Глава 24.

***

      Время бежало. Мой день был похож на день сурка: с утра покормить, поговорить с дочкой, переодеть её, уложить спать. И такой порядок по пять раз в день. Или около того. Так прошло уже около двух недель. В одну очередную беспокойную ночь Миппи принесла её в три часа — девочка проснулась голодной и требовала еды тем особенным плачем, который невозможно спутать ни с чем. Я уже не спала. Итак почти не спала с момента возвращения — каждая минута тишины была хуже любого крика. — Давай сюда, - сказала я, протягивая руки.       Ариадна оказалась у груди. Я помнила, как в больнице у меня получалось — медсёстры помогали, Драко поддерживал, молоко приходило. Но сейчас, дома, в тишине, всё внезапно пошло не так.       Девочка захватила сосок, но сосала как-то неправильно — вяло, неритмично, быстро выпускала и снова хватала, начиная плакать от голода и раздражения. — Давай ещё раз, - прошептала я, пытаясь приложить дочь заново, - Ну же, маленькая...       Ариадна заплакала громче. — Тише-тише, - я покачивала её, меняла позу, пробовала другую грудь. Ничего. Девочка извивалась, краснела, сжимала кулачки и кричала — тем отчаянным младенческим криком, который заставляет сердце матери разрываться на части. — Почему ты не ешь? - голос задрожал, - Пожалуйста. Я знаю, что я бесполезная, но это я хотя бы могу... это же просто... кормить может любая... Я же буквально каждый день это делала.       Я посмотрела вниз, на свою грудь, на неуклюже прижатого ребёнка, и меня захлестнуло. Не просто отчаяние — унижение. Я теперь не могла сделать даже этого. Самого природного, самого простого, того, что умела каждая крестьянка в средневековье. А я, студентка выпускного курса Хогвартса, дочь Северуса Снейпа - не могла накормить собственную дочь. — В чём дело? - голос Драко раздался из двери. Он стоял в пижаме, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами — и с палочкой в руке, по привычке. — Не бери палочку, - резко сказала я, - Не надо магии. Сделаем по-маггловски. — Я просто хотел проверить температуру в комнате... — Скажи это словами, Драко! - я уже хотела замолчать, но крик вырвался сам, - Скажи: «Лили, в комнате прохладно, давай укроем Ариадну». Без заклинаний. Как обычные люди. Как магглы.       Драко опустил палочку. Помолчал. Подошёл ближе, сел на край кровати. — В комнате прохладно, - сказал он ровно, - Давай укроем Ариадну. И... можно я подержу её? Пока ты... пока ты отдохнёшь? — Я не хочу отдыхать. Я хочу накормить своего ребёнка!       Ариадна зашлась в плаче — на одной высокой ноте, той, от которой закладывает уши. Я смотрела на неё, и с каждой секундой что-то во мне умирало. — Забери, - прошептала я, руки начинали опускаться. Я боялась, что уроню малышку. — Что? — Забери её, Драко. Пожалуйста. Я не могу.       Он осторожно взял дочь на руки. Ариадна продолжала плакать, но тише — будто почувствовала, что папа не паникует. Драко покачивал её, что-то шептал на ухо, и девочка постепенно успокаивалась. Я смотрела на них — отца, который умел всё, и дочь, которая принимала его помощь. А меня, мать, ребёнок отвергал. Или я сама отвергала себя — уже не понимала. — Миппи согреет молоко из бутылочки, - тихо сказал Драко, - Ничего страшного. Многие так делают. — Я хотела кормить сама, - я отвернулась к стене, - Я хотя бы это хотела делать правильно. — Ты делаешь всё правильно. — Не утешай меня, - мой голос был плоским, мёртвым, - Я не могу колдовать. Не могу накормить. Не могу защитить. Зачем я здесь, Драко? Зачем я вообще проснулась?       