Глава 5. Взросление

К своим восемнадцати годам Кайл Молан превратился в юношу, чья внешность привлекала к себе внимание решительно всех, кому доводилось хоть однажды увидеть его. Он вырос высоким, гибким, с той особой, отточенной годами тренировок грацией движений, что выдаёт истинного мастера боевых искусств даже в состоянии полного покоя. Каштановые волосы, унаследованные им от рода Молан, он, вопреки принятой среди мужчин рода традиции коротко стричься, отпустил длинными, доходящими почти до самого пояса, — то ли из чистого упрямства, то ли, как подозревала проницательная Нэлла, из подсознательного желания хоть чем-то выделяться среди прочих, безликих для него представителей семьи, к которой он, по сути, не принадлежал душой, что бы ни говорила официальная бумага о родстве. Единственной по-настоящему примечательной, бросающейся в глаза особенностью его облика, помимо и без того редкого рубинового цвета глаз, служила единственная седая прядь у левого виска — прядь, появившаяся у него, по его собственным туманным объяснениям, ещё в раннем детстве и с годами так и не потемневшая, вопреки всем законам природы. Домочадцы поместья давно уже привыкли к этой странности, объясняя её кто редким наследственным капризом, кто последствием того самого магического пробуждения, что случилось с мальчиком на заднем дворе много лет назад. Сам же Кайл прекрасно знал истинную причину этой отметины — она являлась одним из немногих зримых, физических следов, что оставляли на его облике накопленные за долгие века магическая сила и груз прожитых прежде жизней, — но предпочитал хранить эту истину при себе, как и всё прочее, касающееся его подлинной природы. Бикросу в ту пору исполнилось пять лет, и он рос точной копией самого Кайла в этом же возрасте — по крайней мере, внешне: те же густые, слегка вьющиеся каштановые волосы, тот же живой, любознательный взгляд, хотя глаза его, в отличие от рубиновых глаз старшего брата, унаследовали более привычный для рода Молан карий оттенок, доставшийся ему, судя по всему, от Мелиссандры. Однако характером маленький Бикрос отличался от Кайла разительнейшим образом: там, где Кайл в его возрасте уже успел стать замкнутым, настороженным, не по годам взрослым ребёнком, вынужденным самостоятельно противостоять равнодушию окружающего мира, Бикрос рос открытым, доверчивым, преисполненным той беззаботной радости, что доступна лишь детям, с рождения окружённым безусловной родительской любовью. Свободное от бесконечных тренировок время — а его, к слову, оставалось у Кайла не так уж много, поскольку с приближением его совершеннолетия наставники рода лишь усиливали нагрузку, готовя его к скорому официальному вступлению в ряды практикующих ассасинов, — Кайл неизменно старался посвящать младшему брату, вне зависимости от того, насколько уставшим он сам себя ощущал после очередного изнурительного дня. — Кайл, а покажи мне ещё раз, как ты бросаешь ножи! — то и дело канючил Бикрос, увязываясь за старшим братом на задний двор поместья, где тот обычно отрабатывал метательную технику в редкие часы личного времени. — Тебе ещё слишком рано учиться подобным вещам, — неизменно отвечал Кайл с мягкой, снисходительной улыбкой, хотя порою, поддавшись уговорам настойчивого братишки, всё же позволял тому неумело метнуть в специально установленную деревянную мишень тупой, безопасный учебный нож, заботливо придерживая маленькую руку своей собственной, куда более умелой ладонью. — Получилось! Получилось же, правда? — восторженно вопил Бикрос всякий раз, когда его импровизированный бросок хотя бы отдалённо приближался к намеченной цели, вне зависимости от того, насколько далеко на самом деле пролетал брошенный им снаряд. — Просто превосходно, — неизменно хвалил его Кайл, взъерошивая каштановые вихры брата свободной рукой. — Ещё немного практики, и ты превзойдёшь самого Гаррета, вот увидишь. Подобные простые, ничем не примечательные на первый взгляд моменты братского единения составляли, пожалуй, самую светлую, самую драгоценную часть повседневной жизни Кайла в поместье Молан — те редкие островки безусловной, ничем не омрачённой радости, что позволяли ему хотя бы на краткие часы забыть о тяжести собственного многовекового существования и о неотвратимо надвигающейся, как подсказывало ему смутное предчувствие, катастрофе. Порою, когда позволяла погода, братья вдвоём отправлялись на прогулки по обширным угодьям поместья — Кайл неспешно шагал по протоптанным лесным тропинкам, а Бикрос, преисполненный неистощимой детской энергии, то забегал далеко вперёд, увлечённый очередной найденной диковинкой — причудливым жуком или необычной формы камнем, — то возвращался бегом обратно, чтобы взахлёб поделиться своим открытием со старшим братом. — Кайл, а это что за цветок? — спрашивал он, протягивая брату сорванный на ходу полевой цветок с ярко-жёлтыми лепестками. — Это златоцвет, — терпеливо