Глава 4. Брат

Мелиссандра разрешилась от бремени ранним утром, когда за окнами поместья ещё только-только занимался блёклый, по-осеннему неохотный рассвет. Роды, прошли на удивление благополучно — без излишних осложнений, без того леденящего душу ужаса, что сковывает сердца родных в ожидании неизвестности. Ребёнок появился на свет точно в срок, крепким и здоровым, огласив притихший было дом требовательным, полным жизненной силы криком. Кайлу в ту пору исполнилось тринадцать лет. Он помнил тот день во всех мельчайших деталях — не потому, что событие это было для него самого сколько-нибудь неожиданным слухи о скором рождении наследника ходили по поместью не первый месяц, а потому, что нечто в глубине его многоопытной души шевельнулось в то утро с силой, какой он от себя самого никак не ожидал. Он стоял у дверей покоев роженицы вместе с прочими домочадцами, дожидаясь новостей, и когда наконец раздался долгожданный, пронзительный крик младенца, Кайл поймал себя на том, что затаил дыхание — совершенно неосознанно, будто от исхода этих родов зависело нечто важное лично для него самого, а вовсе не только для четы Молан. — Мальчик, — торжественно объявила повитуха, выйдя из покоев спустя ещё четверть часа с сияющим от радости лицом. — Крепкий, здоровый мальчик. Госпожа Мелиссандра чувствует себя хорошо, хвала богам. По коридору прокатилась волна облегчённых вздохов и тихих поздравлений. Рон, до того момента остававшийся снаружи в напряжённом, почти каменном молчании, тут же скрылся за дверью, спеша увидеть жену и новорождённого сына. Кайл же остался стоять на месте, ощущая странную, тянущую пустоту где-то под рёбрами. Он напомнил себе о собственном давнем решении не питать напрасных надежд, не привязываться к тому, что рано или поздно неизбежно изменится не в его пользу, — и всё же что-то в этом простом, но исполненном глубокого смысла событии отзывалось в нём куда сильнее, нежели он готов был признать даже перед самим собой. Официальное представление новорождённого домочадцам состоялось лишь три дня спустя, когда Мелиссандра, оправившись от родов в достаточной мере, чтобы принимать гостей, пожелала показать сына всей семье в присутствии патриарха и матриарха. Кайл вошёл в просторную гостиную одним из последних, стараясь, по своему обыкновению, держаться чуть поодаль от прочих собравшихся. Мелиссандра, восседавшая в кресле у окна с младенцем на руках, заметила его сразу же, и её измождённое родами, но светящееся неподдельным счастьем лицо озарилось тёплой улыбкой. — Кайл, — позвала она, — подойди же, познакомься со своим младшим братом. Кайл на мгновение замешкался — редкий для него самого случай откровенной неуверенности, — но всё же подошёл ближе, повинуясь скорее не собственному желанию, сколько простой вежливости, какую требовала от него сложившаяся ситуация. Мелиссандра слегка приподняла свёрток в руках, позволяя ему разглядеть личико младенца получше. Ребёнок был крошечным, совершенно беспомощным — с редким пушком каштановых волос, в отца, волос и такими же тёмными, ещё по-младенчески неопределёнными глазами, какие бывают у всех новорождённых прежде, чем окончательно устанавливается их истинный цвет. — Его будут звать Бикрос, — тихо, с материнской нежностью произнесла Мелиссандра, не сводя восхищённого взгляда с сына. — Что скажешь, Кайл? Разве он не самое прекрасное создание на свете? Кайл долго, очень долго вглядывался в это крошечное, ничего не понимающее личико, ощущая, как внутри него самого одна за другой рушатся тщательно возводимые годами оборонительные стены. Он приготовился было испытать привычное равнодушие, тщательно отрепетированную вежливую отстранённость — но вместо этого его затопило нечто совершенно иное, нечто, для чего у него, при всём его богатом многовековом опыте, не находилось точного, подходящего названия. — Он... — начал было Кайл, но неожиданно для самого себя осёкся, не в силах сразу подобрать нужные слова. — Он действительно прекрасен, госпожа. Мелиссандра внимательно посмотрела на пасынка, безошибочно уловив в его голосе нечто такое, чего прежде никогда не слышала — искреннюю, ничем не прикрытую теплоту, пробившуюся сквозь привычную броню отстранённой вежливости. — Хочешь подержать его на руках? — неожиданно предложила она. Кайл замер, охваченный внезапной, почти паникующей неуверенностью. Часть его существа, та самая часть, что помнила десятки прожитых прежде жизней и десятки связанных с ними потерь, отчаянно