Воспоминания и звуки скорой помощи.

Я так и думал. Я знал, что рано или поздно это случится. В воздухе образовался ком отчаяния, что постепенно душил комнату слезами, оттеняя блики по-тихому кричащих потолочных светильников отвратительными мазками безнадежности, разрезая пространство крепкими шрамами ошибок юности и невозможностью обернуть время вспять, покрывая это место, словно одеялом, жалкими попытками исправить непоправимое и брошенное самой жизнью. 1. Оливия чувствовала себя как в тумане, стоя посреди своей комнаты, когда солнце медленно угасало, уступая свое место облакам. Оливия уже давно ощущала, что ее голова все время будто бы набита ватой или соломой, а пелена отчаяния перед глазами никогда не исчезнет. Каждый вдох сопровождался еле заметной, но раздражающей болью, к которой Оливия все никак не могла привыкнуть — боль появилась сравнительно недавно. Ее будто бы прилипший к позвоночнику живот, уже давно походивший на иссушенный фрукт с мертвенным оттенком, не смел просить еды. Оливия не чувствовала его. Она не чувствовала ничего. С каждой неделей Оливия все больше и больше приобретала черты скелетного макета в кабинете биологии. Макета, что был без кожи и работающих внутри органов. Она была близка к тому, чтобы стать такой же. Только вот Оливия не была вещью или муляжом. Она была человеком, который зашел слишком далеко, утоп, без надежды всплыть. Футболку, которая болталась на ней так же свободно, как обычно висит плащ на огородном чучеле, Оливия сняла очень медленно. Но медленно не потому, что она заботилась о вещи или о себе, а потому, что быстро этого сделать она не могла. Ей не хватало энергии, чтобы двигаться быстро, будто на каждом ее действии стоял сберегающий ограничитель. Ее тело дрожало от каждого шага, а в моменты бездействия просто болело. Особенно тогда, когда Оливия спала в своей кровати. Каждую ночь ей приходилось просыпаться несколько раз, чтобы перевернуться на другой бок, ибо ее кости стали настолько хрупкими, что начинали ныть при длительном, пусть и не сильном давлении на них. Снимая ремень, что удерживал на ней висящие джинсы, Оливия вновь дрогнула — холод, который стал ее вечным спутником, ни на минуту не отступал и становился более невыносимым, когда девушка раздевалась. Оставшись лишь в нижнем белье, она подошла к длинному зеркалу, как подходила каждый раз утром, перед школой, после школы и перед тем, как пойти спать. Она становилась прямо и вглядывалась в каждую деталь, позволяя своему внутреннему критику вновь приступить к усердной работе. Ее лицо не выражало никаких эмоций — оно было пустым и уставшим; под глазами виднелись большие круги-полумесяцы, кожа напоминала покров трупа, а щеки были ямами на ландшафте лица, если не целыми оврагами. Волосы, оттенком некогда походившие на здоровою спелую рожь, теперь свисали до плеч в растрепанном виде, и цвет их был схож с отталкивающим цветом бледного песка на загрязненном пляже. Прекрасные локоны давно утеряли свой объем и некогда очаровательный блеск, потухнув подобно лампочкам, оставив тьму не только на силуэте, что отражался в зеркале, но и во взгляде, который стал тяжелым, будто сонным, но в то же время все еще встревоженным и озабоченным. Ключицы выпирали, как туго натянутые струны, грудь была почти незаметна, уступая свою видимость ребрам, которые, словно волны, при каждом рассеянном вдохе принимали свои характерные очертания на коже, а затем чуть скрывались, но лишь для того, чтобы нахлынуть и проступить вновь. Живот, казалось, был площе доски серфингиста, а передние кости таза будто бы выступали вперед еще дальше, из-за чего резали глаза своим безжалостным видом. Просвет между ногами Оливии, по сравнению с прошлыми месяцами, был опасно большим — в этом Оливия превзошла даже куклу Барби. Щиколотки ее истончали, как и руки. Талия выходила узкой, на зависть женщинам прошлого, что с некой фанатичностью когда-то утягивали на себе корсеты. И вот Оливия стояла, не видя себя в себе. Ее мозг уже не мог сказать точно, достигла ли она своей заветной цели или нет — ему хотелось получить еды. Не сказать, что Оливия была довольна своим телом. Когда-то она думала, что такой худобы будет более чем достаточно. Но даже измотав себя до такого состояния она не чувствовала долгожданного удовлетворения. Даже ее психотерапевт не смог ей помочь. Из ее глаз полились слезы, падающие с подбородка на ключицы, теплые слезы, однако совсем непрошеные. Экран ее телефона засветился — Алекс Стюарт, ее школьный друг, решил позвонить. Оливии не хотелось брать трубку, не хотелось говорить. Она медленно оделась. Целыми