Не верю счастью

Хорошая мина при плохой игре, золотко. Ты можешь кому угодно пускать пыль в глаза своим лицедейством, но не мне, нет. Я вижу тебя насквозь, Лив, ты ведь простая, такая же простая и никчёмная, как другие, как тысячи других. Мне смешно смотреть на твои жалкие потуги и попытки нацепить эту дурацкую улыбку на свои очаровательные губки, ведь тебя выдают глаза. И я знаю, что они хотят видеть. Я знаю, что в нём ты отчаянно ищешь меня: мечешься, мучишься, маешься, да не можешь никак совладать с собой. Смириться, что он — это не я, даже близко не я, и никогда мной не будет, никогда не сможет приблизиться даже на толику. Да тебе везде теперь буду я. И когда ночами ты резко подскакиваешь от очередного постыдного сна не с тем, с кем делишь постель, когда бредешь босиком по холодному камню, жадно и громко глотаешь воду — я. И когда в кронах осенних деревьев прощается с жизнью очередной круг пёстрой листвы, а ты смотришь на последнюю пляску кроваво-красных листьев, — ты видишь меня. И когда заворожённо глядишь в несмело трепыхающееся пламя на кончике спички — разумеется, я. Я знаю, я всё про тебя знаю, золотко. Я был там, где ты. Я смеялся над тобой, над этим нелепым белым платьем и дурацкой прической, которая тебе совершенно не шла, над твоими дрожащими губами, произносящими клятвы, которые ты тут же, прямо в тот же миг нарушаешь — уж кому как не мне знать, что всё это фальшь, дешевая игра, лицемерие. Я лучший обманщик всех миров, золотко, и чувствую ложь так же ясно, как свою правую руку. Ведь ты же видела, как я смеялся тебе в лицо, правда? Глупая, подумала, что тебе мерещится мой морок — тебе не мерещилось, это я, твой Великий и Ужасный, стоял позади твоего жалкого и никчёмного и слушал твои пустые клятвы в любви и верности. В каких богов ты теперь веришь, дорогая? Или делаешь вид, что веришь, ведь внутри твоего маленького птичьего сердечка есть место лишь для одного, и уж я-то точно знаю, кем оно занято. На чей алтарь ты кладешь свои дары, когда единственный твой бог теперь лишь насмехается над тобой? Наивный глупец! Ты так ловко крутишь им, что я невольно восхищаюсь, как многому ты научилась у меня. Редкий талант. Но это всё оставь на откуп другим, золотко, таким же слепым дурачкам, как твой муж. Муж… Странное слово, правда? Я верчу его на языке, пробую его интонации, но всё равно упрямо не могу увязать с тобой — каждой тонкой косточкой свободной. Как тебе с ним? Мирно? Спокойно? Безопасно? Ты получила, что хотела, что так искала, когда трусливо убегала от меня обратно в свой презренный мирок? Да кого ты пытаешься провести, глупая? Каждый твой вздох, каждый твой стон под ним от и до пропитан фальшью: твоё жалкое сознание тщетно пытается заменить его глаза на мои, но не выходит, не-ет. Мои глаза — только мои. И я никогда не дарую тебе такую роскошь, как их огонь, их яркие переливы у другого. Никогда, запомни. Куда же делась вся твоя такая живая, такая до одури пьянящая свобода? В кого ты себя превращаешь, золотко? Жаль, мне так жаль видеть, как ты попусту растрачиваешь себя в ненужных ласках того, кому даришь их через силу. Твои глаза потухли, моё глупое солнце, что теперь носит чёрный вместо золота. А ведь ты могла обличить в живую форму своё внутреннее величие, а тебя хватило лишь на то, чтобы по капле растрачивать его. Я мог бы возвысить тебя, подарить крылья, подарить всё чёртово золото всех чёртовых девяти миров, раскрыть в тебе такую силу, что свела бы тебя с ума. И что же ты выбрала: жалкое земное существование с жалким земным существом… Ты меня не разочаровала, нет, — ты просто растоптала себя для меня. Всё равно, что умерла — ты ничего больше не стоишь в моих глазах. Но как ты посмела, как ты только посмела превратиться в это? Как могла отказаться от всех даров, что я бросил к твои ногам, а, главное, ради чего? Чтобы каждое убогое утро заваривать ему убогий кофе, смотреть в его убогие глаза и улыбаться ему самой приторно-лживой улыбкой, на какую только способна. Мне хочется сплюнуть, ибо претит твой новый облик, ведь я всё ещё помню старый. Я помню восхитительно безбашенную, отчаянно смелую воительницу, которая кидалась в самое жерло любой бойни и рождала внутри меня восторг на грани одержимости. Я помню хитрый прищур твоих лукавых глаз — таких же азартных, как и у меня, — когда лезла вместе со мной на рожон сомнительных авантюр. Я помню, в конце концов, каждый твой стон под моими горячими губами. Я помню, как ты полыхала, пылала, горела, обвиваясь вокруг меня змеёй, утопая в облачных простынях этого светлого болвана Винге, как умоляла стать ещё ближе, как вцеплялась в мои волосы мёртвой хваткой, захлёбывалась в собственных вздохах и громким шёпотом просила: «Ещё!». Я помню каждый жалкий клочок твоего прекрасного тела, ослепительное золото твоих разбросанных солнечными лучами волос, ореолом своим приравнивающих тебя к святой… Закрывая глаза, вижу так явно каждую твою черту, какую успел запомнить. Я ведь думал, что знаю тебя наизусть, а ты открывалась и открывалась новыми оттенками, приводя меня в иступленное удивление на грани ребяческого восторга, но ты… Как ты посмела умертвить её? Как ты посмела?.. Я не верю в твоё счастье, глупая, ведь я вижу тебя насквозь — ты хочешь меня рядом с собой, а не его. Но ты так слаба, так презренна, что никогда, никогда бы не смогла нести этот дар и это проклятье, хоть на мгновение мне и показалось обратное. Я гляжу теперь в твои глаза сквозь пелену чужих лиц — и вижу за ними лишь малодушный страх, вытеснивший собой остатки былого величия. Ты казалась — не была. Я прикасался к тебе, как к мечте, а ты оказалась лишь фальшивкой, дешевой подделкой чего-то большего. Думал, что ты можешь стать новым светом, а ты была способна лишь быстро блеснуть и угаснуть, как последняя звезда с приходом рассвета. Ты, мой мотылёк, мелькнула, полыхнула слепяще белыми крыльями и потухла — вот всё, на что тебя хватило. Жалкое, жалкое зрелище. Скоро ты совсем умрёшь в череде своих пустых дней — остатки красоты, грации и гордости покинут твоё тело и твою мелкую душу. Ты не справилась, ты не смогла стать счастливой, золотко, и никогда уже не сможешь. Ведь ты потеряла, нет, ты самолично предала и оставила единственное, что могло бы сделать тебя действительно богатой, вдохнуть поцелуем смысл в твоё короткое существование. Но ты навсегда останешься всего лишь тенью упавшего замка из песка, который я теперь пускаю сквозь пальцы. Ты навсегда останешься лишь пшиком в моей бесконечной жизни, который не будет стоить ровным счётом ни-че-го. Ты навсегда останешься… Ты навсегда останешься. Я не верю счастью. Твоему или своему?..