Тишина стала тяжёлой, как свинцовое одеяло. Драко молчал долго. Потом передал Ариадну Миппи, которая бесшумно возникла в дверях с бутылочкой. Эльфийка унесла девочку кормить в детскую, которую мы вместе с Драко приготовили для неё. Пока что Ари спала с нами, но потом у нее будет своя комната.       Я снова опустилась на кровать, легла спиной к Драко. Он лег рядом, обнял со спины — не спрашивая разрешения. Я была напряжена, как струна, но не отодвинулась. — Ты здесь, потому что я люблю тебя, - сказал он мне в затылок, - Потому что Ариадна любит тебя. Потому что без тебя этот дом — просто камни. Ты нужна. Не за магию. Не за умение кормить. Просто за то, что ты — это ты. — А если я больше не знаю, кто это — «я»? — Тогда мы найдём это вместе.       Я не ответила. Но через несколько минут дыхание выровнялось — не потому, что стало легче, а потому что организм сдался, требуя сна. Драко лежал рядом, не смыкая глаз, и смотрел в потолок.       Он не знал, как помочь. Но он знал, что не отступит. Сцена от лица Драко:       Было четыре утра. Ариадна наконец уснула после бутылочки — Миппи укачала её и положила в кроватку. Лили спала тяжёлым, беспокойным сном, в котором она снова теряла магию, снова рожала, снова просыпалась в пустоте.       Драко зашёл в ванную. Закрыл дверь. Включил воду — на максимум, чтобы заглушить звуки.       И рухнул.       Не на колени — внутрь себя. Он прислонился спиной к холодной плитке, сполз по ней вниз и закрыл лицо руками. Палочка выпала из кармана пижамы, покатилась по полу, остановилась у слива.       Он не поднял её.       Сначала просто сидел, глядя в одну точку. Потом плечи начали дрожать. Потом из горла вырвался звук — не плач, нет, Малфои не плачут. Это был хрип. Тяжёлый, рваный, как будто внутри что-то разрывалось. — Что мне делать? - прошептал он в пустоту, - Мерлин, что мне делать?       Он ударил кулаком по плитке — не больно, просто от бессилия. Горячая вода лилась на него, пропитывала пижаму, но он не чувствовал ни холода, ни тепла.       Всё, что он умел — это защищать. Сражаться. Исправлять ошибки. Но как исправить то, что нельзя починить заклинанием? Как защитить любимую от неё самой?       Он вспомнил её глаза сегодня. Пустые. Стеклянные. Те глаза, в которых раньше горел огонь — тот самый, из-за которого он влюбился. Огонь погас. — Я не справляюсь, — признался он стенам. — Я делаю вид, что сильный. Но я боюсь. Я боюсь, что однажды она не проснётся. Не физически — внутри.       Драко сжал голову руками, вцепился в волосы. — Мама, - позвал он тихо, как маленький мальчик, - Мама, что мне делать?       Нарцисса не слышала. Но если бы слышала — она бы сказала: «Быть рядом. Просто быть рядом. Даже когда больно. Даже когда кажется, что ты бесполезен».       Вода текла. Пар запотевал зеркала.       Драко не знал, сколько просидел так — минуту или час. Но когда он наконец поднялся, выключил воду и посмотрел на себя в запотевшее зеркало, он увидел не победителя, не главу древнего рода, не отца.       Он увидел человека, который любил. И которого эта любовь разрывала на части.       Он вытер лицо полотенцем. Надел сухую пижаму — магией, потому что не было сил делать это руками. Вышел в спальню.       Лили спала, свернувшись калачиком, на щеке — высохший след от слезы.       Драко лёг рядом. Осторожно, чтобы не разбудить, прижался к её спине. Положил руку на её живот — туда, где совсем недавно росла Ариадна. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту. — Пожалуйста, не исчезай. Пожалуйста, вернись.       Лили не ответила. Но во сне её рука накрыла его ладонь.       Это было не много. Но достаточно, чтобы Драко не сошёл с ума.