днями Оливия бродила по квартире после школы, и все мысли ее были о еде, которую она себе строго запрещала. Правда, случалось иногда, а точнее очень редко, когда становилось совсем туго — Оливия брала в руку грецкий орех и начинала медленно его жевать, чтобы унять тревожные мысли и прогнать образы еды из своей головы. Больше трех орехов Оливия себе не позволяла, потому что знала, какие они калорийные. И вот сейчас, когда на душе стало так же невыносимо и постыло, Оливия отправилась на кухню. Желтые занавески в белую крапинку казались горчичными из-за отсутствия яркого солнечного света за окном. Кастрюля, плотно закрытая крышкой, стояла на плите, и, кажется, была наполнена томатным супом, запах которого Оливия могла чуять через металл. Рядом лежала записка от матери, содержание которой Оливия уже знала. Эта была одна и та же записка, которую Сидни Санчес клала на гарнитур каждый день, в попытке обратить внимание дочери и заставить ее есть. Первую записку Оливия когда-то порвала, но теперь делать это было бесполезно. Холодильник был увешан многочисленными магнитами, которые девушка порой подолгу разглядывала, чтобы отвлечься от мыслей о еде. А на столе лежали грецкие орехи, подле стакана с водой. Сам стол был почти пустым, избавленным от всевозможных соблазнов; красная скатерть вызывала зверский аппетит своим сочным, пробуждающим эмоции оттенком. Оливии она никогда не нравилась. Она ассоциировалась у нее с кровью. Приблизившись к столу, Оливия взяла в руки один грецкий орех. Она взяла его обеими руками, обхватив всеми пальцами, кроме мизинцев. Дрожа всем телом, она сделала маленький укус, отчего орех стал крошиться и оставил следы своего существования на полу кухни. Оливия медленно прожевывала этот маленький кусочек грецкого ореха, как вдруг почувствовала себя дурно. Весь мир начал кружиться и расплываться, а в голове пронесся звон, в глазах потемнело. Такое происходило часто, но в этот раз Оливии стало особенно плохо. Она ощутила болезненное сокращение своего сердца и невыносимую тяжесть, которая заставила ее упасть на пол. Ей почудилось, будто она умирает. Не то, чтобы вся жизнь внезапно перенеслась перед ее глазами, но Оливия вспомнила многое. И это проигрывалось в ее голове то небольшими картинками, то отрывками, как если бы она смотрела короткое видео. К сожалению, возникшие воспоминания не могли заглушить страдания, но Оливия была в какой-то степени рада их увидеть. Они напомнили ей ту счастливую жизнь, которую Оливия когда-то имела. В один миг она переместилась в прошлое и стала пассивным наблюдателем, получив возможность рассматривать старые версии своей личности под другим углом, от третьего лица. Настоящее на какое-то время перестало для нее существовать. 2.       Перед собой она заметила слегка курносый нос, пухлые щечки и длинные ресницы, какие обычно бывают у детей. Маленькая Оливия, которой было на вид лет шесть, сидела на диване. На заднем дворе летнюю траву ласкали теплые солнечные лучи, а птицы пели свои рутинные песни. Оливия наслаждалась своим беззаботным ничегонеделанием. Ее не заботили проблемы, вопросы, фантазии по поводу будущего или подводные камни прошлого. Она самым обычным образом наслаждалась собой. В гостиную вошел Джей Санчес — отчим Оливии, а вместе с ним и Орни — сводный младший брат. Ему было четыре, и он был очень энергичным ребенком, с удовольствием играл в мяч. Джей предложил Оливии поиграть в мяч с братом, не без его участия, конечно, и маленькая зеленоглазая девочка, показав озорную улыбку, охотно согласилась. Это был прекрасный день, который закончился вкусным яблочным пирогом на ужин и чисткой зубов перед тем как пойти спать.       Оливии Бенсон девять лет. Повсюду шум и возня — дети пытаются создать лучший рисунок в этой комнате. Это был первый и последний кружок рисования, на который записывалась Оливия. Ей не очень нравилось рисовать, однако ей повезло в том, что мальчик по имени Кертис Хадсон, чьи голубые глаза были ярки, как два ограненных топаза, захотел подружиться с ней. Он был очень вежлив, но в то же время самодоволен, что, впрочем, не делало его столь нетипичным ребенком. Иногда Оливия называла намерение Кертиса познакомиться именно с ней в тот день судьбоносным выбором, который делают поначалу неосознанно, но чем больше проходило времени, тем яснее можно было объяснить этот выбор и тем больше причин указывали на его возникновение. Впоследствии Кертис стал лучшим другом Оливии, и они часто говорили по душам, зависая на заднем дворе дома Санчесов. Ее любимое воспоминание с ним — катание на роликах по парку, потому что это воспоминание постоянно, что бы ни случилось, вызывало у Оливии радостную улыбку, оттененную небольшой тоской по прошлым временам.       