sugar man.

Ника.

На мне была кофта с изображением какой-то девчонки из аниме, что любит смотреть Влад, жгуче-черная, немного потрепанная временем, но тем более приятна телу. Сегодня только пятнадцатое апреля, а на улице уже двадцать градусов, яркое, слепящее глаза солнце и зелёные листья на тонких ветках деревьев. Сидя в своём рабочем закутке, опершись коленями о нижний выступающий поддон дивана, я растягивала кожу руки, плавно вводя иглу хэндпоука и оставляя черные чернильные дорожки. Кожа забивалась довольно плохо и пришлось увеличить количество повторов для того, чтобы татуировку было видно четко и точки находилось на максимально близком расстоянии друг к другу. Вырисовывая складки короткого платьица с ажурными листиками, я буквально чувствовала одним прикосновением, как клиенту уже немного поднадоело то сидеть, то лежать, лишь бы татуировка с изображением феи, чем-то отдаленно напоминавшей знаменитую Динь-Динь, вышла мечтой перфекциониста. — Какие мысли занимают тебя больше всего? — вновь сменив позу, Аня подключает разрядившийся айпад к зарядке и переводит все свое внимание на меня. Я сидела на кухне у ребят из Melon и наблюдала за тем, как Артем усердно пытался приготовить что-то более-менее съедобное. Он нацепил смешной фартук с дешевой картинкой полуголой девушки и чепчик, прикрывая свои мягкие белобрысые волосы. Одна из немногих вещей, ради которой всё-таки стоит уступить принципам и приехать в Melon, — это мурчащий от удовольствия Артем, когда зарываешься пальцами в его волосы и слегка почесываешь. — Мне кажется, что лучше дождаться пацанов, — говорит, продолжая помешивать овощную смесь, — Потому что вероятность того, что завтра я тебя не увижу, слишком высока. Поворачивает голову в мою сторону, и чуть припухлые его губы растягиваются в приятной полуулыбке, оттеняя грустные глаза. Я вижу, насколько сильно что-то сидит в нем и изо дня в день изнуряет, но он не будто бы боится поделиться этим со мной, будто от его слов зависит наша… дружба? — Расскажи мне, Артем, — буквально молю, хватаясь за его руку, как за последнюю надежду стать ближе друг другу, — Мне кажется, мы все больше и больше отдаляемся из-за того, что тебя гложет. Он сглатывает (четко вижу, как кадык переходит в более низкую позицию, будто бы в гортани действительно застряла часть запретного плода), уводит взгляд в сторону, но присаживается на соседний от меня стул. Наверное, впервые за полтора года общения наблюдаю такое поведение у Артема, в целом вижу его потерянным и каким-то убитым совсем не от усталости. Затем берет в свои ладони мои и, мягко поглаживая кожу большим пальцем, молча смотрит прямо в глаза. Этот стальной взгляд буквально пробирался в самые укромные уголки души, заставляя почувствовать себя нагой. Цвет их, серо-изменчивый, удивлял обилием оттенков, как переливающийся полярный снег, когда вдруг выглянуло долгожданное солнце. Эти глаза, казалось, скрывали его душу, словно не единично сменяющиеся маски, и лишь иногда сквозь них можно было заметить ее обнаженную, спешащую навстречу новым ощущениям. «Эти глаза могли быть мрачными, как хмурое свинцовое небо; могли метать искры, отливая стальным блеском обнаженного меча; могли становиться холодными, как полярные просторы, или теплыми и нежными»¹. — Пожалуй, мне действительно стоило раньше сказать тебе, что… Но речь обрывается, голос из низко-хриплого становится бархатно-веселым, и через стеклянную перегородку замечаю пришедшего со студии Влада. Внутри теплится чувство необходимости в объятиях этого человека и, сама не осознавая того, насколько резко я вырываю свои ладони из рук Артема, бегу навстречу парню. Он подхватывает за талию, бережно прижимает к себе и целует в ухо, прошептав что-то неразборчивое, но, уверена, дико неприличное. Я обнимаю его так крепко, насколько возможно, и забываю обо всем, что когда-либо меня окружало. — У меня в голове нередко возникает целый сумбур тривиальных мыслей, — провожу закругленную линию, замыкая кружево крыла, — Знаешь, иногда кажется, будто иду не по тому пути, будто все, что сейчас со мной настолько напускное, что однажды проснусь в реальности, где я все еще живу в Киеве, днем зарабытывая себе на жизнь стоя за стойкой в кофейне, а вечером — пряча закладки для молоденьких наркоманов, что уже никогда не слезут с этой херни. Конечно, больше я думала о жизни без Влада, но слишком сильно не хотела признаваться в первую очередь самой себе, что моя чертова жизнь зависит от какого-то человека. — Ты стоишь на стремнине. Кажется, что сейчас сделаешь шаг, упадешь и кроме смерти тебя ничто не настигнет, но ты шагаешь и на самом деле идешь дальше, — Аня оглядывает свою новенькую татуировку в зеркало и слабо проводит по намазанной кремом коже вокруг нее; уверена, ей нравится конечный результат, — Знаешь, то, к чему ты сейчас пришла, не просто так. Ущипни себя и пойми, что все тебя окружающее есть реальность. Перестань сомневаться в действительности. Я смотрю на эту девушку с миловидным личиком и уму непостижимо, что в ее возрасте в голове сидят именно такие мысли. Что она не ненавидит себя из-за недостаточно хорошей фигуры, количества денег в кармане, отметок в зачетке, очередного парня и избытка дофамина. Что она не ругает себя за лишний съеденный кусочек сладкой булочки и не записывает калории в заметки, носит короткие юбки, ездит одна в такси, красит губы в ярко-алый, а ногти в кричащие цвета, не режет себе руки и не убивается из-за недостаточно идеальной жизни. «Приезжай ко мне, пожалуйста. Нам нужно поговорить». Она бы точно сейчас не покрылась мириадой мурашек, ноги бы не свело и пульс бы не участился от одной лишь эсэмэски. Аня осознавала, что то, что ты извечно ищешь, всегда сидит внутри тебя.