требовала отказаться, сохранить безопасную дистанцию, не позволить себе привязаться к этому крошечному, совершенно беззащитному существу. Но другая часть его души, та, что всё ещё оставалась ребёнком, несмотря на весь груз накопленной памяти, жаждала прикоснуться к этому маленькому чуду, ощутить хотя бы каплю той простой, безусловной нежности, какую, казалось, самой судьбой было предначертано испытывать к младшим братьям и сёстрам. — Хорошо, — тихо согласился он, к собственному немалому удивлению. Мелиссандра осторожно передала ему свёрток, показывая, как правильно поддерживать головку младенца. Кайл принял драгоценную ношу с той же осторожностью, с какой некогда, во множестве прежних жизней, держал в руках самое хрупкое, самое ценное из существующих сокровищ. Бикрос, будто почувствовав смену рук, недовольно скривился было, но тут же затих, устремив на нового держащего его человека неосознанный, но на удивление пристальный взгляд ещё не оформившихся до конца глаз. И в этот самый момент, глядя в это крошечное личико, Кайл Молан, проживший на своём веку больше жизней, чем сам был способен точно сосчитать, познавший больше потерь и предательств, чем выпадает на долю иного смертного за десяток обычных человеческих судеб, ощутил нечто, что не поддавалось никакому рациональному объяснению, — мгновенную, всепоглощающую, совершенно беззащитную любовь. «Только не снова, — с горькой, отчаянной иронией подумал он про себя, продолжая при этом баюкать младенца с бережностью, какой сам от себя не ожидал. — Я ведь поклялся себе не привязываться. И вот, гляди-ка, всё моё благоразумие рассыпалось в прах перед одним-единственным взглядом крошечных, ничего ещё не понимающих глаз». С той самой первой встречи Кайл, вопреки всем собственным клятвам и тщательно выстроенным философским рассуждениям о вреде поспешных привязанностей, начал регулярно, тайком от большинства домочадцев, наведываться в детскую комнату, отведённую для маленького Бикроса. Обыкновенно он выбирал для этого поздние ночные часы, когда весь дом уже погружался в сон, а бдение при колыбели младенца несла лишь одна из нянек, охотно уступавшая место старшему брату, стоило тому лишь показаться в дверях с характерным для него тихим, но не терпящим возражений выражением лица. — Идите отдохните, — неизменно говорил он в подобные моменты дежурившей няньке. — Я присмотрю за ним немного. Оставшись наедине с младенцем, Кайл преображался самым удивительным образом — та маска отстранённой, философской сдержанности, что он неизменно носил перед прочими домочадцами, полностью спадала с его лица, обнажая нечто куда более простое и человечное, нежели кто-либо в этом доме, за исключением разве что одной лишь Нэллы, когда-либо имел случай наблюдать. Он подолгу баюкал беспокойного, никак не желавшего засыпать младенца, тихо напевая ему колыбельные, обрывки которых сохранились в его памяти из самых разных прожитых прежде жизней — то печальную северную балладу, то весёлую детскую прибаутку, то и вовсе мелодию, услышанную им однажды в совершенно ином, давно позабытом мире, откуда, быть может, начался его самый первый жизненный путь. — Ты и понятия не имеешь, насколько тебе повезло родиться в любящей семье, малыш, — шептал он иногда, разглядывая безмятежно спящее личико брата в неверном свете единственной свечи. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы у тебя было именно такое детство, какого не было у меня самого. Порою он развлекал бодрствующего младенца незамысловатыми фокусами — легчайшими, едва уловимыми проявлениями собственной магии, тщательно приглушёнными настолько, чтобы ни в коем случае не напугать и не потревожить хрупкое дитя. Крошечные, мерцающие огоньки, лёгкой чередой пляшущие над колыбелью, вызывали у Бикроса восторженный, ещё бессвязный лепет и попытки неуклюже поймать ускользающий свет крошечными пальчиками, отчего сердце Кайла всякий раз наполнялось тем самым теплом, что он тщетно пытался в себе подавить долгие месяцы после свадьбы отца. — Это будет нашим маленьким секретом, хорошо? — говорил он тогда, гася последний огонёк движением пальцев. — Не стоит никому рассказывать о том, что видел здесь по ночам. Бикрос, разумеется, не мог ещё в столь юном возрасте дать никакого осмысленного ответа, но неизменно затихал под звуки голоса старшего брата, безмятежно засыпая у него на руках с той полной, безоговорочной доверчивостью, какая свойственна лишь самым маленьким детям. Подобные ночные