Глава 25.

***

      Октябрь в тот год выдался на удивление тихим — без обычных ветров и затяжных дождей, будто сама природа затаила дыхание.       По утрам на траву ложилась изморозь. Она искрилась в первых лучах солнца, и весь двор превращался в алмазную россыпь — холодную, нетронутую, почти нереальную. К полудню иней таял, оставляя после себя капельки на паутине, которую неутомимо плели пауки между кустами шиповника. Их сети висели в воздухе, как кружево, сотканное из света и воды.       В лесу за домом пахло грибами и сырой землёй. Мхи разрослись по кочкам — изумрудные, бархатные, они держали в себе тепло ушедшего сентября. Под ногами хрустели жёлуди, и если прислушаться, можно было уловить, как где-то в глубине деловито стучит дятел — плотник, который не знает выходных.       Тучи в этом октябре были редкими гостями. Небо чаще стояло чистое, высокое, с оттенком выцветшего льна, и в его прозрачности было что-то щемящее — предчувствие зимы, которая уже дышала где-то за горизонтом, но пока не смела подойти ближе.       Ариадна, которой исполнилось два года, собирала листья во дворе. Она делала это с важностью маленького учёного — наклонялась, поднимала, вертела в руках, прикладывала к носу. Каждый лист пах по-своему: кленовый — сладко и чуть приторно, дубовый — горьковато-терпко, а с берёзы они падали почти прозрачными, бледно-золотыми, и от них совсем не пахло — только светом. — Маме, — говорила Ариадна, складывая найденное в подол платья, которое Миппи заколдовала, чтобы не пачкалось. — Это маме. И это. И это.       Драко сидел на ступеньках крыльца, наблюдая за дочерью. Он уже перестал предлагать помощь — знал, что Ариадна отвергнет. Девочка собирала подарки для мамы сама, и в этом упрямстве, в этом тихом, настойчивом труде было что-то от Лили — такой же сосредоточенный взгляд, такой же наклон головы.       В доме, у окна спальни, стояла я — впервые за долгое время не в постели. Я смотрела, как дочь возится в листве, как ветер путает её светлые волосы, как солнце золотит щёки. В одной руке я держала кружку с остывшим чаем, в другой — найденную вчера фотографию: Ариадна в первый месяц, крошечная, сморщенная, с кулачками у лица.       Тогда я ещё верила, что магия вернётся. Тогда ещё не знала, что потеря может длиться годами.       Ариадна подняла голову и увидела меня в окне. Заулыбалась — широко, по-детски беззаботно, и подняла вверх охапку листьев, будто показывала сокровище. — Мама! Смотри!       Я улыбнулась в ответ — через силу, но искренне. Поднесла ладонь к стеклу.       Ариадна прижала свою ладошку к стеклу с другой стороны — маленькую, испачканную землёй, с прилипшим жёлтым листом.       Между нами была стена. И полтора метра воздуха. И два года молчаливой, тяжёлой тоски.       Но в этот осенний день, под высоким октябрьским небом, это не имело значения.       За окном кружились листья. Последние. Самые красивые.       Затем я перестала выходить из спальни. Не сразу. Сначала пропускала завтрак — Драко приносил еду в комнату. Потом перестала спускаться к обеду. Потом — к ужину.       Ариадна заходила ко мне несколько раз в день. Садилась на кровать, прижималась к моему боку, рассказывала про свои игры, про эльфа Миппи, про то, как дедушка Северус показывал ей, как растёт зелье в прозрачном котле. — Мама, ты слушаешь? — Слушаю, маленькая. — Ты не смотришь на меня.       Я поворачивала голову. Глаза были пустые — как два серых озера, в которых отражалось небо, но не было жизни. — Смотрю, - говорила я, - Просто устала. — Ты всегда устала. — Да, - я закрывала глаза, - Всегда.       Ариадна научилась не плакать, когда я засыпала посреди разговора. Она просто укрывала меня одеялом — неуклюже, натягивая до подбородка, — и уходила искать папу.       Драко в такие вечера подолгу сидел в кабинете, уставившись в одну точку. Он перерыл всю магическую литературу. Консультировался с лучшими целителями. Платил огромные деньги за консультации с отшельниками, которые якобы знали способы вернуть утраченную магию.       Всё бесполезно. — Она умирает, - сказал он папе однажды ночью, когда они оба не спали, - Не телом. Душой.       Папа молчал. Его лицо было непроницаемым. — Я знаю, - ответил он наконец, - Вопрос в том, хочет ли она жить. — Она хочет. Ради Ариадны. — Этого недостаточно.       Драко закрыл лицо руками. — Что мне делать? — Будь рядом, - сказал папа, - Даже когда она отталкивает. Даже когда не встаёт. Даже когда кажется, что ничего не меняется. Будь рядом.       

