Клубника в декабре

— Ещё приду, золотко, — согревает шепотом её косы золотистые, а у самого голос звенит струной колеблющейся, — привезу тебе клубнику в декабре. — Какую клубнику, Локи? — сглатывает хрипы, что клокочут в горле морскими ежами. В ладонь его ногтями впивается так, что следы белёсые остаются, но это ничего. Это пройдёт. — Сладкую, — змеем закрадывается под кожу и надеется остаться там, бежать по её венам вместе с алой кровью прямо к сердцу, — мой корабль ты ни с каким не спутаешь, уж поверь. — Мне не нужны глупые сказки, — зло выдёргивает руку из его плена, хмурится раздражённо и пытается спрятаться и спрятать истину. Молнии пускает глазами в жалких попытках обмануть и обмануться, сбежать от него, вездесущего, укрыться — но даром, всё даром. Куда ни беги, куда ни прячься — придёт, догонит, достанет хоть с этого света, хоть с того, рассмеётся — и вывернет наизнанку, выпотрошит душу, выбьет правду, даже не касаясь. И ты сдашься, обессиленно оседая в горячих руках, и ты сдашься снова, как сдавалась каждый раз под натиском его янтарём горящих глаз. Давай, пяться в пустоту, часто моргая, чтоб щеки солёными не стали. Давай, Лив, обмани сам обман, обхитри саму хитрость, продай для этого ему же свою жалкую душу. Попробуй внушить ему, что тебе плевать и на эти ядовитые глаза и губы, и на языки пламени его волос, что горят отблеском и в груди твоей, докажи, что с ним ли, без него ли счастливой будешь. Попробуй внушить себе, что не въелся в тебя до самых костей его запах, рискни отпустить его костлявые плечи и полететь в пустоту своей прошлой жалкой жизни. Не цепляйся за край его рубахи, оставь свои бессмысленные попытки запечатлеться отражением в его глазах — пустое! Пяться, трусливая, не оглядываясь, в самую бездну слепящей неизвестности, что уже тянет к тебе свои лапы цепкие, скалясь ехидно. Спеши туда, где тебе есть место, а ему — нет, ибо здесь нет места тебе самой. Ты лишняя, травимая, ты изгнанница золотых холмов — а бездна уже щекочет спину своим дыханием, обнимает тысячей рук, забирая тебе в свой плен. Богу — божье, тебе же куковать бесцветным воем вдалеке одной до скончания твоего короткого века. Пяться, Лив — тебя заждались. — Я приду! — рвёт глотку в крике, боясь, что уже не слышит, боясь, что мрак уже разделил, уже отнял, забрал, украл её, так неожиданно нагрянувшую, так нечаянно обрадовавшую. Пустым порывом бросается к ней, пытается схватить птицу за белый хвост платья, который так бездушно выскальзывает прямо из рук, оставляя на ладони приторный запах чёртовой клубники. Он ещё видит её, он силится помочь, ухватить за запястье, вытащить из темноты сизого тумана, который всё заволакивает и заволакивает, кутает в свои мрачные объятия её сжимающееся донельзя тело. Укрыть руками-крыльями, спрятать, утаить ото всего мира, чтобы только для него, чтобы только ему одному — но опоздал. Остался лишь бесцветный призрак смертной, который он пытается прижать к себе в иллюзорных объятиях. А она кричит безмолвно, ибо только хрипы пустые в груди рождаются, а она тянется теперь вся к огоньку все отдаляющемуся и отдаляющемуся, ищет его пальцы вслепую, наощупь, но не находит. И кольцо ледяным обручем становится — нет его больше рядом. И сокрушается о словах несказанных, о поцелуях недарованных, о дорогах нехоженных и жизнях непрожитых. Свербит, свербит внутри всё, жжётся и клокочет вихрями злыми её тоска и его тоска в ней. Но тлеющей надеждой в ушах набатом отдаёт последнее «Приду!» И будь он проклят, если соврал, ведь она, летя в никуда, теряя счёт времени, уже знает, что будет ждать и до последнего взмаха ресниц верить самому лживому существу из всех живущих сейчас и живших когда-то. Локи бредёт, шатаясь, как в пьяном угаре, подальше, как можно дальше от рокового места, где ещё мгновение назад гроза метала молнии, где была она — и растворилась, исчезла, утонула в серой дымке. И мир богов едва ли заметит потерю столь мелкую, уже стирая её облик из памяти случайных встречных. Но он-то точно знал — она сбылась. Она была так же реальна, как он сам — нет, даже реальнее. Он осязал её пальцами, ладонями, губами, всем телом, всем духом. Эфемерной тенью легла ему на плечи и тлеет теперь там, шепча на ухо какие-то глупости. И он хватает её — но растворяется