отвечал Кайл, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть находку. — Он растёт исключительно в наших северных землях и цветёт лишь в самом начале лета. Знаешь ли ты, что из его лепестков готовят особый чай, который, по преданию, дарует крепкий, безмятежный сон? — А ты пил такой чай? — с неизменным детским любопытством интересовался Бикрос. — Пил, — с лёгкой, невольной улыбкой отвечал Кайл, вспоминая при этом отнюдь не только эту жизнь, но и, возможно, добрый десяток прочих, столь же далёких. — Хотя, признаться, не уверен, что он действительно помогает так, как о нём говорят предания. Подобные неспешные беседы, перемежаемые бесхитростными детскими вопросами и не менее терпеливыми, обстоятельными ответами старшего брата, составляли значительную часть их совместного досуга, и Кайл, к собственному немалому удивлению, обнаруживал в себе всё больше искренней, ничем не наигранной радости от этой простой, незамысловатой роли старшего наставника и защитника. Особое место в их совместных занятиях занимали те редкие моменты, когда Кайл, тщательно взвесив все возможные риски, решался продемонстрировать младшему брату малую, самую безобидную часть своих истинных магических способностей — разумеется, в куда более скромном, безопасном масштабе, нежели то, что он позволял себе раскрывать в уединении лесной пещеры. — Смотри внимательно, — говорил он однажды, когда они вдвоём устроились на укромной полянке неподалёку от поместья, куда обычно не заглядывали прочие домочадцы. Он раскрыл ладонь, и на ней тут же соткался из воздуха крошечный, мерцающий огонёк, напоминающий формой миниатюрную бабочку. Бикрос восторженно ахнул, протягивая обе ручонки к парящему над ладонью брата магическому созданию. — Она настоящая? Можно её потрогать? — спросил он, широко распахнув глаза. — Попробуй, — с мягкой улыбкой разрешил Кайл. Бикрос осторожно, затаив дыхание, коснулся пальчиком мерцающей магической бабочки, и та, вместо того чтобы рассыпаться от прикосновения, послушно перепорхнула с ладони Кайла на протянутый палец брата, вызвав у того новый восторженный вскрик. — Кайл, а меня ты научишь такому же? — с надеждой спросил Бикрос, зачарованно наблюдая за танцем крошечного огонька на кончике собственного пальца. Кайл на мгновение помрачнел, тщательно взвешивая, как лучше ответить на этот простой, но непростой по своей сути вопрос. — Магический дар, — произнёс он наконец осторожно, — либо присутствует у человека от рождения, либо не присутствует вовсе, братишка. Я не могу передать тебе свой дар, как бы сильно мне того ни хотелось. Но если у тебя самого однажды проявятся способности к магии, я обязательно, слышишь, обязательно научу тебя всему, что знаю сам. Бикрос слегка помрачнел, явно расстроенный подобным объяснением, но тут же, с присущей детям способностью быстро переключаться между эмоциями, вновь просиял, продолжая зачарованно наблюдать за порхающим над его пальцем магическим созданием. — А ты покажешь мне ещё что-нибудь? — с надеждой спросил он. — Обязательно покажу, — пообещал Кайл, с нежностью наблюдая за неподдельным восторгом младшего брата. — Но это должно остаться нашей маленькой тайной, хорошо? Я не хочу, чтобы дед узнал о том, что я развлекаю тебя подобными фокусами. — Клянусь, никому не скажу! — с самой серьёзной миной, на какую только был способен пятилетний ребёнок, заверил его Бикрос, торжественно скрещивая пальцы на груди в жесте, подсмотренном, судя по всему, у кого-то из слуг поместья. Кайл рассмеялся — тепло, искренне, без малейшей тени привычной сдержанности, — и притянул брата к себе, взъерошив его каштановые волосы свободной рукой, покуда магическая бабочка на пальце Бикроса не рассыпалась наконец мириадами крошечных, гаснущих искр. Рон, вопреки собственным многолетним привычкам сдержанности и эмоциональной отстранённости, находил всё больше поводов для того, чтобы, оставаясь незамеченным, украдкой наблюдать за подобными сценами братского единения между своими сыновьями. Он никогда не позволял себе обнаружить своё присутствие напрямую — застарелый страх и въевшаяся годами привычка держать дистанцию по-прежнему сковывали его волю столь же крепко, как и прежде, — но всё же не мог удержаться от того, чтобы хотя бы издалека, хотя бы мельком не понаблюдать за той стороной старшего сына, что оставалась недоступной для него самого. В тот день, когда Кайл впервые показал Бикросу магическую бабочку, Рон, как оказалось, тоже был неподалёку — возвращался с очередной тренировки по узкой лесной тропинке и, заметив вдалеке знакомые силуэты сыновей, устроившихся на укромной полянке, инстинктивно замедлил шаг, укрывшись за раскидистым стволом векового дуба. Он наблюдал издалека, как Кайл терпеливо, с той нежностью, какой Рон никогда прежде не замечал за старшим сыном, демонстрирует младшему брату свою магию, как оба мальчика — а для Рона, вопреки всем прожитым годам, Кайл