Часть 2

Китнисс Крик сестры разбудил меня. Прим сидела на кровати, обнимая свои колени и раскачиваясь взад и вперёд, словно пытаясь избавиться от навалившейся тревоги. Подойдя к ней, я села на край кровати, обняла сестру и мягко начала поглаживать её по голове, чтобы немного успокоить. — Успокойся. Всё в порядке, — тихо сказала я, а Прим, уткнувшись мне в плечо, начала плакать. — Они выбрали меня… выбрали… — повторяла она это несколько раз, и её тело начинало трястись от страха. — Тшш, Прим. Успокойся. Это всего лишь сон, — ласково шептала я, стараясь внушить ей спокойствие. — А что, если они выберут меня, Китнисс? — в голубых, заплаканных глазах сестры читался бесконечный страх. В них было столько тревоги, что часть его передалась и мне, но я постаралась не показывать своих переживаний. — Это твой первый год, и твоё имя внесено всего один раз. Тебе нечего бояться. Обещаю, — я поцеловала сестру в лобик и аккуратно уложила её на кровать. Затем я прилегла рядом и начала тихо петь колыбельную, которую мне когда-то пела мама. Так мы и уснули.

***

Я проснулась и почувствовала, что рядом на кровати пусто. Пытаясь найти тепло Прим, я нащупала лишь шершавая поверхность матраса. Наверное, сестричке снова приснились кошмары, и она перебралась к маме. Неудивительно — сегодня День Жатвы. Я приподнялась на локте и взглянула в полумрак спальни. Там, в тени, лежала Прим, свернувшись калачиком, плотно прижалась к матери, щека к щеке. У ног их уютно расположился её верный страж — самый уродливый кот в мире. Его нос вдавлен, половина уха оторвана, а глаза цвета гнилой тыквы. Прим назвала его Лютик — она почему-то уверена, что шерсть у него золотистая, а не грязно-бурая. Этот кот меня ненавидит. По крайней мере, не доверяет. Уже прошло несколько лет, а он, наверное, помнит, как я хотела утопить его в ведре, когда сестра притащила его котёнком в дом. Тощего, блохастого, чуть не лопавшего от глистов. Мне так не хватало таких нахлебников! Но Прим так упрашивала, плакала… Пришлось оставить его. Может, и к лучшему: у него есть дело — ловить мышей. Кот оказался прирождённым охотником. Иногда он даже справляется с крысами. Паразитов мама ему вывела. Когда я разделываю добычу, я иногда бросаю Лютику внутренности. И он перестал на меня ощетиниваться. Вот и всё. Кажется, наши взаимные симпатии этим и ограничиваются. Я спускаю ноги с кровати, одеваюсь. Мягкая кожа охотничьих ботинок приятно облегает ступни и голени. Надеваю брюки, рубашку, прячу длинную тёмную косу под шапку и хватаю рюкзак. Мы живём в Дистрикте-12, в районе, прозванном Шлак. По утрам здесь обычно полно народа. Шахтёры спешат на смену. Мужчины и женщины с согнутыми спинами, распухшими коленями — многие уже давно оставили попытки избавиться от угольной пыли, которая въелась в их морщины и грязь, въевшуюся в измождённые лица. Сегодня улицы Шлака безлюдны. Окна приземистых серых домишек закрыты ставнями. Жатва начнётся в два часа дня. Можно и поспать — если получится. Наш дом почти на окраине Шлака. Проходишь всего несколько ворот — и ты уже на Луговине — заброшенном пустыре. За Луговиной — высокий сетчатый забор с витками колючей проволоки поверху. Там заканчивается Дистрикт-12. Дальше — леса. Задумывалось, что весь забор будет под напряжением 24 часа в сутки, чтобы отпугивать хищников: диких собак, кугуаров-одиночек, медведей. Но нам везёт — электричество подаётся всего на два-три часа по вечерам, так что забор можно не опасаться. Всё равно я всегда останавливаюсь и прислушиваюсь — на всякий случай. Если он не гудит, значит, тока нет. Сейчас тихо. Я ложусь на землю и проползаю под забором — сетка уже два года как оборвана. За кустами меня не видно. Такие лазейки есть и в других местах, но этот ближе всего к дому. Зачем ходить дальше? В лесу я