***

      Кажется, прошел ещё год. Время летело настолько неощутимо, что даже противно. Ариадна, не дождавшись меня, пошла за мной сама. Открыла дверь. Я лежала на кровати — не спала, но и не смотрела в потолок. Я смотрела в стену. — Мама, - сказала Ариадна, забираясь на кровать, - Я хочу тебе кое-что показать.       Я не нашла сил ответить. — Смотри, - девочка вытянула руку. Сосредоточилась — так смешно, нахмурив бровки, высунув кончик языка.       На её ладони загорелся маленький огонёк. Не заклинание. Не чары. Просто — искра. Чистая, золотистая, трепещущая, как крыло бабочки.       Я села. — Ариадна... — Я умею, - девочка улыбнулась, сияя, - Я давно умею. Но хотела показать тебе первой. Когда ты поправишься.       Огонёк погас. Ариадна устало выдохнула — магия отняла у неё силы.       Я смотрела на дочь. На девочку, которая родилась, когда магия матери умерла. Которая росла, видя перед собой только пустоту. Которая ждала — терпеливо, по-взрослому — три года. Которая всё это время хранила свой первый огонёк для меня. — Ты... - я не могла говорить. Горло сдавило, - Ты специально не колдовала при мне? — Ты грустила, когда видела магию, - просто ответила Ариадна, - Я не хотела, чтобы ты грустила.       Я разрыдалась — в голос, навзрыд, как не плакала даже в больнице. Не от боли. От любви. Такой огромной, что она выжигала всё внутри и заполняла пустоту собой. Ариадна испугалась. Полезла обнимать, гладить по голове, целовать в мокрые щёки. — Не плачь, мама, - бормотала она, - Я больше не буду. Я спрячу огонёк, если он тебе не нравится. Только не плачь. — Нравится, - выдохнула я, прижимая дочь к груди, - Очень нравится. Ты — моё чудо. Моё единственное чудо.       Я держала Ариадну и чувствовала, как внутри, в том месте, где три года была только пустота, что-то шевельнулось.       Не магия.       Надежда.       Слабая, крошечная, как тот огонёк на ладони трёхлетней девочки.       Но — живая.

***

      Ариадна проснулась раньше обычного. Солнце только начинало золотить шторы в её комнате — розовой, с летящими снитчами на обоях, которые папа наколдовал прошлым Рождеством. Девочка села в кроватке, растрепанная, сжимая в кулачке ухо плюшевого дракона — подарок бабушки Нарциссы. — Мама! - позвала она звонко, как умеют только трёхлетние.       Тишина.       Ариадна нахмурилась. Обычно мама приходила сама, ещё до того, как она успевала позвать. Мама всегда знала. Она говорила, что чувствует, когда дочка просыпается — «магия материнства», называла она это.       Но теперь мама не чувствовала.              Девочка слезла с кровати сама — неуклюже, шлёпнувшись мягким подгузником на ковёр, но не заплакала. Она была Малфой. Малфои не плачут по пустякам. — Мама! - громче, на грани каприза.       Дверь открылась. Но это была не мама. — Доброе утро, маленькая мисс, - Миппи возникла с подносом, на котором парила каша с ягодами и маленькая чашка тёплого молока, - Папа просил Миппи позаботиться о мисс Ариадне сегодня. — Где мама? - Ариадна надула губы, отодвигая поднос. Она уже умела протестовать — очень выразительно, глядя исподлобья точь-в-точь как Драко.       Миппи замялась. Её большие глаза моргнули три раза подряд. — Мама... отдыхает, - эльфийка подобрала слово осторожно, - Маме нужно много отдыхать. Мисс Ариадна будет хорошей девочкой и поест кашу?       Но Ариадна уже выскользнула в коридор — босиком, в пижаме с единорогами, с драконом под мышкой. Она знала, где мамина комната. Туда, где пахло мамой — цветами и чем-то сладким, что не умели колдовать даже лучшие волшебники.       