по-прежнему оставался в глубине души тем самым ребёнком, каким он его помнил, — заливаются искренним, ничем не омрачённым смехом. «Он умеет быть таким открытым, — подумал Рон, ощущая уже привычную, но от этого не менее острую горечь. — Просто не со мной. Никогда не со мной». Он простоял в своём укрытии добрых четверть часа, наблюдая за этой безыскусной, но пронзительной по своей простоте сценой, прежде чем заставил себя развернуться и продолжить путь домой, унося с собой всё то же самое, ставшее уже привычным чувство собственной несостоятельности как отца. Подобные эпизоды тайного наблюдения повторялись с завидной регулярностью на протяжении последующих месяцев. Рон подмечал для себя всё новые и новые детали, прежде остававшиеся скрытыми от его внимания: то, как Кайл неизменно проверял, не поранился ли Бикрос во время их совместных прогулок, прежде чем позволить тому бежать дальше; то, с каким терпением он объяснял младшему брату премудрости истории рода, которые сам, судя по всему, знал куда глубже, нежели того требовало формальное обучение; то, как он неизменно укрывал спящего после долгой прогулки Бикроса собственным плащом, если тот, утомившись, засыпал прямо на садовой скамье в жаркий полуденный час. Однажды, став свидетелем именно такой сцены — заснувшего на скамье Бикроса, заботливо укрытого плащом Кайла, покуда сам старший брат сидел рядом, тихо читая книгу и время от времени поглядывая на спящего малыша с той же безграничной нежностью, — Рон ощутил настолько острый, настолько невыносимый укол совести, что впервые за долгие годы всерьёз задумался о том, чтобы наконец нарушить многолетнее молчание и заговорить с сыном напрямую. Он даже сделал несколько неуверенных шагов в сторону скамьи, где расположились его дети, но в самый последний момент, как это уже случалось прежде бесчисленное количество раз, воля вновь изменила ему. Застарелый страх — страх привязанности, страх повторной потери, страх, коренившийся в глубочайшей, тщательно скрываемой ото всех вине перед памятью давно погибшей Шанен, — оказался, как и прежде, сильнее его сиюминутного порыва. Он развернулся и тихо удалился прочь, так и не решившись на тот единственный шаг, что мог бы, возможно, начать долгий процесс исцеления многолетней трещины между ним и старшим сыном. Случилось так, что одним погожим летним днём, когда Бикросу исполнилось уже шесть лет, а Кайлу — девятнадцать, братья, как обычно, отправились на очередную совместную прогулку по угодьям поместья. Бикрос, преисполненный неистощимой энергии и любопытства, свойственного его возрасту, повадился взбираться на невысокие деревья, растущие вдоль знакомой лесной тропы, к немалой тревоге неизменно бдительного старшего брата. — Бикрос, немедленно слезай оттуда, — не раз предупреждал его Кайл, наблюдая за очередной попыткой брата покорить какой-нибудь особенно раскидистый ствол. — Ты ещё слишком мал для подобных подвигов. — Но я же уже почти на самой верхушке! — неизменно возражал упрямый мальчишка, продолжая карабкаться всё выше, невзирая на предостережения старшего брата. В тот роковой день везение, сопутствовавшее прежде юному сорванцу в его древолазных приключениях, наконец изменило ему. Забравшись на высоту доброго десятка футов, Бикрос неосторожно ступил на подгнивший, не выдержавший его веса сук, и в следующее мгновение с испуганным криком полетел вниз. Кайл среагировал быстрее, чем сам успел осознать происходящее. Молниеносным, почти нечеловеческим по своей скорости движением — движением, что было бы попросту невозможно для обыкновенного, не обладающего его выдающимися способностями человека, — он метнулся к падающему брату, успев подхватить того буквально в паре футов от жёсткой, каменистой земли. — Ты цел? Ты не ушибся? — встревоженно спросил он, крепко прижимая к себе испуганного, но, к счастью, невредимого мальчика, ощупывая его свободной рукой на предмет возможных повреждений. Бикрос, всё ещё не оправившийся от испуга, разразился было слезами, но, почувствовав себя в безопасности на руках у старшего брата, довольно быстро успокоился, продолжая, впрочем, крепко цепляться за него дрожащими ручонками. — Прости, — всхлипывал он. — Я не хотел тебя пугать. — Тише, тише, всё хорошо, — успокаивающе бормотал Кайл, укачивая брата точно так же, как некогда укачивал его самого младенцем в детской колыбели. — Ты в безопасности, это самое главное. Но впредь, слышишь меня, впредь ты должен слушаться, когда я прошу тебя не забираться слишком высоко. Он не стал упоминать о том, каким образом ему удалось столь молниеносно среагировать на падение брата, — ведь обыкновенный человек, сколь бы искусным бойцом он ни был, попросту не сумел бы преодолеть подобное расстояние за считаные доли секунды. Но Бикрос, всё ещё слишком напуганный и слишком юный, чтобы задаваться подобными вопросами, лишь крепче прижался к брату, безоговорочно принимая его защиту как