклоне, чем окончательно добил серьёзность момента. Дебрия, впервые за долгие дни, слабо улыбнулась. Настоящая улыбка. Теплая. Живая. В уголках её глаз блеснуло то, что раньше называлось обычной радостью.