IX

Уэнсдей вернулась в комнату, которую делила с Пагсли, и начала собираться. Мысль вертелась в голове неотступно: «Если хочешь что-то сделать — сделай это сам». Она уже собиралась вылезти в окно, но её опередили — створка приоткрылась, и в комнату протиснулся дядя Фестер. — Хорошо, что успел тебя застать, — заявил он и вытащил из кармана пальто клок серебристой шерсти, переливающейся фиолетовым и розовым. Уэнсдей коснулась шерсти — и мир дрогнул. Перед её глазами возникла Энид: измождённая, бежавшая сквозь чёрный лес, залитый светом полной луны. Снег хлестал по лапам, дыхание рвалось хриплыми облаками, но она не сдавалась. Тьма смыкалась всё плотнее, и в следующее мгновение волчицу окружила стая — десятки хищных глаз и оскаленные пасти. Видение оборвалось так же резко, как началось. Уэнсдей сжала в кулаке шерсть и медленно подняла взгляд. — Где ты это нашёл? — В лесу, конечно, — радостно отозвался Фестер, болтая ногами, будто ребёнок. — В каком именно? — Уэнсдей не разделяла его веселья. Энид была в опасности. — А-а… в Уэллостоуне, — он запрыгнул в комнату и, выудив карту, ткнул пальцем в бумагу. — Прямо оттуда. Гомес сказал, что нужна помощь в поисках одной альфы… — Эта альфа — Энид, — произнесла Уэнсдей, её голос прозвучал твёрдо, как приговор. — И на неё уже охотятся другие оборотни. Всё случится в полнолуние… Послезавтра. Фестер довольно заулыбался, будто услышал приглашение: — О-о, звучит как отличное время для семейной вылазки на лоно природы. Ты не находишь?

***

Энид уже почти не чувствовала лап, бивших по мерзлой земле. Клыки врагов сверкали в ночи, дыхание стаи сливалось в сплошной рёв. Волчица приготовилась встретить их в последний раз — стоять до конца, пока не порвут на куски. Слёзы бессилия жгли глаза, но она подавила их, превращая в злость. Она отдала всё — привычную жизнь, человеческий облик — ради того, чтобы Уэнсдей осталась жива. Но увидев её рядом с Галпиным, убийцей и монстром, сердце Энид разрывалось от обиды. Это была цена её жертвы? Альфа зарычала, подняла голову, готовая рвануться навстречу врагам — и в тот миг воздух прорезал сухой хлопок. Гулкий выстрел заставил стаю отшатнуться. Следом второй — серебро впилось в плечо вожака, и он завыл, оседая на бок. Из-за тёмных стволов вышла Уэнсдей с тяжёлым ружьём в руках. Лицо её было непроницаемым, как обсидиан. Справа и слева от неё шагнули Пагсли и дядя Фестер. В их глазах играли одинаковые безумные огоньки. — Лучше вам по-хорошему оставить эту альфу в покое, грязные шавки! — прогремел Фестер, и из его ладоней вырвались два ослепительных разряда, ударивших в ближайших оборотней. Пагсли, не отставая, выпустил свой заряд, глаза его блестели от восторга. Оборотни разделились, каждый выбрал себе противника. В темноте сверкнули глаза, пасти оскалились. Лес озарили вспышки электричества, запахло озоном и палёной шерстью. На Уэнсдей прыгнул один из волков, до этого прятавшийся в тени. Девушка резко развернулась, готовая выпустить заряд прямо в его пасть, но сзади вылетел хайд — и сбил ликана на землю. Стая, поняв, что силы на стороне Аддамсов, взвыла и начала отступать. Фэстер и Пагсли бросились вдогонку, разряжая ток в их спины и хвосты. Энид метнулась к хайду, сбив его с ног. — Нет! — крикнула Уэнсдей, подняв ружьё. — Он на нашей стороне! Волчица словно не слышала. Зубы сомкнулись всё ближе к шее Галпина. Аддамс поняла: живым он из этой схватки не выйдет. Переборов себя, она нажала на курок. Пуля лишь ранила Энид, но не остановила — только разозлила ещё сильнее. Альфа развернулась к Уэнсдей, оскалившись. Но хайд рывком заслонил девушку собой, принимая удар. Фэстер и Пагсли ударили током, заставив Энид отпрянуть, а в следующее мгновение из-за деревьев выступили Гомес и Мортиша. Их выстрелы со снотворными дротиками вонзились в тело волчицы почти синхронно. Энид пошатнулась, ещё секунду удерживала ярость во взгляде — и рухнула в белую порошу. — Я же сказала не высовываться! — голос Уэнсдей дрогнул, хотя она пыталась сохранить ледяное спокойствие. Тайлер, вновь принявший человеческий облик, лежал на холодной земле. Кровь сочилась из глубоких ран, окрашивая белизну вокруг. Его веки медленно опускались, дыхание становилось всё более рваным. Уэнсдей опустилась рядом, колени утонули в снегу. — Не смей умирать, — процедила она, прижав ладони к его ранам. — Я не позволяла. Тайлер чувствовал, словно его затягивает в тягучее, чёрное болото. Он не сопротивлялся — какая разница? Никто не станет лить по нему слёзы. И уж тем более она. В памяти вспыхнули обрывки: юнец, боящийся возвращаться домой к отцу. Работа в кафе после школы, лишь бы подольше не видеть его. Торнхилл — с её сладкими обещаниями и ядовитыми словами, которая разбудила хайда и подарила иллюзию свободы. Тогда он впервые ощутил, каково это — выплеснуть наружу всю ненависть, копившуюся годами. Он наслаждался этим. Какое-то время. Пока не понял: чем больше он убивал, тем сильнее ненависть множилась. Она не убывала — только расползалась по венам, отравляя его, выжигая душу по кускам. Он устал ненавидеть. Устал быть оружием в чужих руках. Устал служить женщинам, которым он был безразличен: Торнхилл, Франсуаза, Уэнсдей Аддамс… И всё же… по крайней мере, эта смерть имела смысл. В отличие от его жизни. Это была последняя мысль, прежде чем тьма окончательно накрыла его.