визиты продолжались на протяжении многих месяцев, оставаясь для всех прочих домочадцев тайной за семью печатями, — покуда однажды, спустя примерно полгода после рождения Бикроса, Мелиссандра, встревоженная непривычной тишиной, доносившейся из детской в неурочный ночной час, не решила самолично проверить, всё ли в порядке с её сыном. То, что она застала, войдя в приоткрытую дверь детской комнаты, поразило её до глубины души. Кайл сидел в низком кресле подле колыбели, держа на руках безмятежно посапывающего Бикроса, и на его обычно бесстрастном, тщательно контролируемом лице застыло выражение такой чистой, неприкрытой нежности, какого Мелиссандра прежде не видела ни разу за все полтора года их знакомства. Свет одинокой свечи мягко освещал эту неожиданную, почти пронзительную по своей интимности картину: суровый, не по годам сдержанный подросток, баюкающий младенца с той бережностью, что, казалось бы, вовсе не была ему свойственна, судя по его привычному, выработанному годами публичному поведению. Мелиссандра замерла на пороге, не решаясь нарушить эту хрупкую, неожиданно открывшуюся её взору сцену неосторожным звуком. Кайл, обладавший обострёнными за долгие прожитые прежде жизни чувствами, тем не менее практически сразу почувствовал её присутствие и поднял взгляд, встретившись глазами с застывшей в дверях мачехой. На краткое мгновение в его глазах промелькнуло нечто похожее на панику — тщательно оберегаемая им тайна оказалась раскрыта, и он понятия не имел, как теперь поведёт себя Мелиссандра, узнав правду о его истинных чувствах к её сыну. — Госпожа, я... — начал было он, поспешно поднимаясь с кресла, но Мелиссандра лишь тихо покачала головой, прикладывая палец к губам, призывая его не разбудить неосторожным движением спящего младенца. Она бесшумно вошла в комнату и присела на соседний стул, продолжая с нескрываемым изумлением разглядывать пасынка. — Как долго ты уже занимаешься этим? — тихо спросила она наконец, когда Кайл осторожно, стараясь не потревожить сон брата, вновь опустился в своё кресло. — С самого его рождения, госпожа, — честно признался Кайл, понимая, что отпираться теперь бессмысленно. — Прошу простить меня за то, что скрывал это от вас. Я не был уверен, как вы отнесётесь к подобной... привязанности с моей стороны. — Отнесусь? — Мелиссандра тихо, почти беззвучно рассмеялась, качая головой. — Кайл, да я счастлива, невероятно счастлива видеть, что мой сын так дорог тебе. Почему, ради всех богов, ты решил, что должен скрывать нечто столь прекрасное? Кайл долго молчал, подбирая слова для честного, хотя и неполного объяснения. — Потому что я поклялся себе не привязываться слишком сильно ни к кому в этом доме, — произнёс он наконец тихо. — Привязанности, как я успел убедиться на собственном горьком опыте, слишком часто оборачиваются болью, когда обстоятельства неизбежно меняются. Но с ним... — он бросил нежный взгляд на спящего брата, — с ним у меня попросту не вышло сдержать это обещание. Мелиссандра долго смотрела на пасынка с выражением, в котором смешались нежность, сочувствие и глубокая, пронзительная грусть. — Ты знаешь, — тихо произнесла она, — иногда мне кажется, что ты несёшь в себе куда больше боли, чем должен нести любой тринадцатилетний мальчик, Кайл. Я не знаю, что именно произошло в твоей жизни, что заставило тебя настолько бояться собственных чувств, но хочу, чтобы ты знал: здесь, в этом доме, тебе больше не нужно скрывать свою любовь к брату. Приходи к нему в любое время, когда пожелаешь. Я никому не расскажу об этих ночных визитах, если ты сам того не захочешь. — Благодарю вас, госпожа, — тихо ответил Кайл, ощущая, как к горлу подступает непрошеный ком. — И ещё, Кайл, — добавила она, поднимаясь со стула, — быть может, однажды ты позволишь себе довериться не только своему маленькому брату, но и мне тоже. Я никуда не денусь, что бы ты обо мне ни думал. Она тихо покинула детскую, оставив Кайла наедине с его спящим братом и целым вихрем противоречивых чувств, разрывавших его многострадальную душу. Рон узнал о ночных визитах Кайла к младшему сыну спустя ещё несколько недель, и узнал он об этом самым неожиданным для себя образом — застав подобную сцену собственными глазами. Возвращаясь поздно ночью с очередного тайного задания, порученного ему главой рода, он, проходя мимо детской, заметил сквозь неплотно прикрытую дверь тусклый свет одинокой свечи и, повинуясь скорее профессиональной привычке проверять всё подозрительное, нежели