нечто само собой разумеющееся. Этот эпизод, как ни странно, стал свидетелем ещё один невольный наблюдатель. Рон, оказавшийся неподалёку по чистой случайности, самолично видел эту сцену от начала до конца — видел ту почти сверхъестественную скорость, с которой Кайл метнулся спасать падающего брата, видел ту неподдельную, всепоглощающую тревогу, что читалась на его обычно бесстрастном лице. «Он не просто любит его, — подумал Рон, наблюдая издалека за этой душераздирающей сценой. — Он готов рисковать собственной жизнью ради его безопасности, даже не задумываясь об этом ни на секунду». Эта мысль пробудила в нём одновременно и гордость за старшего сына, и новый, ещё более острый укол вины за собственную многолетнюю холодность. В тот вечер, оставшись в одиночестве в своём кабинете, Рон впервые за долгие годы позволил себе выпить сверх обычной меры, пытаясь заглушить тем самым непрекращающийся, изматывающий его голос совести. После того случая с падением с дерева Бикрос, к некоторому удивлению самого Кайла, начал проявлять куда более пристальный интерес к его тренировкам и загадочным способностям, нежели прежде. — Кайл, а как ты меня так быстро поймал? — спросил он как-то раз вечером, когда старший брат, как то уже вошло у них в привычку, заглянул пожелать ему спокойной ночи. — Ты словно бы летел по воздуху. Кайл на мгновение замялся, тщательно взвешивая, сколько правды он готов открыть любопытному шестилетнему мальчику. — У меня есть особый дар, братишка, — ответил он наконец осторожно. — Тот самый, что позволяет мне творить магию, которую я иногда тебе показываю. Этот же дар позволяет мне двигаться быстрее и увереннее, чем большинству обычных людей. — А ты самый сильный во всём поместье? — с горящими от восторга глазами спросил Бикрос. Кайл невольно улыбнулся этому простодушному, но неожиданно проницательному вопросу. — Быть может, — уклончиво ответил он, вспоминая при этом ту истинную мощь, что дремала глубоко внутри него, надёжно скрытая от посторонних глаз. — Но сила, Бикрос, это не то, чем стоит хвастаться напоказ. Настоящая сила заключается не в том, чтобы показывать её всем подряд, а в том, чтобы использовать её мудро, лишь тогда, когда это действительно необходимо, и для защиты тех, кто в этом нуждается. — Как ты защитил меня сегодня? — уточнил Бикрос, явно пытаясь применить только что услышанную мудрость к недавнему собственному опыту. — Именно так, — с тёплой улыбкой подтвердил Кайл, взъерошив каштановые вихры брата. — А теперь пора спать, юный сорванец. Обещай мне, что впредь будешь чуть осторожнее взбираясь на деревья. — Обещаю, — сонно пробормотал Бикрос, зарываясь поглубже в одеяло. — Кайл? — Да? — Я рад, что ты мой брат, — тихо произнёс мальчик, уже почти засыпая. Кайл долго сидел у постели брата уже после того, как тот погрузился в глубокий, безмятежный сон, ощущая, как в груди разливается тёплое, почти болезненное по своей интенсивности чувство. «И я рад, что ты мой брат, — подумал он про себя, осторожно поправляя одеяло на спящем мальчике. — Может статься, именно ради подобных моментов и стоит жить, невзирая ни на какие грядущие потери». Помимо совместных прогулок и редких демонстраций магических способностей, значительную часть времени, проводимого братьями вместе, занимали своеобразные, неформальные уроки истории, которые Кайл, вопреки собственному нежеланию привлекать излишнее внимание к своим познаниям, всё же не мог удержаться от того, чтобы преподавать любознательному младшему брату. — А расскажи мне про древних королей, — то и дело просил Бикрос, устроившись у камина в комнате Кайла долгими зимними вечерами, покуда за окном бушевала метель. — Про тех, что жили ещё до основания нынешнего королевства. Кайл, чьи познания в истории мира — как из официальных, доступных прочим летописей, так и из куда более обширного, накопленного за долгие прожитые прежде жизни личного опыта, — намного превосходили познания любого учёного мужа, какого только можно было бы отыскать в этих землях, неизменно находил, чем удовлетворить любопытство брата, тщательно, впрочем, избегая любых деталей, что могли бы выдать источник его воистину энциклопедических знаний. — Давным-давно, — начинал он свой рассказ тем неспешным, убаюкивающим тоном, каким когда-то, целую жизнь назад, ему самому рассказывали сказки о морском змее, — эти земли населяли куда более удивительные создания, нежели те, что нам с тобой доводится видеть сегодня. Драконы, парившие в небесах на огромных, отливающих золотом крыльях. Эльфы, чей магический дар превосходил всё, что доступно современным людям. И даже, если верить самым древним из сохранившихся преданий, боги, время от времени ступавшие на эту землю в человеческом обличье. — А драконы правда существовали? — с широко распахнутыми от восторга глазами спрашивал Бикрос. — Существовали, — с лёгкой, ностальгической улыбкой подтверждал Кайл, вспоминая при