***

В одной из комнат подвала особняка Аддамсов поместили Энид. Охрану усилили смертельными ловушками: под потолком раскачивались ржавые гильотины, а в стенах таились арбалетные механизмы. Любой настырный оборотень, рискнувший сунуться внутрь, вряд ли выбрался бы обратно. Все попытки общения провалились. Фестер, хваставшийся знанием «языка животных», пробовал рычать, выть и щёлкать зубами — но волчица лишь скалилась и бросалась на решётку. Тогда было решено обратиться к чёрной магии, и Гомес позвал на помощь свою мать — Эсмеральду — «последнюю из могикан», ведьму старой школы. Мастера спиритизма, зельеварения и шаманских практик. И уже через несколько часов в подвале запахло болотными травами и серой: Эсмеральда Аддамс явилась, прихватив мешок с артефактами. Она достала череп-курильницу, насыпала в него порошок и зажгла, отчего густой едкий дым поднялся к потолку. Затем разлила по полу чёрную вязкую жидкость, очерчивая кровавый круг. На его границе, образуя пентакль, Уэнсдей аккуратно разложила личные вещи Энид — те, что должны были пробудить в ней память и заставить отозваться. В центр втолкнули связанную альфу. Волчица рвалась, рычала, клацала клыками; её глаза горели хищным огнём, в котором почти не осталось человечности. — Готовься, керида. То, что она скажет, может понравиться тебе ещё меньше, чем её вой, — предупредила ведьма. Уэнсдей шагнула в круг. Эсмеральда нараспев тянула заклинание, и волчицу словно подменили: она перестала рваться с цепей и, тяжело дыша, уставилась на свои вещи. В её янтарных глазах мелькнула боль. — Энид? — ровно произнесла Уэнсдей. — Ты помнишь меня? «Хотела бы я тебя никогда не знать!» — взвился в её голове знакомый голос. «Я стала такой из-за тебя!» — Вижу, память сохранилась, — сухо заметила Аддамс. «Я спасла тебе жизнь!» — клыки волчицы опасно блеснули. — «А ты сошлась с этим лживым козлом!» — О ком ты? — ни один мускул не дрогнул на лице Уэнсдей, хотя она прекрасно понимала, кого та имеет в виду. — «О Тайлере, мать его, Галпине! Он со своим зомби-родственником закопал тебя! Если бы не я…» — Тайлер сам пришёл ко мне. Добровольно. После смерти своей матери он хотел быть моим хайдом. Не более. — «Как ты могла?!» — Друзей держи близко, но врагов — ещё ближе, — холодно отрезала Уэнсдей. — «Ближе?» — Энид демонстративно принюхалась, и шерсть на её загривке поднялась дыбом. — «Ты… трахалась с ним?!» — Повтори? — Уэнсдей посмотрела на альфу исподлобья. — «Я чувствую на тебе его запах!» — завыла та. Уэнсдей скрипнула зубами — от её верещания голова разламывалась. — Видимо, долгое пребывание в звериной форме сказалось, — сухо бросила она. — Ты утратила способность к трезвым суждениям. — «Ненавижу! Ненавижу тебя, Уэнсдей!» — закричал в её голове голос Энид, срываясь на звериный вой. — «Лучше бы ты сдохла! Вот увидишь, я выберусь отсюда и перегрызу горло тебе и твоему дружку!» Уэнсдей едва заметно нахмурилась. Беседа свелась к угрозам и бессмысленным оскорблениям. Бесполезный диалог. Она сделала шаг назад и вышла из круга. — Тайлера больше нет, — её голос прозвучал ровно, как приговор. — Ты убила его в лесу, когда мы пришли за тобой. На пороге она задержалась лишь на миг. — Я найду способ вернуть твой человеческий облик, — сказала холодно. — Обещаю. Она поднялась на последний этаж и вошла в соседнюю с её комнату. На кровати с тяжёлым пологом без сознания лежал Тайлер. Бледный, словно неживой, из-за чего рваные раны на коже казались ещё страшнее. Мортиша сидела у изголовья, её голос мелодично тянул строки из «Падения дома Ашеров» Эдгара По. Атмосфера была одновременно жуткой и умиротворяющей. — Как прошло, милая? Она узнала тебя? — Мортиша подняла взгляд от книги. — Память не пострадала, — холодно ответила Уэнсдей. — Можешь идти. Тайлер мой слуга, и именно я должна выхаживать его. Мортиша задержала на дочери многозначительный взгляд, в котором читалось больше, чем в её словах. — Что ж, не буду вам мешать. Пойду поприветствую свекровь… пока она не решила сварить суп из твоей подружки.