родительскому любопытству, заглянул внутрь. То, что предстало его взору, заставило опытного ассасина, повидавшего на своём веку немало смертей и предательств, замереть на пороге в совершенном, глубочайшем изумлении. Кайл сидел в низком кресле, тихо, почти беззвучно напевая нечто убаюкивающее младенцу на руках, и лицо его — то самое лицо, что Рон привык видеть неизменно бесстрастным, отстранённо-вежливым, — сейчас светилось такой неподдельной, чистой нежностью, какой отец никогда прежде не видел у собственного сына. Более того, он ни разу не видел ничего подобного за все годы наблюдения за Кайлом — ни тени той сдержанности, того тщательно контролируемого спокойствия, что мальчик демонстрировал прилюдно. Рон замер в тени коридора, не решаясь обнаружить своего присутствия, и продолжал наблюдать эту сцену куда дольше, чем позволял себе признать хоть перед кем-либо, включая самого себя. «Вот, значит, каков ты на самом деле, — с горечью подумал он, чувствуя, как что-то тяжёлое и неприятное ворочается у него внутри. — Вот что ты прячешь ото всех, включая меня. Ты умеешь любить — по-настоящему, всем сердцем, без остатка. Просто не меня. Никогда не меня». Эта мысль отозвалась в нём такой острой, неожиданной болью, что он невольно отступил на шаг назад, будто от физического удара. Он попытался тут же одёрнуть себя, напомнить, что сам, своими собственными руками, своим многолетним молчанием и равнодушием возвёл ту стену, что теперь отделяла его от родного сына, — но легче от этого горького самообвинения отнюдь не становилось. Он вспомнил тот далёкий день, когда двухлетний Кайл впервые протянул к нему ручонки, и он, вместо того чтобы принять этот простой, безыскусный жест доверия, отступил прочь, произнеся холодное «не сейчас». Вспомнил бесчисленные последующие годы холодных, формальных визитов в детскую, годы, на протяжении которых он так и не нашёл в себе сил преодолеть собственный страх привязанности — страх, что эхом отзывался в его душе ещё с той роковой поры, когда не стало Шанен. «Я предал его собственным молчанием, — подумал он с внезапной, острой ясностью, наблюдая за тем, как Кайл бережно укладывает наконец заснувшего младенца обратно в колыбель. — Я предал его так же верно, как если бы отказался признать его своим сыном в тот самый первый день, когда Филис принёс его к нашим воротам». Он тихо, стараясь не выдать своего присутствия, отступил прочь по коридору, унося с собой это тяжёлое, мучительное откровение, которому предстояло терзать его совесть на протяжении многих последующих лет, — откровение, что он потерял нечто бесценное задолго до того, как окончательно осознал истинную цену этой потери. С той ночи Рон стал украдкой, тайком от самого Кайла, чаще заглядывать в детскую в те часы, когда, по его расчётам, там мог находиться старший сын, — не с тем, чтобы обнаружить своё присутствие, а лишь для того, чтобы хотя бы издалека, хотя бы мельком увидеть ту сторону Кайла, что оставалась для него самого недоступной вот уже долгие тринадцать лет. Он так и не решился, впрочем, войти внутрь и заговорить с сыном напрямую — застарелый страх, въевшийся в его существо куда глубже, чем он готов был признать, продолжал сковывать его волю, не позволяя сделать тот единственный шаг, что мог бы всё изменить. Пока в поместье разворачивалась эта тихая, полная невысказанных чувств семейная драма, магические способности Кайла продолжали развиваться темпами, что привели бы в неподдельный ужас любого, кто хотя бы отдалённо догадывался об их истинном масштабе. Ночами, когда весь дом погружался в глубокий сон, а маленький Бикрос, убаюканный братом, мирно посапывал в своей колыбели, Кайл иногда позволял себе — крайне редко, в самой глубокой тайне, вдали от посторонних глаз, в укромной пещере, отысканной им в лесной чаще неподалёку от границ поместья, — по-настоящему раскрыть ту силу, что копилась в нём на протяжении бесчисленных прожитых жизней. То, на что он оказывался способен в подобные редкие моменты полного раскрытия своего истинного могущества, не поддавалось никакому сравнению с обыкновенной, пусть даже редкой магической одарённостью, изредка встречающейся среди представителей знатных родов. Он мог одним лишь усилием воли расколоть надвое вековой валун, много столетий пролежавший на дне лесного оврага. Мог соткать из воздуха настоящую бурю, способную вырвать с корнем крепкие деревья в радиусе доброй сотни шагов. Мог — и это пугало его самого едва