Дверь была приоткрыта. Девочка заглянула внутрь.       Мама лежала в кровати, отвернувшись к стене. Волосы разметались по подушке тусклыми прядями — без обычного блеска, без того, как они сами укладывались волнами, когда мама была... когда мама была мамой. Сейчас она была похожа на спящую принцессу из книжки, которую папа читал на ночь. Только принцессы всегда просыпались от поцелуя. — Мама, - прошептала Ариадна, подходя ближе. Дракон повис у неё в руке, волоча хвост по полу, - Мама, вставай.       Я не пошевелилась.       Девочка потянулась и коснулась маминой руки. Кожа была тёплой, но какой-то... неживой. Будто мама забыла внутри себя огонёк. — Я принесла тебе завтрак, - соврала Ариадна, потому что в три года она уже умела говорить то, что хотят услышать взрослые, - Там каша. Вкусная.       Я медленно повернула голову. Глаза были красные, опухшие, как будто я плакала долго и без остановки. Но сейчас они были сухими — просто пустыми. Как окна заброшенного дома. — Ари, - голос звучал странно. Не пел, как обычно. Был плоским, как доска, - Иди к папе, хорошо? — А ты пойдёшь? - девочка забралась на кровать, устроилась рядом, прижалась к маминому боку, - Мы можем вместе позавтракать. Я подую на кашу, чтобы она не обжигала. Как ты меня учила. — Ариадна, я сказала — иди, - В голосе появилась резкость, которой девочка никогда раньше не слышала. Это было похоже на то, как если бы любимая мягкая игрушка вдруг укусила.       Ариадна замерла. Её нижняя губа задрожала. — Ты меня больше не любишь? — спросила она тихо-тихо, глядя прямо в мои глаза. В три года она уже умела задавать самые страшные вопросы — потому что ещё не знала, что они страшные.       Я закрыла глаза. Лицо исказилось, будто от боли. Или от стыда. — Люблю, - выдохнула я, - Очень. Но сейчас я не могу. Понимаешь? Не могу.       Ариадна не понимала. Но она кивнула, слезла с кровати и пошла к двери. На пороге обернулась. Дракон волочился за ней по полу, как маленькое чучело. — Я приду позже, — сказала девочка. — Когда ты сможешь.       И ушла, тихо притворив дверь. Я снова заплакала — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.       Драко нашёл дочь в библиотеке. Она сидела под старым дубовым столом, где обычно пряталась во время игры в прятки, и разговаривала с драконом. — ...и мама грустная, — бормотала Ариадна, перебирая пальцами игрушечное крыло. — Очень грустная. Я хочу сделать ей сюрприз, но не знаю какой.       Драко опустился на колени, заглянул под стол. — Можно я посижу с вами? — спросил он тихо.       Ариадна кивнула, потеснилась. Отец втиснулся под стол — длинноногий, неловкий, совсем не похожий на папу, который обычно решал всё с одного взмаха палочки. Сейчас он был просто большим и тёплым. — Почему мама не колдует? - спросила Ариадна. — Мама... заболела. Не простудой, а по-другому. Ей нужно время, - Драко сглотнул неприятный ком в горле. — А когда она поправится? — Я не знаю, маленькая, - Драко погладил её по волосам — таким же светлым, как у него, но сильно вьющимися, как у Лили, - Но я сделаю всё, чтобы она поправилась.       Ариадна подумала. — Может, ей нужен цветок? - спросила она, - Когда я болела, ты приносил мне цветы. Белые. Они пахли хорошо. — Это была мама, - Драко улыбнулся — грустно, уголками губ, - Мама приносила тебе цветы. Я просто их колдовал. — А ты поколдуй маме. Она обрадуется.       