Тринадцать лет и первая влюбленность. Этого мальчика звали Шон — у него были выразительные карие глаза и темные завитушки на голове, а еще много едва заметных веснушек на лице. В средней школе, в которой тогда училась Оливия, Шон Деннис считался самым красивым мальчиком, и все девочки сходили с ума от его необычной внешности и талантов в искусстве. Оливия была той самой девочкой, на которую Шон обращал внимание чаще всего, и не редкостью было то, что они могли останавливаться посреди коридора, чтобы поговорить о чем-нибудь. Одноклассницы Оливии завидовали ей, потому что, по их мнению, у нее было больше всего шансов зацепить такого мальчика как Шон. Тринадцатилетняя Оливия выглядела как молодое дерево грецкого ореха — вытянутая и тонкая, такая же яркая и симпатичная, а глаза ее напоминали свежие листья. Ее длинные волосы всегда блестели подобно солнечным лучам, а кожа была немного бледноватой, но нежной и чистой. Однако помимо красоты у Оливии того времени было не менее важное качество — она обладала харизмой и позитивом, а поэтому все хотели с ней дружить. Все, кроме недовольных завистниц: Эмбер, Руби и Скарлетт — то самое трио, которое ненавидело Оливию и всячески пыталось ей это показать.       В четырнадцать лет, когда Шон пытался сблизиться с Оливией, эти девочки принялись играть по очень несправедливым правилам, и их действия отнюдь не были безобидными шутками. Пользуясь наивностью и ранимостью Оливии, Эмбер, Руби и Скарлетт яростно оскорбляли Оливию и критиковали все, что она делала. Они следили за каждым ее шагом, чтобы улучить самый выгодный момент, а затем резко напасть. Они бросались в нее вилками во время ланча, жгли рюкзак, бросались скомканными бумажками, смеялись над ее прекрасной улыбкой, говорили гадости про ее фигуру, потому что ее стройное тело выводило их из себя. Они были жестоки в своей игре. Они делали все, чтобы возвыситься над Оливией и перетянуть все внимание Шона на себя. И несмотря на то, что у Оливии был лучший друг, с которым она отлично проводила время, веселый брат с хорошим чувством ответственности и заботливые родители, которые пытались дать своим детям все самое лучшее, Оливия не смогла пройти мимо травм, которые нанесли ей эти девочки. Любое гадкое слово, слетевшее из уст каждой из них отпечаталось глубоко в памяти, а их обращение к ней заставило думать, будто она не достойна уважения, ни со стороны других, ни со стороны себя. Начался период, который Оливия с трудом преодолевала, учась в средней школе. И все же, как это обычно бывает, жизнь не может бесконечно терзать душу и мучать разум, поэтому, с переходом в старшую школу, в жизни Оливии начали происходить позитивные изменения. Завистливое трио ушло в прошлое, а интересный мальчик по имени Шон — остался. Он попал в ту же старшую школу, что и Оливия. Только вот Кертис поступил в другую, из-за чего лучшие друзья немного отдалились. Весь фокус внимания девушки сместился. Оливия помнила тот самый момент, когда после долгих летних каникул, на первом уроке биологии ей довелось увидеть Шона вновь — его волнистые волосы стали кудрявее, а сам он вытянулся и обрел более острые черты лица. Тот первый разговор за такое долгое время и радостные улыбки на их лицах Оливия всегда вспоминала как приятный сон, после которого не хотелось просыпаться. 3. Оливия пыталась вдохнуть как можно больше воздуха, лежа на холодном полу кухни; еще никогда ее сердце не билось так отчаянно, напоминая ей, что оно все еще живо, что она еще жива, пока жива. В ушах стоял неприятный звон, и если смерть звучала именно так, то Оливия всеми силами готовилась к тому, чтобы ее принять. В это время в двери провернулся ключ — весь потный и уставший, в коридор вошел Орни. Его черные волосы были мокрыми от тренировок по футболу, маленькие капельки воды стекали с волос то на пол, то за шею. Орни был очень голоден. Когда он вошел на кухню и увидел свою старшую сестру, лежащую на полу в муках, его сердце чуть не провалилось под фундамент дома, в котором он находился. Оливия услышала, как знакомый голос кричит ее имя, она что-то почувствовала, прикосновение, а затем звуки телефонных гудков и взволнованный голос. Дальше все погрузилось во мрак. Для Оливии этот мрак продлился не более трех секунд, для Орни же — пятнадцать томительных минут. Когда Оливию везли на скорой, она была в туманном забытье, и продолжала видеть различные воспоминания из недалекого прошлого, отвергая реальную действительность.