ли не сильнее всего прочего — на краткие, едва уловимые мгновения ощутить себя равным существам, о которых слагали легенды и предания, существам, чья сила испокон веков считалась почти божественной. Кайл прекрасно знал из бесчисленных прочитанных им библиотечных фолиантов, что драконы, эти древние, полумифические создания, чья магическая мощь превосходила решительно всё известное современному миру, считались практически вымершими много веков тому назад, оставив по себе лишь редкие, разрозненные легенды да единичные, тщательно охраняемые артефакты драконьей крови. И всё же порою, в самые редкие моменты полного раскрытия собственных сил, он ощущал в себе отголосок именно этой, поистине титанической мощи — будто накопленная за десятки прожитых прежде жизней магическая энергия достигла того критического, невероятного порога, что позволял ему хотя бы отдалённо приблизиться к могуществу этих легендарных существ. Он никогда, ни разу не позволял себе раскрыть подобную силу где-либо, помимо этой уединённой, надёжно скрытой от посторонних глаз пещеры. Даже перед собственным наставником Гарретом, даже перед самим патриархом, чьё магическое чутьё, как он прекрасно знал, было достаточно развито, чтобы уловить хотя бы отголосок его истинного потенциала, он неизменно демонстрировал лишь бледную, тщательно приглушённую тень своих подлинных возможностей. «Если они узнают, на что я в действительности способен, — размышлял он, медленно унимая бушующую внутри магическую энергию после очередной такой ночной тренировки, — они либо попытаются использовать меня в качестве оружия, либо, что куда вероятнее, испугаются настолько, что решат избавиться от угрозы, покуда она ещё контролируема». Он слишком хорошо помнил из собственного многовекового опыта, как поступают люди — даже самые близкие, казалось бы, люди — с теми, кто обладает силой, значительно превосходящей их собственную. И потому он продолжал носить маску скромного, лишь умеренно одарённого мальчика, тщательно пряча под ней истинную мощь, что дремала в глубине его существа, подобно спящему дракону, дожидающемуся своего часа пробуждения. Именно в эти месяцы Кайл, обладавший обострённым за долгие прожитые прежде жизни слухом и умением улавливать даже самые тщательно скрываемые тайны, впервые услышал упоминание о загадочной организации, известной в узких кругах посвящённых под коротким, но пугающим своей лаконичностью названием — Рука. Он подслушал этот разговор совершенно случайно, поздним вечером направляясь в библиотеку коридором, что проходил неподалёку от кабинета патриарха. Дверь оказалась неплотно прикрыта, и до слуха Кайла донеслись обрывки напряжённой, приглушённой беседы между дедом и отцом. — Рука снова активизировалась в северных землях, — донёсся до него встревоженный голос патриарха. — Уже третий заказ за последний месяц, и все три — на устранение представителей союзных нам домов. Это не может быть простым совпадением. — Полагаешь, они целенаправленно охотятся на наших союзников? — тихо спросил Рон. — Но с какой целью? Мы никогда прежде не пересекались с ними напрямую. — Не знаю, — мрачно ответил патриарх. — Но подобная активность не сулит ничего доброго. Рука — не просто ещё одна гильдия убийц, Рон. Это организация, чьи щупальца простираются куда дальше, чем большинство людей осмеливаются предполагать. Если они действительно вознамерились расширить свою территорию за счёт наших традиционных владений, нам следует готовиться к самому худшему. Кайл замер в тени коридора, чувствуя, как по его спине пробегает холодок узнавания. Он не помнил точно, откуда именно ему знакомо это название — быть может, из обрывков какого-то полузабытого текста той самой новеллы, что он читал ещё в своей самой первой, теперь уже невероятно далёкой жизни, — но что-то в глубине его многоопытной души подсказывало ему: это имя ещё сыграет зловещую роль в дальнейшей судьбе его семьи. Он поспешно, стараясь не выдать своего присутствия, удалился прочь от злополучной двери, унося с собой это тревожное открытие. В ту ночь, лёжа без сна в своей комнате, он долго размышлял над услышанным, пытаясь восстановить в памяти хоть какие-то детали о загадочной организации из полузабытых страниц прочитанной некогда книги. «Рука, — думал он, вглядываясь в темноту над собой. — Если мои смутные воспоминания верны, эта организация действительно существует в сюжете известной мне новеллы — организация теней, действующая на стыке политики, наёмных