***

             Рождество и Новогодние праздники пролетели незаметно. Ариадна научилась сидеть. Я поставила её на ковёр, обложила подушками, и девочка сидела — серьёзная, сосредоточенная, сжимая в руках погремушку, которую Драко купил в Косом переулке. — Ма, — сказала Ариадна.       Я замерла. — Что? — Ма-ма, — повторила девочка, глядя прямо на меня.       Слеза скатилась по моей щеке. Ариадна нахмурилась — она не понимала слёз, но протянула ручонку и коснулась моей щеки. Маленькие пальцы были липкими от слюней и тёплыми. — Я здесь, - всхлипнула Лили, - Я здесь, малышка.       В тот день я встала с кровати в десять утра. Не в полдень, как в последние недели. В десять.       Драко не сказал ничего, но когда я спустилась на кухню, он просто пододвинул стул и налил чай.

***

             Июль стоял в самом разгаре — знойный, медленный, какой бывает только в глубине лета, когда время будто застывает в полудреме. За окнами дома на холме трава выгорела до золотистого. Воздух дрожал над землёй, и в этом мареве всё казалось чуть размытым — будто мир на секунду забыл, что должен быть чётким.       К вечеру жара спадала, и тогда открывалось самое главное: небо. Бесконечное, высокое, оно наливалось густой синевой, в которой первые звёзды проступали как крошечные уколы света. Ласточки чертили над полем стремительные дуги — последние перед тем, как уйти на покой.       В такие часы дом пах разнотравьем и нагретой древесиной. С западной стороны, где стена увивала дикий виноград, листья отбрасывали на кирпич причудливые тени, и если долго смотреть, можно было разглядеть в них очертания зверей и птиц.       В свои девять месяцев Ариадна поползла. Мир расширился до размеров всего дома — и девочка исследовала его с упорством маленького археолога. Она забиралась под столы, вытаскивала книги с нижних полок, пыталась поймать хвост кота, который иногда приходил во двор.       Я следила за ней — с дивана. Всё чаще лежала. Не спала — просто лежала, глядя в потолок, слушая, как дочь возится рядом. — Вставай, - сказал папа однажды, застав меня в гостиной. Ариадна сидела в двух метрах, пытаясь засунуть в рот кубик, - Она тебя ждёт. — Я устала, - ответила ему так, будто говорила это все время. Будто это настолько очевидно, что спрашивая меня об этом, лишь тратило мои силы напрасно. — Ты не устала. Ты сдалась.       Я посмотрела на него — с вызовом, с болью. — А ты не сдавался? Когда я в кому впала например?       Папа побелел. Помолчал так долго, что Ариадна забеспокоилась и заплакала. Я встала — автоматом, как кукла, которую дёрнули за ниточку. Подошла к дочери, взяла на руки. — Извини, - сказала я отцу через плечо, - Я не должна была. — Нет, - ответил он тихо, - Не должна была. Но ты права. Я сдавался. И это было ошибкой.       Он развернулся и ушёл. Я прижала Ариадну к груди. Девочка успокоилась, положила голову на моё плечо, повисла доверчивым комочком. — Не сдамся, - прошептала я, - Ради тебя — не сдамся.       На следующий день я снова лежала до полудня.

***

      Сентябрь пришёл неожиданно — как гость, который обещал заглянуть на минуту, а остался навсегда.       Ночью прошёл первый холодный дождь. К утру тучи рассеялись, но воздух уже не вернул прежнюю летнюю мягкость — он сделался прозрачным, хрустальным, с лёгкой горчинкой увядающих листьев. Дубы у дома начали золотиться с макушек, будто кто-то невидимый окунул их в краску и теперь ждал, пока она потечёт вниз.       На паутине между ветками повисли капли — каждая как маленькая линза, в которую можно разглядеть перевёрнутый мир. Солнце уже не жгло, а только грело — бережно, ласково, будто извиняясь за летний зной.       Дом в это время суток — ранним утром, когда все ещё спали — пах яблоками и чем-то дымным, дальним, будто где-то за лесом жгли прошлогоднюю листву. Солнце поднималось медленно, и первые его лучи ложились на пол длинными золотыми полосами — теми самыми, по которым Ариадна вскоре сделает свои первые шаги. За окном кружился первый жёлтый лист. Осень только начиналась.       Ариадна пошла. Первые шаги — неуклюжие, с размахиванием руками, с падениями каждый метр. Драко снимал это на зачарованную камеру, хотя я и просила его не тратить магию на такие глупости. — Это не глупости, - возразил он, - Это наша дочь. — Я тоже хотела бы снимать, - сказала я, - По-маггловски. Но у нас нет камеры. — Купим. — А зачем? - я горько усмехнулась, - Чтобы я смотрела на то, как все вокруг колдуют, а я нет?       Драко не ответил. Он купил камеру — обычную, маггловскую, на батарейках. Положил на тумбочку рядом с моей кроватью. Я не притрагивалась к ней месяц. Потом взяла. Сфотографировала Ариадну — первый раз. Девочка сидела в ванне, вся в мыльной пене, с ушами зайчика из шампуня, который сделал Драко.       Фотография получилась недвижимой — обычный снимок, без магии. Ариадна не махала рукой, не улыбалась снова и снова. Она просто была — застывшая, настоящая, живая.       Я повесила фото на холодильник. Маггловским магнитом.       Папа, увидев, ничего не сказал. Но вечером на холодильнике появилась ещё одна фотография — я с Ариадной на руках, сделанная той же камерой. На ней я улыбалась. По-настоящему.