достаю из дупла старого дерева спрятанные лук и колчан со стрелами. С электричеством или без — забор всё равно отпугивает хищников, и в дикой природе им привольно. Тут надо держать ухо востро: бешенство, ядовитые змеи, тропинок почти нет. Зато в лесу можно добыть еду — если умеешь. Отец умел. Меня он тоже кое-чему научил, пока не случилась та авария в шахте, и его не разорвало на куски. Даже хоронить было нечего. Мне тогда было одиннадцать. Прошло пять лет, а я всё ещё просыпаюсь от собственного крика: «Беги!» По лесам ходить строго запрещено, а охотиться — тем более. Многие бы рискнули, будь у них оружие, но не каждый решится пойти на зверя с одним ножом. Мой лук — один из немногих в округе. Несколько я аккуратно упаковала в непромокаемую ткань и спрятала в лесу. Всё его сделал отец. Он мог бы неплохо зарабатывать на изготовлении луков, но если бы власти узнали — его бы публично казнили за подстрекательство к мятежу. Миротворцы обычно смотрят сквозь пальцы на охоту у тех, кто всё-таки рискует. В конце концов, нам тоже нужно мясо. Правда, снабжать Шлак оружием — этого никто не допустит. Осенью некоторые отважные идут за яблоками в леса. Но недалеко, и Луговина у них в поле зрения. Чуть что — сразу назад, к домам. «Дистрикт-12. Здесь можно умирать от голода в полной безопасности», — бормочу я про себя. Даже в глуши боишься, что кто-нибудь услышит. Когда я была поменьше, я ужасно пугала маму, высказывая всё, что думаю о Дистрикте-12 и о людях, управляющих нашей жизнью из далёкого Капитолия — столицы нашей страны, Панема. Постепенно я поняла, что так опасно, и стала держать язык за зубами, училась показывать безразличие, чтобы никто не мог понять, что я на самом деле думаю. В школе стараюсь не выделяться. На рынке иногда поболтаю с кем-нибудь из вежливости — в основном о делах в Котле, это наш черный рынок, откуда у меня частенько деньги. В доме я всё же остаюсь обычной девочкой, но стараюсь не говорить вслух о том, что происходит — о Жатве, нехватке продуктов или Голодных Играх. Ведь если сестра узнает, что я говорю, она может повторить мои слова — и тогда с нами может случиться что угодно. В лесу меня ждёт единственный человек, с кем я могу быть собой — Гейл. И сейчас, когда я карабкаюсь по холмам к нашему месту — скалистому уступу высоко над долиной, скрытому от посторонних глаз густым кустарником, — у меня словно груз с плеч сваливается, и шаги становятся быстрее. Я замечаю Гейла издали и невольно улыбаюсь. Он говорит, что я улыбаюсь только в лесу. — Привет, Китнисс, — кричит он. Это прозвище прижилось со времени нашей первой встречи: я едва прошептала своё имя, а он услышал «Китнисс». Потом оно закрепилось за мной, а ещё одна глупая кошка, подумав, что от моей добычи что-то перепадёт, тоже начала звать меня так. — Гляди, что я подстрелил, — говорит Гейл, показывая буханку хлеба, из которой торчит стрела. Я смеюсь. Хлеб настоящий, из пекарни, совсем не похож на те плоские, липкие буханки, что мы пекаем из пайкового зерна. Я беру его, вытаскиваю стрелу и с наслаждением вдыхаю аромат. Такой хлеб бывает только по особым праздникам. — М-м… ещё тёплый, — восхищённо говорю я. Гейл, наверное, рано утром сбежал в пекарню, чтобы заполучить его. — Сколько отдал? — Всего одну белку. Старик сегодня был особенно добр и даже пожелал удачи. — В такой день мы все чувствуем, что мы — одна команда, верно? — произношу я, даже не пытаясь скрывать улыбку. — Прим оставила нам сыра. — Я достаю из кармана свёрток. Гейл радуется ещё больше. — Спасибо ей! У нас настоящий пир. — Он вдруг пародирует капитолийский акцент и Эффи Бряк, неукротимо бодрую даму, которая каждый год приезжает объявлять имена участников Жатвы. — Чуть не забыла! Поздравляю с Голодными играми! — и срывает несколько ягод с ежевики. — Пусть