этом собственные ощущения от той памятной ночи в лесной пещере, когда он сам на краткий миг ощутил отголосок именно этой, поистине титанической мощи. — Хотя сегодня их почти не осталось на свете. Большинство из них либо вымерли, либо укрылись в самых потаённых, недоступных человеку уголках этого мира. — А что, если один из них всё ещё жив? — с неизменным детским любопытством продолжал допытываться Бикрос. — Что, если он просто прячется где-то поблизости, а мы об этом даже не знаем? Кайл на мгновение замер, поражённый неожиданной проницательностью этого, казалось бы, невинного детского вопроса. — Как знать, братишка, — ответил он наконец с загадочной полуулыбкой. — Как знать. Мелиссандра, чьё материнское сердце неизменно наполнялось тихой радостью при виде крепнущей с каждым годом дружбы между её сыновьями, тем не менее не могла не замечать и той тени тревоги, что порой омрачала обычно безмятежное лицо Кайла в редкие моменты, когда он полагал, что за ним никто не наблюдает. Однажды, застав пасынка в задумчивом одиночестве на садовой скамье, где тот, судя по всему, погрузился в размышления, весьма далёкие от беззаботной атмосферы летнего полдня, она решилась осторожно затронуть эту тему. — Что тебя тревожит, Кайл? — спросила она, присаживаясь рядом с ним. — В последнее время я замечаю в тебе некую задумчивость, какой не было прежде. Кайл, застигнутый врасплох этим прямым вопросом, на мгновение замялся, тщательно взвешивая, сколько правды он готов открыть мачехе, с которой, вопреки всем его первоначальным опасениям, за прошедшие годы всё же сложились достаточно тёплые, доверительные отношения. — Ничего особенного, госпожа, — ответил он уклончиво. — Просто раздумья о будущем, только и всего. — О будущем нашей семьи? — проницательно уточнила Мелиссандра, безошибочно уловив в его голосе нечто большее, нежели простую отвлечённую задумчивость. Кайл долго молчал, взвешивая, стоит ли хотя бы отчасти поделиться своими опасениями. — Госпожа, — произнёс он наконец осторожно, — если бы вам довелось узнать о надвигающейся опасности, угрожающей всем, кого вы любите, но при этом вы не были бы до конца уверены ни в природе этой опасности, ни в точных сроках её наступления, — как бы вы поступили? Мелиссандра долго, внимательно смотрела на пасынка, явно пытаясь понять, что именно кроется за этим неожиданно серьёзным вопросом. — Полагаю, — ответила она наконец медленно, — я бы постаралась сделать всё возможное, чтобы обезопасить свою семью, не поддаваясь при этом панике, что могла бы лишь усугубить положение. И, безусловно, я бы постаралась провести как можно больше времени с теми, кого люблю, покуда у меня ещё есть такая возможность, — на случай, если худшие опасения всё же подтвердятся. Кайл кивнул, обдумывая эти мудрые слова. — Ты знаешь что-то, чем не готов поделиться со мной? — тихо спросила Мелиссандра, взяв его за руку тем же материнским жестом, каким она уже давно привыкла успокаивать обоих своих сыновей. — Не наверняка, госпожа, — честно признался Кайл. — Лишь смутные предчувствия, недостаточно определённые, чтобы поднимать по их поводу тревогу раньше времени. Но прошу вас, поверьте: что бы ни случилось в будущем, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить вас, отца и Бикроса. Мелиссандра долго смотрела на пасынка с выражением глубокой, почти материнской нежности, смешанной с плохо скрываемой тревогой. — Ты слишком молод, чтобы нести на своих плечах подобный груз ответственности, Кайл, — тихо произнесла она. — Но раз уж ты решил взять на себя эту ношу, знай: что бы ни случилось, ты не одинок в этой борьбе. У тебя есть семья, готовая поддержать тебя, точно так же, как ты неизменно поддерживаешь всех нас. Кайл ничего не ответил на это, лишь молча сжал её руку в знак безмолвной благодарности, ощущая, как в груди разливается то самое, уже привычное тёплое чувство, что он давным-давно перестал пытаться подавить в себе применительно к этой удивительной, вопреки всем его первоначальным ожиданиям, женщине. Вскоре после этого разговора, когда Кайлу исполнилось двадцать лет, в поместье Молан состоялась ещё одна значимая церемония — официальное признание его совершеннолетия и полноправное вступление в ряды практикующих ассасинов рода, событие, ознаменовавшее собой завершение долгих лет ученичества под руководством неизменного Гаррета. Церемония эта, куда более скромная и лаконичная, нежели пышная свадьба его отца много лет назад, тем не менее собрала практически всех членов семьи, включая изрядно постаревшего к тому времени патриарха, чьё здоровье в последние годы заметно пошатнулось под грузом накопившихся тревог о судьбе рода. — С этого дня, — торжественно провозгласил патриарх, вручая Кайлу традиционный для подобной церемонии парный комплект метательных клинков, украшенных фамильным гербом рода Молан, — ты официально признаёшься полноправным членом нашего братства