убийств и запретной магии, чьи истинные цели остаются загадкой даже для большинства высокопоставленных заговорщиков, с которыми ей приходится иметь дело. Если Рука и вправду начала проявлять интерес к союзникам моей семьи...» Он не договорил эту мысль даже мысленно, самому себе, — слишком уж пугающим представлялось её логическое завершение. Он прекрасно помнил, что где-то в глубинах его памяти хранилось смутное, тревожное знание о трагической судьбе, ожидающей род Молан в не столь уж отдалённом будущем. Быть может, эта самая Рука и станет тем инструментом, посредством которого исполнится это мрачное предначертание. С той ночи Кайл начал куда внимательнее прислушиваться к любым обрывкам разговоров, касавшихся деятельности загадочной организации, стараясь по крупицам собрать хоть сколько-нибудь цельную картину надвигающейся угрозы. Он не делился своими опасениями ни с кем — ни с Нэллой, ни тем более с Мелиссандрой, справедливо полагая, что подобное знание способно лишь взбудоражить домочадцев, не принеся при этом никакой практической пользы, покуда сама угроза не обретёт более конкретные очертания. Шли годы, и привязанность Кайла к младшему брату лишь крепла с каждым прожитым месяцем, вопреки всем его первоначальным опасениям и философским рассуждениям об опасности излишних привязанностей. Бикрос рос жизнерадостным, любознательным ребёнком, обожавшим старшего брата едва ли не больше, чем родных отца и мать, — быть может, потому, что именно Кайл неизменно находил время для тех бесхитростных детских забав, на которые у вечно занятого своими обязанностями Рона попросту недоставало ни времени, ни душевных сил. — Кайл, Кайл, смотри! — то и дело раздавался звонкий детский голос, стоило Бикросу заметить старшего брата где-либо во владениях поместья, после чего маленький мальчик со всех ног мчался навстречу, чтобы продемонстрировать очередное своё достижение — будь то неуклюже сложенная деревянная башенка или же наконец освоенное умение самостоятельно завязывать шнурки. Кайл, вопреки собственному обыкновению сохранять сдержанность в присутствии посторонних, неизменно откликался на подобные призывы с искренней, ничем не сдерживаемой теплотой, к немалому изумлению прочих домочадцев, привыкших видеть в нём исключительно тихого, отстранённого подростка. — Замечательная башня, — неизменно хвалил он брата, приседая на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с малышом. — Из тебя выйдет отличный строитель, если ты продолжишь в том же духе. Мелиссандра, наблюдавшая за подобными сценами с неизменной, тихой радостью, порой не могла сдержать улыбки при виде того, как преображается обычно столь сдержанный пасынок в присутствии младшего сына. — Ты бы видел себя со стороны, Кайл, — как-то раз заметила она, застав очередную подобную сцену братской нежности. — Совсем другой человек, честное слово. — Быть может, с ним мне попросту не нужно притворяться кем-то иным, нежели я являюсь на самом деле, — тихо ответил Кайл, наблюдая за тем, как Бикрос увлечённо продолжает возводить свою деревянную конструкцию неподалёку. К своим шестнадцати годам — то есть спустя три года после рождения Бикроса — Кайл превратился в юношу, чья истинная сила, надёжно скрытая от посторонних глаз под маской умеренной, ничем не примечательной одарённости, продолжала расти темпами, пугающими его самого едва ли не больше, чем кого бы то ни было ещё в этом доме. Он продолжал вести двойное существование: для окружающих — сдержанный, вежливый, в меру талантливый наследник рода Молан, обучающийся ремеслу ассасина под руководством неизменного Гаррета; для самого себя, в тайне уединённой лесной пещеры — обладатель силы, что по своему масштабу приближалась к могуществу легендарных драконов. И лишь двое во всём этом доме знали хотя бы часть истинной правды о нём: верная Нэлла, чья безусловная любовь оставалась неизменной константой на протяжении всей его жизни в поместье Молан, и маленький Бикрос, для которого Кайл был просто любящим старшим братом, безо всяких сложных, многовековых тайн, — и, быть может, именно в этой детской, ничем не омрачённой простоте отношений с младшим братом Кайл находил ту редкую отдушину, что позволяла ему хотя бы на краткие мгновения забыть о тяжести собственного бессмертного существования. Он ещё не знал, что тени организации, известной под названием Рука, уже начали медленно, но неумолимо сгущаться над домом, который он, вопреки всем своим первоначальным