удача… Он подбрасывает ягоду, и, описав высокую дугу, летит в мою сторону. Я ловлю её ртом, прокусываю нежную кожицу и чувствую взрыв терпкой сладости на языке. — …всегда будет с нами! — заканчиваю я, и в голосе звучит тот же энтузиазм. Нам остаётся только шутить, иначе страх может свести с ума. А капитолийский говор такой жеманный — что всё, что ни скажи, кажется смешным. — А вдруг их перестанут все смотреть? — спрашиваю я. — Не перестанут… — Ну а вдруг! Мы всё равно болеем за своих и плачем, когда их убивают. — Гейл… — Что за уроды… Нет публики — нет и игр, вот и всё. — он сам собой расплывается в улыбке. — Что? — спрашиваю я, заметив, как он смотрит на меня с недоумением и гневом. — Ничего, — прохожу я сквозь смех, — ничего. — Смейся, смейся… — уже сам не сдерживая улыбку, произнёс Гейл. Мы оба понимаем, что всё, что мы говорим, ничуть не сможет предотвратить грядущие игры. Но гневное выражение лица Гейла, которое и заставило меня рассмеяться, стоило того, чтобы слушать заново о том, как несправедлив Капитолий. Его ярость, его яростное лицо — всё это словно зажгло во мне искру смеха, несмотря на всю серьёзность ситуации. Я наблюдаю, как Гейл вытаскивает нож и аккуратно нарезает хлеб. Он вполне мог бы сойти за моего брата: прямые чёрные волосы, смуглая кожа, даже глаза — такие же серые, как у меня. Однако мы не родственники, по крайней мере, не близкие. Большинство семей, работающих на шахтах, выглядят похоже друг на друга: такие же загорелые, такие же закалённые судьбой. Гейл кладёт на ломтики хлеба мягкий козий сыр и аккуратно покрывает их листиками базилика. Я же тем временем собираю ягоды с кустов, наполняя ладони насыщенным ароматом лета. Затем мы устраиваемся в укромном уголке между выступами скал, где нас никто не увидит, — только перед нами раскинулась долина, бурлящая жизнью: зелень, коренья, тьма лесных даров, а в глубине — озеро с рыбой, переливающейся всеми цветами радуги под солнечными лучами. День прекрасен: голубое небо, ласковый ветерок, тепло солнца. Еда тоже радует: хлеб, пропитанный мягким сыром, ягоды, брызжущие соком во рту. Куда уж лучше? Единственное, что омрачает этот момент — что не весь день нам с Гейлом предстоит бродить по горам в поисках ужина. В два часа нужно быть на площади и ждать, когда объявят имена. — А мы ведь смогли бы, как думаешь? — тихо спрашивает Гейл. — Что? — отвечаю я. — Уйти из дистрикта. Сбежать. Жить в лесу. Думаю, мы бы с тобой справились. Я растерянно молчу. Такая идея кажется мне дикой, почти невозможной. Внутри всё сжато и тревожно: как бездомные, как преступники, пытающиеся убежать от судьбы. И всё же, в мыслях возникает вопрос: а может, стоит попробовать? Но тут Гейл быстро добавляет: — Если б не дети… Дети, конечно, не наши. Но всё равно — как наши. У Гейла есть два младших брата и сестра, у меня — Прим и мама. Как они обойдутся без нас? Кто их накормит, кто защитит? Мы и сейчас, охотясь каждый день, иногда меняем добычу на топлёное сало, шерсть или шнурки для ботинок, ложимся спать голодными, ощущая урчание в животе. — Никогда не буду заводить детей, — говорю я твёрдо. — Я бы завёл, если бы жил не здесь, — отвечает Гейл. — Но мы здесь. И сбежать — всё равно что идти на верную смерть. Нам либо отрежут язык, либо расстреляют, — раздражённо замечаю я. — Ладно, забудем об этом, — огрызается он. Этот разговор кажется мне глупым и бесполезным. Как я могу оставить Прим — единственного человека на земле, которого я люблю? Гейл тоже предан своей семье. Мы не можем уйти — так зачем вообще затевать разговор? А если бы и ушли... но зачем? Почему мы вдруг решили заводить детей? В наших отношениях никогда не было и тени романтики. Когда мы встретились, я была тощей двенадцатилетней девочкой, а он — чуть старше меня, уже казался