убийц, обременённым всеми сопутствующими правами и обязанностями. Служи роду верно, Кайл Молан, и да сопутствует тебе удача в твоём ремесле. Кайл, принимая драгоценные клинки с почтительным поклоном, не мог не отметить про себя горькую иронию ситуации: он, обладавший силой, что многократно превосходила всё, чему его когда-либо мог научить любой наставник рода, вынужден был по-прежнему тщательно скрывать истинный масштаб своих способностей, довольствуясь скромной ролью рядового, пусть и весьма одарённого, представителя фамильного ремесла. Присутствовавший на церемонии семилетний уже Бикрос — Кайл, глядя на него, невольно поразился тому, как быстро летит время, — не мог сдержать восторженной гордости за старшего брата, то и дело порываясь подбежать поближе, чтобы получше рассмотреть новенькие, сверкающие в свете свечей клинки. — Ты теперь настоящий ассасин, как и папа! — восторженно шепнул он Кайлу, когда официальная часть церемонии подошла к концу, и семья перешла к более непринуждённому празднованию. — Полагаю, что так, братишка, — с тёплой улыбкой согласился Кайл, ероша по обыкновению каштановые вихры брата. Рон, наблюдавший за этой сценой с некоторого расстояния, ощутил в тот момент странную, непривычную смесь противоречивых чувств — гордость за старшего сына, официально признанного полноправным членом семьи и рода, смешанную с уже привычной, тянущей горечью от осознания того, что подобная искренняя, непринуждённая теплота, какую Кайл столь свободно демонстрировал по отношению к младшему брату, по-прежнему оставалась для него самого, родного отца, недосягаемой. Собравшись с духом — быть может, впервые за долгие годы позволив себе преодолеть застарелый, въевшийся в самое существо страх, — он всё же подошёл к Кайлу, когда прочие гости несколько рассеялись, занятые собственными разговорами. — Поздравляю с совершеннолетием, — произнёс он несколько скованно, протягивая сыну руку в жесте, куда более формальном, нежели тот заслуживал в подобных обстоятельствах, но всё же представлявшем собой первый, робкий шаг навстречу, какого Рон прежде никогда себе не позволял. Кайл, застигнутый врасплох этим неожиданным жестом, на мгновение замер, прежде чем принять протянутую руку. — Благодарю, отец, — ответил он, стараясь не выдать своего удивления. — Ты стал достойным представителем нашего рода, — добавил Рон, явно испытывая неловкость от непривычной для себя необходимости выражать подобные чувства вслух. — Твой наставник весьма высоко отзывается о твоих успехах. — Я старался оправдать возложенные на меня надежды, — сдержанно ответил Кайл, всё ещё не до конца понимая, как реагировать на эту нехарактерную для отца попытку сближения. Рон долго молчал, явно борясь с желанием сказать нечто большее, чем позволяли ему годами выработанные привычки эмоциональной сдержанности. — Я горжусь тобой, Кайл, — произнёс он наконец тихо, почти шёпотом, будто сами эти слова давались ему с колоссальным трудом. — Больше, чем ты, вероятно, способен себе представить. С этими словами он коротко кивнул и поспешно удалился, будто устыдившись собственной непривычной откровенности, оставив потрясённого Кайла стоять посреди зала с невысказанными в ответ словами, застрявшими комом где-то в глубине его многоопытной, но всё ещё способной удивляться души. «Быть может, — подумал он, глядя вслед удаляющейся фигуре отца, — ещё не всё потеряно между нами. Быть может, время ещё есть». Он не мог тогда знать, сколь мало времени в действительности оставалось у них обоих на то, чтобы окончательно преодолеть многолетнюю пропасть отчуждения, — и что этому единственному, робкому шагу навстречу так и не суждено будет перерасти в нечто большее, прежде чем непреодолимые обстоятельства окончательно разлучат отца и сына, на этот раз уже навсегда. Официальное признание Кайла полноправным членом братства убийц повлекло за собой закономерное следствие — он начал получать собственные, самостоятельные задания от патриарха рода, поручения, что прежде, во времена его ученичества, доставались исключительно более опытным, проверенным годами практики ассасинам. Первое подобное задание — устранение мелкого, но досаждающего роду торговца контрабандным зельем в одном из соседних городков — Кайл исполнил с той же безупречной, отточенной годами скрытых тренировок эффективностью, что неизменно демонстрировал и в учебных поединках, тщательно, впрочем, сдерживая истинный масштаб своих возможностей, дабы не вызвать излишних подозрений среди старших членов гильдии. — Чисто сработано, — одобрительно заметил патриарх, ознакомившись с отчётом о выполненном поручении. — Быть может, я недооценивал тебя все эти годы, Кайл. Твоя работа демонстрирует мастерство, редко встречающееся даже среди куда более опытных членов нашего братства. — Благодарю за высокую оценку, — сдержанно ответил Кайл, тщательно скрывая внутреннее облегчение от того, что успешно