серой пылью от его огненного прикосновения прозрачный образ. А Локи разражается утробным хохотом, от которого на море девятый вал рождается, а с гор груды снежные сходят, и оставляет вместо следов за собой шлейф углей да пепелище, сжирает и плоть, и кости без разбора, бьёт наотмашь, полыхает страшно и воплями пламенными кричит. А потом губы изгибаются в усмешке жуткой. Он знает, что делать. Он давно знает, что должен сделать. Лив разевает заплывшие глаза, бьётся в горячке и судорогах, но не видит ничего, кроме огромного чёрного корабля и его капитана с глазами-маяками. Она во сне и наяву неизменно бредёт, как глупая маленькая Ассоль, к берегу, пялится на горизонт, обдуваемая тысячей ветров — ждёт. В грозу и в солнце, в дождь и вьюгу, в день, в ночь, в жизнь, в смерть — она здесь, и как ребёнок ждёт самый одинокий корабль с чёртовой ухмылкой за штурвалом. Встречает рассветы на отмели, провожает закаты на пристани, поселилась у маяка, чтобы стать ему самым верным ориентиром. Когда иссиня-чёрная плёнка затягивает тусклое небо, он не считает звёзды, не наслаждается бликами слабого лунного света и не предаётся воспоминаниям — Локи спешит вниз, ниже подземелий, туда, где ткутся рваные паруса и строгаются гнилые палубы. Скалится довольно, потирает ладони, выпуская их них искры и стремится, спешит, бежит к ней. Предвкушает, как обнимет острые плечи, исцарапает загрубевшими пальцами тонкую кожу на шее, истерзает губы порывисто, растворяясь, теряясь, забываясь. Когда подкрадывается дымчатым вороном ночное безмолвие, она не ищет на небе его глаз, не пытается обмануться лживыми сновидениями и не предаётся воспоминаниям — Лив зажигает все подвластные ей огни, сверяет карты и компасы и молитвой шепчет: «Не потеряйся — найди». Предвкушает, как вцепится в грудь ему, крючковатыми пальцами растреплет волосы, искусает губы улыбчивые за каждый удар сердца в ожидании, касаясь, сливаясь, забываясь. Дорог не то что каждый день — каждый час, каждая минута. Время монотонной капелью забирает у неё румянец, отнимает солнечный цвет у волос и силу в руках — поспеши, пока оно стылым прахом её не обернуло. И Локи несётся на всех парах, собирает и скапливает силы для главного рывка и растит клубнику — последняя зима уже близко. — До Мидгарда можно доплыть только на одном корабле. — Ты же не собираешься… — в глазах Сагра загорается зелёное пламя ужаса и страха. — Да-а, — шипит гадом ядовитым, пока последний раз катится солнце на запад. — Удача любит безрассудных. И когда последний кровянистый плод сорван, когда надёжно припрятан самый ценный груз за пазухой, он сверяет карты, звёзды и полюса — и сжигает последний мост, разделяющий их, и бросается на скалы своей одержимости, и несётся всё сметающим валом навстречу той, которая на самом деле ему маяком и ориентиром служит. — Встречай меня в порту! — кричит, посылая ветер туда, где должна быть она, чтобы надевала лучший из своих нарядов, чтобы зажигала ритуальные костры и чтобы спешила на пенистый берег к своему наречённому. Самый одинокий корабль из ногтей мертвецов мчится на всех рваных парусах по замерзшему океану, а за штурвалом в огненном урагане безумствует его потерявший рассудок капитан. Рассыпается громким смехом, не замечая бьющуюся в неравной схватке со смертью жизнь, ведомый её запахом, цветом, именем. Разит всех и вся, кто встает на пути, не щадит ни друзей, ни тем более врагов, жгучими хлыстами раздавая застарелые долги. Не замечает, как Тор захлёбывается ядом, пронзая Ёрмунганда, как Фенрир яростным возмездием терзает Всеотца, и как под его кораблём багряным покрывалом всё застилается. Великий и Ужасный во плоти, он не падёт ниц, сражённый мечами и копьями, ибо слишком долго он искал дорогу к последнему пристанищу своей падшей и возродившейся души. И золотистым ореолом освещенный меч Хеймдалля не заставит его дух покинуть тело, покуда не исполнит Локи свою клятву, дарованную поцелуем хмурой смертной. Последний раз наотмашь бьются волны о клыкастые скалы. Последняя извилистая молния режет остатки неба на неравные куски. Последний невидящий взгляд на горизонт отправляет Лив, прежде чем сомкнуть тяжёлые веки. Привкус клубники на кровоточащих губах и хриплый шёпот сквозь время, миры и расстояния: — Сладкая, золотко?