мужчиной. Мы сначала были просто друзьями, спорили из-за каждого трофея, пока не стали помогать друг другу. Если бы Гейл захотел детей, найти ему жену было бы проще простого: он красив, силён, может работать в шахте и отлично охотится. Когда он проходит по школе, девочки шепчутся за его спиной. Я ревную, но не из-за того, о чём могут подумать другие. Хорошие напарники на дороге — редкость. — Чем займёмся? — спрашиваю я. Можно охотиться, рыбачить или собирать ягоды. — Давай к озеру. Поставим удочки, а потом пойдём в лес — наберём что-нибудь вкусное на вечер. На вечер… После Жатвы — это официальный праздник. Многие радуются, что их детей в этот раз не тронули. Но в двух домах ставни и двери будут плотно закрыты, а их обитатели — думать, как пережить грядущие ужасные недели. Всё идёт как по маслу: хищников сейчас мало, у них полно добычи. Утро ещё не закончилось, а у нас уже дюжина рыбин, целая сумка зелени и полведра земляники. Я нашла земляничник несколько лет назад, а Гейл натянул вокруг сеть, чтобы звери не вытоптали. По пути домой заходим на рынок — Котёл, нелегальный базар на заброшенном угольном складе. Когда придумали более удобный способ доставлять уголь из шахт прямо к поездам, торговля здесь постепенно расцвела. Сегодня, несмотря на День жатвы, дела идут полным ходом. Мы легко обменяли шесть рыбин на хороший хлеб и две — на соль. Сальная Сэй, костлявая женщина, торгующая горячим супом из большого котла, взяла у нас половину зелени за пару брусков парафина. Можно было бы выжать с неё больше, но с Сальной Сэй важно поддерживать хорошие отношения. Кто ещё даст за дохлую дикую собаку? Мы не охотимся на собак специально, но если они нападут и случайно погибнут — мясо ведь есть мясо, не так ли? «Пусть попадут в суп — станут говядиной», — подмигивает она. Конечно, никто не воротит нос от хорошей собачьей ножки. Миротворцы — чуть разборчивей, их тоже можно встретить в Котеле. Когда собираюсь уходить, взгляд падает на небольшую брошь, покрытую сажей, но после тщательной чистки она станет вполне красивой. Это — Сойка Пересмешница. Птица, о которой рассказывал мне папа — нынче в лесу редкость, ведь Капитолий истребил их всех. — Сколько стоит? — спрашиваю у Сальной Сэй, кивая на брошь. — Бери, деточка, — отвечает она, взяв меня за руку. — Бесплатно отдаю. — Она вложила брошь в мою ладонь и с теплой улыбкой одобряюще сжала руку. Мне стало неловко брать что-то даром, не отдавая взамен ничего. Подарю её Прим. На рынке мы идём к дому мэра, чтобы продать половину земляники — он очень её любит и не торгуется. Дверь открывает Мадж — его дочь. Она учится со мной в одном классе, и совсем не зазнается из-за отца. Просто держится особняком, как и я. У нас обеих нет своей компании, потому что у обоих — мало близких друзей, и мы часто оказываемся рядом: в столовой, на сборах, в спортивных играх, когда нужен партнёр. Сегодня, по случаю Жатвы, Мадж одета в дорогое белое платье вместо серой школьной формы, а светлые волосы стянуты розовой лентой. — Классное платье, — говорит Гейл. Мадж бросает на него взгляд, стараясь понять, действительно ли ему нравится или он только подшучивает. Платье действительно красивое, но в обычный день она бы его не надела. Она сжимает губы и улыбается. — Что ж, если нужно ехать в Капитолий, лучше выглядеть красиво, так ведь? — произносит она. Гейл задумывается: правда ли он так думает или просто играет? Мне кажется, второе. — Ты не поедешь в Капитолий, — холодно отвечает Гейл. Его взгляд останавливается на маленькой броши, украшающей Мадж. Настоящее золото, искусная работа. Целая семья могла бы несколько месяцев покупать на неё хлеб. — Сколько раз тебя впишут? Пять? Меня — шесть, когда мне было двенадцать. — Она не виновата, — говорю я. — Не виновата? Может и так. Но всё равно — так есть. Мадж насупилась и сунула деньги за ягоды мне в руку. — Удачи, Китнисс. — Тебе тоже, — отвечаю я. Дверь закрылась, и мы молча возвращаемся в Шлак. Мне не нравится, как Гейл уколол Мадж, — но он прав. Жатва несправедлива, и хуже всего — беднякам. По правилам, в Жатву начинают участвовать с двенадцати лет. В первый раз — один раз, в тринадцать — уже два раза, и так далее, пока не исполнится восемнадцать. Тогда имя пишут в семи карточках. Это касается всех граждан Панема во всех двенадцати дистриктах. А вот тут начинается самое интересное. Если ты бедняк и умираешь с голоду, можешь попросить увеличить число своих вписаний за плату — получить тессеры. За тессеру дают зерно и масло на целый год, — хоть и не очень много, но лучше, чем ничего. Можно взять тессеры для всей семьи. Когда мне было двенадцать, меня вписали четырежды: один раз по закону, и ещё за тессеры для Прим, мамы и себя. В следующие годы я делала так же. А цена тессеров растёт, и сейчас, когда мне шестнадцать, моё имя — на двадцати карточках. Гейлу — восемнадцать, он уже семь лет кормит семью из пяти человек, и его впишут сорок два раза! Понятно, что такие, как Мадж — которая никогда не рискует ради тессеров, — вызывают раздражение у Гейла. В Шлаке у неё почти нет шансов попасть в игры. Конечно, всё решает Капитолий, а не дистрикты или родственники Мадж, — но трудно испытывать симпатию к тем, у кого есть возможность не торговать собственным мясом ради хлеба. Гейл понимает, что злиться на Мадж — глупо. В другие дни он часто говорит, что тессеры — лишь способ поссорить голодных рабочих Шлака и тех, кому не нужно каждый день бороться за выживание. «Капитолию выгодно, чтобы мы были разобщены», — часто повторяет он. Но не в день Жатвы, когда слова девушки, носившей золотую брошь и живущей без тессеров, звучат особенно остро. Я бросаю взгляд на Гейла — и вижу, что за каменным выражением его лица скрывается злость. Всё это — пустая борьба, бесполезные мечты. Пусть он и кричит в лесу, как плох Капитолий, — ничего не изменится. Справедливости не прибавится, а только распугаешь дичь. И всё же, я не возражаю. Пусть лучше выпустит пар в лесу, чем в дистрикте. Мы делим остатки добычи: каждому достаются по две рыбины, парочка буханок хлеба, зелень, несколько стаканов земляники, соль, кусок парафина и немного денег. — Увидимся на площади, — говорю я. — Не забудь принарядиться, — хмуро отвечает Гейл. Дома мама и сестра уже собрались. Мама надела красивое платье, оставшееся у неё со времён аптек. На Прим — моя блузка с оборками и юбка, в которых я шла на свою первую Жатву. Меня ждёт ванна с горячей водой. Я смываю пот и грязь, налипшую в лесу, — даже мои волосы. Мама подготовила мне одно из своих красивых платьев — голубое, из лёгкой мягкой материи. — Ты действительно хочешь его надеть? — удивляюсь я. Раньше я так злилась на маму, что ничего не хотела принимать от неё. Теперь стараюсь не отказываться. Но этот случай особый — для мамы вещи из её прошлого всегда значили очень много. — Конечно. И давай сделаем тебе прическу, — говорит она. Мама аккуратно вытирает мои волосы полотенцем, тщательно расчесывает и укладывает. Когда смотрю в треснутое зеркало, едва узнаю себя. — Ты такая красивая! — тихо шепчет Прим. — Будто подменили, — говорю я и обнимаю её. Как трудно ей пережить эти часы — свою первую Жатву. Она почти в безопасности: её имя внесено только один раз, по возрасту. Я бы ни за что не позволила ей участвовать в игре за тессеры. Но Прим боится за меня, переживает за меня — и это ранит сердце. Я всегда стараюсь защищать её, как могу, а тут — бессильна. Боль сестры передаётся и мне, и я боюсь, что она это заметит. Край её блузки выбился наружу. — Подбери хвост, утенок, — говорю я, стараясь говорить спокойно. — И заправь