***

      Март в этом году выдался капризным — то плакал мелким дождём, то вдруг улыбался таким ярким солнцем, что снег сходил на глазах, обнажая чёрную, влажную землю. Но к концу месяца весна взяла своё. Ариадне исполнилось полтора года, и вместе с ней росло всё вокруг.       С крыш свесились ледяные сосульки — длинные, прозрачные, они звенели на ветру, роняя в лужи хрустальные осколки. По утрам эти лужи ещё затягивала тонкая корочка льда, но к полудню от неё не оставалось и следа — только тёплый пар поднимался над почерневшей землёй.       Сад у дома на холме просыпался медленно, с неохотой, но уже можно было разглядеть первые робкие почки на ветках — набухшие, липкие, пахнущие чем-то горьким и свежим. Под старым дубом, там, где снег сошёл раньше всего, проклюнулись подснежники — белые головки на тонких стебельках, такие хрупкие, что дух захватывало.       Небо в марте — отдельная история. Оно уже не было зимним, тяжёлым, свинцовым. Оно сделалось высоким, бледно-голубым, с быстрыми облаками, которые бежали куда-то на восток, гонимые ветром. Этот ветер — ещё холодный, но уже не злой — приносил запахи оттепели: прелой листвы, сырой коры и чего-то далёкого, почти забытого, от чего щемило в груди.       Птицы вернулись. Сначала робко, поодиночке, пробуя голоса после долгого молчания. А потом — разом, заполнив утро таким щебетом, что даже дом, казалось, вздрагивал и просыпался с улыбкой.       Ариадна вышла на крыльцо босиком — сбежала от Миппи, пока та возилась с обедом. Девочка стояла на тёплых досках, сжимая в кулачке прошлогоднюю шишку, и смотрела на большую лужу посреди двора. В луже отражалось небо — и собственное лицо Ариадны, серьёзное, с прищуром, как у человека, который решает важный вопрос.       Она шагнула в воду. Холодно! Но не заплакала. Сделала ещё шаг — по колено в ледяной воде, глядя, как расходятся круги, унося в сторону облака и солнце.       Драко нашёл её через минуту — мокрую, счастливую, с шишкой, которую она торжественно вручила ему как сокровище. — Мама? — спросила Ариадна, показывая пальцем на дом. — Мама спит, — ответил Драко, подхватывая дочь на руки.       Ариадна вздохнула — по-взрослому, глубоко. Потом показала пальцем на небо. — Там? — спросила она. — Что — там? — Мама там. Спит там. Высоко.       Драко прижал её к себе крепче. — Нет, маленькая. Мама в доме. Мы пойдём к ней. Попозже.       Ариадна кивнула, уткнулась носом в отцовское плечо и замолчала. Над ними бежали облака, внизу под ногами хлюпала вода, а где-то в доме — за занавешенным окном спальни — я спала свой тяжёлый, бездонный сон, не слыша ни птиц, ни ветра, ни детского смеха.       Но весна всё равно наступала. Даже сквозь закрытые окна. Даже сквозь запертые двери.              Ариадна говорила. Не словами — предложениями. Короткими, рублеными, как команды. — Мама, вставай. — Мама, иди сюда. — Мама, смотри.       Я вставала. Иногда. Не всегда.       Девочка привыкла, что мама часто лежит. Что маму нельзя дёргать, когда у неё «болит голова». Что мама не колдует — в отличие от папы и дедушки Северуса. Что мама не умеет делать огонь из пальцев, как в рассказах папы. — Почему? - спросила Ариадна однажды, тыкая пальцем в мою палочку, которая лежала на комоде, - Твоя палочка грустная. — Она не грустная, - ответила я, - Она просто спит. — Разбуди. — Не могу. — Папа может. — Папа — волшебник. А я... - я запнулась, - Я сейчас не очень.       Ариадна нахмурилась — так же, как папа. Подошла, обняла меня за ноги. — Я тебя разбужу, - сказала она серьёзно, - Я поцелую, как принц.       И чмокнула меня в коленку. Я рассмеялась — первый раз за полгода. Смех вышел хриплым, неожиданным, почти чужим. — Ты мой принц, - сказала я, подхватывая дочь на руки, - Моя маленькая принцесса.       Драко, проходивший мимо, замер у двери. Слушал смех любимой и не мог пошевелиться — боялся спугнуть.