избежал необходимости раскрывать хоть малую толику своих истинных способностей. Подобные задания, впрочем, приносили ему не только профессиональное удовлетворение, но и новую, доселе не изведанную им пищу для размышлений. Каждое выполненное поручение, каждая отнятая по приказу семьи жизнь заставляли его вновь и вновь возвращаться мыслями к той философской, экзистенциальной дилемме, что преследовала его на протяжении всех прожитых прежде жизней: возможно ли примирить необходимость служения фамильному ремеслу убийцы с той глубокой, неистребимой потребностью в защите и созидании, что коренилась в самой сути его многовековой души? Он не находил однозначного ответа на этот мучительный вопрос ни в одну из ночей, что проводил без сна, размышляя о содеянном, но неизменно утешал себя мыслью о том, что каждое подобное задание, сколь бы морально неоднозначным оно ни казалось, в конечном счёте служило одной-единственной, куда более важной цели — обеспечению безопасности и благополучия тех немногих людей, что он, вопреки всем своим первоначальным намерениям, успел полюбить всем сердцем в стенах этого некогда чуждого ему дома. Нэлла, чьё многолетнее, почти материнское чутьё на любые перемены в состоянии Кайла оставалось столь же острым, как и прежде, не могла не замечать растущего груза ответственности, всё сильнее давившего на плечи её повзрослевшего воспитанника. — Ты слишком много работаешь, малыш, — заметила она однажды, штопая при свете лампы очередную прореху в его тренировочной одежде. — И слишком мало спишь, судя по твоему усталому виду. — Обязанности ассасина не терпят отлагательств, Нэлла, — устало отозвался Кайл, растянувшись на кровати в её скромной комнате, где по-прежнему находил редкие минуты подлинного отдыха от постоянного напряжения, сопровождавшего его повседневную жизнь в поместье. — Дело не только в обязанностях, — проницательно заметила пожилая служанка, откладывая шитьё в сторону. — Я же вижу, как ты в последнее время смотришь на своего брата, на госпожу Мелиссандру, даже, прости меня боги, на собственного отца. Будто прощаешься с ними заранее, хотя они всё ещё здесь, рядом с тобой, живые и невредимые. Кайл долго молчал, поражённый в очередной раз проницательностью этой немолодой женщины, знавшей его, казалось, лучше, чем он сам порою знал себя. — Я чувствую, что надвигается нечто плохое, — признался он наконец тихо. — Нечто, что я не в силах остановить, как бы сильно ни старался. — И ты намерен встретить это нечто в одиночку, взвалив всю тяжесть предстоящей борьбы исключительно на собственные плечи? — с мягким укором спросила Нэлла. — У меня нет иного выбора, — ответил Кайл с горькой убеждённостью. — Никто иной в этом доме не обладает достаточной силой, чтобы противостоять надвигающейся угрозе. Если я не сделаю этого, никто не сделает. Нэлла долго смотрела на него с выражением глубочайшей печали, смешанной с столь же глубокой, безграничной любовью. — Тогда обещай мне хотя бы одно, — произнесла она наконец. — Что бы ни случилось, не забывай себя самого в стремлении защитить окружающих. Ты заслуживаешь счастья не меньше, чем те, кого ты так отчаянно пытаешься уберечь от беды. Кайл невесело улыбнулся этим словам, вспоминая при этом ту самую истину о собственной первой, давным-давно прожитой жизни — истину о том, что во всех своих бесчисленных перерождениях он неизменно жертвовал собой ради спасения других, так и не научившись беречь собственное благополучие. — Постараюсь, Нэлла, — тихо пообещал он, хотя в глубине души прекрасно понимал, сколь малы шансы на то, что это обещание окажется выполнимым, когда придёт время истинного испытания. Тем временем ситуация с загадочной организацией Рука продолжала неуклонно ухудшаться, оправдывая самые худшие опасения патриарха и прочих старших членов рода. Участившиеся нападения на союзные дома, таинственные исчезновения ключевых торговых партнёров, странные, необъяснимые смерти нескольких доверенных информаторов рода — всё это складывалось в тревожную, недвусмысленную картину методичной, целенаправленной кампании по подрыву влияния и могущества семьи Молан. Кайл, чьи смутные воспоминания о сюжете некогда прочитанной новеллы становились всё отчётливее по мере приближения предначертанной катастрофы — будто сама судьба, неумолимо приближающаяся к своему трагическому апогею, помогала ему восстановить в памяти давно позабытые детали, — начал понимать, что времени на подготовку остаётся катастрофически мало. Он усилил свои тайные тренировки в лесной пещере, доводя себя порой до полного магического истощения в попытках максимально расширить пределы контролируемого им могущества. Он также начал, крайне осторожно, не выдавая истинных мотивов, накапливать некоторые практические навыки, что могли бы пригодиться в грядущей, неизбежной битве, — изучал редкие защитные заклинания, упомянутые в наиболее древних, полузабытых фолиантах