намерениям, успел полюбить всем сердцем, — и что до той роковой ночи, когда ему предстоит заплатить самую высокую цену за спасение этой обретённой семьи, остаётся не так уж много спокойных, безмятежных лет. Одна из подобных ночных тренировок в укромной лесной пещере запомнилась Кайлу особенно ярко — не только из-за масштаба высвобожденной им в тот раз силы, но и из-за того странного, почти мистического опыта, что довелось ему пережить в её кульминационный момент. Ему было в ту пору пятнадцать лет — солнце давно уже скрылось за горизонтом, и весь окрестный лес погрузился в ту особую, звенящую тишину, что наступает исключительно глубокой ночью, когда даже самые неугомонные ночные создания предпочитают затаиться в своих укрытиях. Кайл, как и в прочие подобные ночи, выскользнул из поместья тайными тропами, известными ему одному, и добрался до заветной пещеры, надёжно скрытой за плотной стеной колючего кустарника в добром часе ходьбы от ближайших построек. В ту ночь он решился на нечто, чего прежде никогда себе не позволял, — полностью, без остатка раскрыть всю накопленную за долгие прожитые прежде жизни магическую мощь, не сдерживая её никакими предохранительными барьерами. Едва он позволил себе этот шаг, как всё его существо охватило ощущение, которое он затруднился бы описать словами даже прибегнув ко всему богатству накопленного за века жизненного опыта. Магическая энергия, дремавшая внутри него подобно скованному льдом подземному источнику, хлынула наружу с силой, что заставила содрогнуться самые стены пещеры. Воздух вокруг него замерцал странным, переливчатым сиянием, будто сама реальность на мгновение дрогнула, не выдержав напора высвободившейся мощи. Он ощутил, как земля под его ногами отзывается лёгкой дрожью, как вековые камни, составлявшие свод пещеры, начинают тонко, едва слышно звенеть, резонируя с частотой его магии. На один краткий, головокружительный миг ему почудилось, будто он не просто человек, наделённый необычайным даром, а нечто куда более древнее и величественное — будто в его жилах в этот самый момент действительно пробудилась кровь тех легендарных крылатых созданий, чьи истории он читал в пожелтевших от времени фолиантах поместной библиотеки. Он видел — или, быть может, лишь воображал, что видит, — призрачные очертания огромных крыльев, простирающихся за его спиной, чувствовал, как по позвоночнику пробегает жар, сходный с тем, что, если верить древним легендам, ощущают драконы перед тем, как исторгнуть из своей пасти испепеляющее всё на своём пути пламя. «Что же я такое на самом деле?» — подумал он тогда, задыхаясь от переполнявшей его мощи, наблюдая за тем, как под воздействием его невольно вырвавшейся наружу силы трескается и рассыпается в мелкую крошку тот самый вековой валун, что он приметил себе ещё в один из прошлых визитов в качестве своеобразного пробного камня. Он не позволил себе задержаться в этом состоянии дольше нескольких минут — инстинктивный, глубоко въевшийся страх перед последствиями подобного раскрытия силы, страх, отточенный десятками прожитых прежде жизней и связанных с ними трагедий, заставил его поспешно, хотя и не без сожаления, вновь запечатать бушующую внутри мощь под привычными, тщательно выстроенными ментальными барьерами. Отдышавшись и немного придя в себя, он ещё долго сидел на холодном полу пещеры, обдумывая пережитое откровение. «Если моя сила и вправду настолько велика, — размышлял он, — то само её существование представляет собой одновременно и величайшее благословение, и величайшую опасность. Благословение — ибо однажды она, быть может, позволит мне защитить тех, кто мне дорог, от любой мыслимой угрозы. Опасность — ибо стоит хоть кому-либо прознать об истинных масштабах этой силы, как я неминуемо стану мишенью для куда более могущественных и коварных врагов, нежели наёмные убийцы вроде тех, что состоят в услужении у моего собственного рода». Он поклялся себе в ту ночь хранить эту тайну ещё более тщательно, чем прежде, раскрывая свою истинную мощь лишь в самых крайних, самых отчаянных обстоятельствах — обстоятельствах, что, как подсказывало ему смутное предчувствие, неотвратимо надвигались на горизонте его нынешней жизни. Узнав от самого Кайла — уже изрядно повзрослевшего к тому времени, но по-прежнему хранившего привычку делиться с нею самыми сокровенными переживаниями, — о его тайных ночных визитах к маленькому Бикросу, Нэлла восприняла эту новость с той же тихой, всепонимающей теплотой, что