Драко посмотрел на свою палочку. Потом на дверь, за которой была спальня — и Лили, которая при виде магии начинала дрожать или, что хуже, стекленеть взглядом. — Не сейчас, — сказал он. — Цветам нужно правильное время.       Ариадна вздохнула, как маленький уставший взрослый. — Взрослые такие странные, — сказала она дракону. Дракон не возразил.       Вечером приехала без предупреждения Нарцисса Малфой. Она всегда так делала — появлялась в их доме с корзиной зелий, вязаными пинетками (хотя Ариадна уже выросла из них три размера назад) и непоколебимым спокойствием аристократки, которую ничем не удивить.       Но Ариадна удивила.              Девочка встретила бабушку в холле — одна, без Миппи, без папы. Стояла посреди уютной тихой гостиной, сжимая дракона, и смотрела серьёзно. — Бабушка, - сказала она, - Ты умеешь лечить мам?       Нарцисса поставила корзину на пол. Опустилась на корточки перед внучкой, поправила съехавшую пижаму. — Что значит «лечить мам», дорогая? — У мамы сломалось что-то внутри, - Ариадна коснулась рукой своей груди, - Здесь. Папа говорит, ей нужно время, но время идёт, а мама всё плачет.       Нарцисса на секунду прикрыла глаза. Её идеальная причёска не дрогнула, но в уголках губ появилась складка — та самая, которую Ариадна видела, когда бабушка узнала, что папа болел или её единственная внучка. — Иногда, - Нарцисса подбирала слова осторожно, как хрупкие фарфоровые чашки, - Мамы теряют что-то очень важное. Не игрушку, а часть себя. И им нужно время, чтобы научиться жить без этого. — А если они не научатся? — Тогда мы помогаем, - Нарцисса взяла внучку за руку, - Не магией. Просто... присутствием. — Я присутствую, - серьёзно сказала Ариадна, - Но мама всё равно грустная. Значит, я плохо присутствую.       Нарцисса покачала головой — мягко, впервые позволяя себе показать эмоцию при ребёнке. — Ты присутствуешь лучше всех, Ариадна. Просто мамина боль очень большая. Она не видит, как ты стараешься. Но однажды увидит. — Обещаешь?       Нарцисса помолчала. Потом кивнула. — Обещаю.       Я лежала в соседней комнате, не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и считала дыхание. Вдох. Выдох. Я ещё жива. Но зачем?       Дверь скрипнула.       Маленькая тень скользнула в комнату, бесшумно, как умеют только дети и домовые эльфы. Ариадна забралась на кровать, подползла ко мне, уткнулась носом в моё плечо. — Ари, уже поздно, - безжизненно сказала я, - Иди спать. — Я боюсь, — прошептала девочка. Это была неправда. Она ничего не боялась — ни темноты, ни пауков, ни даже гоблинов в подвале, о которых рассказывал дядя Тео. Но я не знала, что это неправда.       Я вздохнула. Не пошевелилась. — Чего ты боишься? — Что ты уйдёшь, — Ариадна прижалась сильнее. — Не в другую комнату. Совсем. Что ты уйдёшь внутрь себя и не вернёшься.       В темноте было слышно, как я сглатываю. — Я не уйду. — Обещаешь?       Я молчала долго. Так долго, что Ариадна уже решила — ответа не будет. Но потом моя рука медленно, тяжело, будто поднимала камень, легла на её спину. Не обняла — просто легла. Тёплая. Живая. — Обещаю, — прошептала я. Впервые за много дней в голосе появилось что-то, кроме пустоты. Не радость. Не надежда. Просто... обещание. Ариадна закрыла глаза. — Это уже что-то, — сказала она тихо. И уснула.       Я лежала без сна, чувствуя маленькое тельце дочери, прижавшееся ко мне, и впервые за долгое время мне захотелось не исчезнуть — а проснуться.       Не завтра. Не сразу. Но когда-нибудь.       Ради этого маленького человека, который верил в меня даже тогда, когда я сама перестала.