блузку. — Кря-кря, — смеётся Прим. — Кря-кря и тебе, — отвечаю я и тоже смеюсь — так, как могут смеяться только рядом с ней. — Пошли обедать, — говорю, целуя её в макушку. Рыба и зелень уже тушатся в печи на вечер. Землянику и настоящий хлеб тоже оставим на ужин — пусть будет особенным. А сейчас мы едим черствый хлеб из зерна, полученного за тессеры, и запиваем молоком от козы Леди — подопечной Прим. Аппетит у нас всё равно отсутствует. В час мы идём на площадь. Там должны присутствовать все, разве что кто-то умирает. Вечером служаки проверят, и если всё в порядке — отправят в тюрьму. Плохо, что жатву проводят именно на площади — самом приятном месте в Дистрикте-12. Она окружена магазинчиками, и в базарный день, особенно если погода хорошая, ощущаешь себя как на празднике. Сегодня же площадь выглядит зловеще, несмотря на развешанные флаги. Камеры и тележурналисты, словно стервятники, рассевшиеся на крышах, не поднимают настроения. Я среди сверстников из Шлака. Мы коротко киваем друг другу и переводим взгляд на временную сцену перед Домом Правосудия. Там — три стула, кафедра и два больших стеклянных шара — для мальчиков и девочек. Я не отвлекаюсь, смотрю на бумажки в девичьей сфере — и вижу, что на двадцати из них аккуратным почерком написано: «Китнисс Эвердин». Два из трёх стульев занимают мэр Андерси — высокий лысеющий мужчина — и Эффи Бряк, представительница Капитолия, ответственная за наш дистрикт. Она в светлом костюме и с ярко-розовыми волосами, с жуткой белозубой улыбкой. Они переговариваются, озабоченно поглядывая на пустой третий стул. Когда часы на ратуше пробивают два, мэр выходит к кафедре и начинает речь. Он называет победителей прошлых игр — немного их, ведь у нас их всего двое: Хеймитч Эбернети, победитель 50-х Голодных Игр, и Мейсили Доннер, погибшая в те же годы. Показывают видео — привезённое из Капитолия — о истории Панема. Рассказывают о катастрофах, войнах, о том, как страна возникла из пепла, о тринадцати дистриктах, о мятеже, подавленном жестоко и без пощады. Итог — Панем, сияющий город и его седьмнадцать дистриктов, которые приносят мир и процветание. Правила просты. В наказание за мятеж, каждый дистрикт обязан ежегодно предоставлять одного юношу и одну девушку — трибутов. Они отправляются на арену, где сражаются друг с другом на смерть. Последний — побеждает. Это — напоминание о власти Капитолия и о том, что бунт — наказуем. Капитолий показывает свою силу, заставляя детей убивать друг друга на глазах у всех, — и напоминает: «Мы забираем ваших детей, приносим их в жертву, и вы ничего не можете с этим поделать. Только пошевелите пальцем — и мы уничтожим вас». В этом духе и звучит вся пропаганда. Эффи Бряк, бодрая и неутомимая, выходит к сцене и произносит: «Поздравляю с Голодными Играми! Пусть удача всегда будет с нами!» Она говорит, что для неё честь присутствовать среди нас, хотя все понимают — она ждёт, когда её переведут в более престижный дистрикт, где победители — настоящие герои, а не пьяницы и ловкачи. Я вижу Гейла в толпе. Он тоже смотрит на меня и чуть улыбается — в этот раз Жатва кажется забавной. Внутри меня пронзает мысль: в шаре — сорок два листочка с именем Гейла; удача не на его стороне. Другие расклады куда как лучше. Наверное, Гейл подумал о том же и — мрачно отворачивается. «Листков — несколько тысяч!» — шепчу я себе, словно он может услышать. Пора тянуть жребий. Эффи возбуждённо кричит: «Сначала — дамы!» и семенит к девичьему шару. Глубоко опускает руку и вытягивает листок. Толпа замирает. Даже муха пролетит — услышали бы. Я в ужасе: сердце колотится, живот сводит от страха, и в голове крутится одна мысль: только бы не я, только бы не меня! Эффи возвращается к сцене, разворачивает листок и ясно произносит имя. И — это не я. Это — Примроуз Эвердин.