была свойственна ей на протяжении всей его жизни в этом доме. — Я боялся, что ты станешь ревновать, — честно признался Кайл, когда однажды вечером решился наконец полностью раскрыть ей эту тщательно оберегаемую тайну. — Ведь ты всегда была для меня единственным человеком, кому я позволял себя любить. Нэлла тепло, от души рассмеялась, качая седеющей головой. — Ах ты глупенький мой мальчик, — произнесла она, ласково коснувшись его щеки натруженной рукой. — Разве способна я ревновать тебя к младшему брату? Напротив, я счастлива, невероятно счастлива слышать, что твоё сердце наконец нашло в себе силы полюбить ещё кого-то, помимо старой служанки. Это ведь именно то, чего я всегда для тебя желала, разве не помнишь? Чтобы ты не запирал своё сердце навечно, чтобы позволил себе довериться хоть кому-то ещё в этом холодном доме. — Я всё же продолжаю бояться, — тихо признался Кайл. — Бояться того дня, когда придётся с ним расстаться. А этот день, я знаю совершенно точно, рано или поздно неминуемо настанет. Нэлла долго молчала, обдумывая эти горькие слова. — Быть может, — произнесла она наконец, — именно поэтому стоит любить его ещё крепче, покуда у тебя есть такая возможность, а не сдерживать себя из страха перед неизбежным будущим расставанием. Ведь если задуматься, малыш, каждая любовь в этом бренном мире рано или поздно заканчивается расставанием, тем или иным образом. Но означает ли это, что нам вовсе не стоит любить? Кайл долго обдумывал эти мудрые, хотя и горькие по своей сути слова, чувствуя, как что-то внутри его многострадальной души понемногу примиряется с неизбежностью грядущих потерь. Тем временем упоминания о загадочной организации Рука продолжали, пусть и нечасто, доходить до ушей внимательного, неизменно настороже Кайла — то в виде обрывков очередного напряжённого разговора между патриархом и Роном, то в форме тревожных слухов, доносимых прислугой из соседних поместий, то из случайно перехваченных писем, что дед в последнее время получал заметно чаще обычного, судя по возросшей активности гонцов, то и дело мелькавших у ворот усадьбы. Однажды, когда Кайлу исполнилось семнадцать лет, ему довелось стать невольным свидетелем куда более откровенного, нежели прежде, разговора на эту животрепещущую тему. Патриарх, к тому времени заметно постаревший и осунувшийся под грузом обрушившихся на род тревог, собрал в своём кабинете самых доверенных членов семьи — включая, к немалому удивлению Кайла, и его самого, впервые допущенного к обсуждению столь серьёзных вопросов. — Ситуация становится критической, — без обиняков заявил патриарх, обводя собравшихся тяжёлым взглядом. — Рука не просто расширяет свою территорию за счёт наших традиционных заказчиков. У меня есть основания полагать, что они целенаправленно, методично подрывают влияние нашего рода, устраняя одного за другим наших давних союзников и заказчиков. — Но с какой целью? — спросил Рон, стоявший у окна со скрещенными на груди руками. — Что они выигрывают от ослабления именно нашего рода? — Не знаю наверняка, — мрачно признал патриарх. — Но одно можно сказать точно: Рука никогда прежде не проявляла подобной целенаправленной агрессии по отношению к какому-либо одному конкретному роду убийц, если только не преследовала при этом какую-то куда более масштабную, стратегическую цель. Кайл, слушавший этот разговор с внешне бесстрастным выражением лица, ощущал внутри себя нарастающую, леденящую тревогу. Обрывочные, полустёртые временем воспоминания о сюжете некогда прочитанной новеллы всё настойчивее подсказывали ему, что надвигающаяся катастрофа неизбежна, что род Молан, вне зависимости от предпринимаемых им мер предосторожности, обречён пасть жертвой этого зловещего заговора в не столь уж отдалённом будущем. «Мне нужно быть готовым, — думал он, покидая кабинет патриарха вместе с прочими участниками совещания. — Что бы ни готовила нам судьба, я должен обладать достаточной силой, чтобы спасти хотя бы тех немногих, кто мне по-настоящему дорог, когда этот день неминуемо настанет». С той поры его тайные ночные тренировки в лесной пещере участились, обретя новую, куда более целенаправленную серьёзность. Он больше не просто исследовал границы собственных возможностей из отвлечённого любопытства — он готовился, методично и неустанно, к тому дню, когда его истинная сила станет последней надеждой на спасение для тех, кого он, вопреки всем своим первоначальным клятвам, всё же успел полюбить всем сердцем.