***

      В то же время, в подвалах Мэнора что-то происходило. То, во что пытались втянуть Драко несколько лет назад его безумная тетка и отец. Но благодаря удачному стечению обстоятельств, а именно беременности Лили, Драко смог избежать этого.              Ритуал. Древний, тёмный, вычеркнутый из всех книг, которые хранились в библиотеке Мэнора — и не потому, что книги были утеряны. Их сожгли собственноручно три поколения Малфоев назад, передавая друг другу устное предостережение: «Никогда. Даже ради спасения рода».       Но Беллатриса Лестрейндж не признавала предостережений.       Она стояла в центре подвального зала — того самого, где когда-то собирались Пожиратели Смерти. Теперь здесь не было ни столов, ни кресел, только пол, выложенный чёрным камнем, и стены, испещрённые рунами, которые пульсировали слабым алым светом. В воздухе пахло кровью, старой магией и чем-то ещё — кислым, едким, чем-то, что остаётся после неправильно проведённых обрядов. — Очередная неудача, — голос Люциуса Малфоя прозвучал тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось эхом, множилось, наслаивалось. Он стоял у дальней стены, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени — ритуалы отнимали силы даже у тех, кто их не проводил, а только присутствовал. — Неудача? - Беллатриса резко обернулась. Её платье было испачкано чем-то тёмным, волосы растрепались, но глаза горели — тем лихорадочным огнём, который Люциус научился распознавать много лет назад. Это был огонь одержимости, - Это не неудача, Люциус. Это проверка. Мы отсеиваем слабых. — Слабых? - Люциус усмехнулся, кивнув на груду тряпья в углу. Только приглядевшись, можно было понять, что это не тряпьё — остатки одежды. Человеческой, - Ты называешь «слабыми» семнадцать человек, Беллатриса? Их магия не подошла. Их кровь не подошла. Их жизнь не подошла. Они мертвы. — Они были никем! - Беллатриса шагнула к нему, и её голос взметнулся до визга, - Сквибы, полукровки, предатели крови! Их смерть ничего не стоит! Мы ищем источник, Люциус. Источник чистой магии. Той, что была у древних родов до того, как их кровь смешалась с грязью. — Источник, которого не существует, - тихо сказал Люциус. — Существует! - Беллатриса подлетела к огромному пергаменту, висевшему на стене — фамильное древо рода Блэк и Малфоев, переплетённое ветвями браков и смерти. Она провела пальцем по сплетению имён, задержалась на одной из ветвей, - Сила не исчезает, Люциус. Она перетекает. Из одних сосудов в другие. Мы просто искали не в тех местах.       Люциус подошёл ближе. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, - Беллатриса провела пальцем по линии, идущей от Драко в пустоту, - Что мы смотрели на взрослых. На тех, чья магия уже сформировалась. А что, если источник — это не тот, кто прожил жизнь, а тот, кто только начинает? Драко уже давно не ребёнок. Его магия устоялась, стала обычной. Но у него может быть продолжение. Ветвь, о которой мы не знаем.       Люциус нахмурился. — Ты говоришь загадками, Беллатриса. Говори прямо. — Прямо? - она усмехнулась, и в её глазах вспыхнуло что-то болезненное, голодное, - Прямо, Люциус, будет так: Драко сбежал от нас. Живет с этой... девушкой. Спрятался в своём новом доме, окружил себя защитой. Мы не знаем, что у него там происходит. Не знаем, есть ли дети. Не знаем, что да как.       Она ткнула пальцем в древо, в то место, где ветка Драко обрывалась — не потому, что у него не было продолжения, а потому, что они ничего об этом продолжении не знали. — Это наша слабость, Люциус. Мы позволили ему уйти. Мы не следили. А ведь именно там, в этой неизвестности, может быть ответ.       Люциус молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри что-то дрогнуло. Он думал о Нарциссе — о том, как она иногда уходила в свою комнату и возвращалась с красными глазами. О том, что она наверняка знала больше, чем говорила. О том, что между ней и Драко существовала связь, которую он, Люциус, уже не контролировал. — Ты предлагаешь... — начал он. — Я предлагаю найти, - перебила Беллатриса, - Узнать. Выяснить, есть ли у Драко наследник. И если есть — забрать. Ребёнок чистокровного мага и женщины, в которой, возможно, текла древняя кровь — это идеальный сосуд. Чистый. Незапятнанный. Идеальный источник для ритуала. — Ты не знаешь, есть ли ребёнок, - возразил Люциус, - Ты не знаешь даже, жива ли она. — Тогда узнаем, - Беллатриса щёлкнула пальцами, и на стене проявилась карта — мерцающая, неполная, но всё ещё работающая, - У нас есть способы. Слежка. Захват. Допрос. Кто-то из их окружения обязательно заговорит. И тогда, Люциус... тогда мы получим то, что искали всё это время.       Она повернулась к нему, и в её глазах горел тот самый огонь — безумный, неутолимый, жаждущий. — Найди мне этого ребёнка, Люциус. И его мать. Где бы они ни были. Живые или мёртвые — их кровь всё равно нам пригодится.       Люциус смотрел на карту, на пульсирующие точки, которые обозначали известные им магические дома. Там, где находился дом Драко, было пустое место — защита скрывала его от посторонних глаз.       Но Беллатриса была права. Никакая защита не вечна. — Я распоряжусь, — сказал он тихо. — Начнём со слежки. Узнаем, что скрывает мой сын.       В подвалах Мэнора руны на стенах вспыхнули алым — в предвкушении.