поместной библиотеки, экспериментировал с различными способами быстрого перемещения на большие расстояния, что могло бы оказаться решающим фактором, если бы пришлось спасать нескольких человек одновременно в условиях внезапного нападения. Он также, вопреки собственной привычной сдержанности, начал уделять больше внимания практическому обучению Бикроса некоторым простейшим приёмам самообороны — под благовидным предлогом обычных братских забав, разумеется, но с куда более серьёзным, продуманным подтекстом, нежели то мог бы заподозрить сам обучаемый мальчик. — А зачем мне это умение? — как-то раз с детским любопытством поинтересовался Бикрос, когда Кайл в очередной раз показывал ему простейший приём уклонения от захвата. — Мне ведь не нужно становиться ассасином, как ты и папа, верно? — Не помешает уметь защитить себя в случае необходимости, братишка, вне зависимости от того, кем ты решишь стать в будущем, — уклончиво ответил Кайл, тщательно скрывая истинные, куда более мрачные мотивы этих внезапных уроков. — Мир порою бывает опасным местом, и лучше быть готовым к любым неожиданностям. Бикрос, разумеется, не подозревал об истинном масштабе надвигающейся угрозы, но охотно принимал эти уроки как ещё одну увлекательную игру со старшим братом, ничуть не догадываясь о том, сколь важными эти простые навыки могут оказаться в не столь уж отдалённом, мрачном будущем. Именно в этот период, к немалому удивлению Кайла, в поместье неожиданно пришло письмо от Филиса Берга — того самого дяди, что двадцать лет назад принёс его, тогда ещё беспомощного младенца, к воротам рода Молан, и с тех пор ни разу не давал о себе знать, верный собственному давнему решению держаться подальше от семьи, отнявшей у него единственную сестру. Письмо, адресованное лично Кайлу, оказалось на удивление коротким, но исполненным сдержанной, хотя и запоздалой заботы. «Кайл, — гласило послание, выведенное аккуратным, узнаваемым почерком, — до меня дошли тревожные слухи об активизации организации, известной как Рука, в северных землях, где расположено поместье твоей семьи. Не желая показаться назойливым после стольких лет молчания, я всё же счёл своим долгом предупредить тебя: будь осторожен. Рука не ведает пощады к тем, кто оказывается на пути её интересов, и я слышал достаточно, чтобы всерьёз опасаться за безопасность рода Молан в ближайшем будущем. Если тебе или твоей семье когда-либо понадобится убежище или помощь, знай: двери моего дома всегда открыты для тебя, вне зависимости от того, какое имя ты носишь. Твой дядя, Филис Берг». Кайл долго сидел над этим коротким, но исполненным неожиданной теплоты письмом, ощущая странную смесь благодарности и горечи. Благодарности — за то, что человек, которого он никогда прежде толком не знал, всё же счёл нужным протянуть ему руку помощи в трудную минуту. Горечи — за то, что предупреждение это, сколь бы искренним оно ни было, лишь подтверждало его собственные, давно уже сформировавшиеся мрачные предчувствия относительно неизбежности грядущей катастрофы. Он аккуратно спрятал письмо в потайном ящике своего стола, решив пока не показывать его никому из домочадцев, дабы не вызывать преждевременной паники, но твёрдо взяв на заметку предложенное дядей убежище как один из возможных вариантов на случай, если ситуация примет действительно катастрофический оборот. «Может статься, — подумал он, глядя в окно на быстро темнеющее вечернее небо, — придёт день, когда мне придётся воспользоваться этим предложением — не ради себя самого, но ради тех, кого я поклялся защищать любой ценой». Он ещё не знал, сколь скоро наступит этот роковой день, и сколь высокую цену придётся заплатить ему самому за исполнение этой торжественной, произнесённой лишь в глубине собственной души клятвы. Несмотря на нарастающую тревогу и мрачные предчувствия, окутывавшие Кайла всё плотнее с каждым проходящим месяцем, поместье Молан по-прежнему знало и светлые, безмятежные вечера, какие, казалось, могли бы длиться вечно, если бы не неумолимый ход времени, неотвратимо приближающий всех обитателей дома к их предначертанной судьбе. Один такой вечер — обыкновенный, ничем особо не примечательный зимний вечер, когда за окнами поместья мела метель, а вся семья, включая самого патриарха, вопреки обыкновению решившего в тот раз присоединиться к общему досугу, собралась в просторной гостиной у пылающего камина, — Кайл запомнил особенно отчётливо, быть может, предчувствуя уже тогда, сколь редкими окажутся подобные моменты полного, ничем не омрачённого семейного единения в оставшемся ему отрезке этой жизни. Мелиссандра, расположившись в любимом кресле, неспешно вышивала что-то на пяльцах, время от времени поглядывая на разыгравшегося неподалёку Бикроса, увлечённо строившего из деревянных кубиков очередное грандиозное сооружение. Рон, сидевший чуть поодаль с бокалом подогретого вина в руке, против обыкновения выглядел куда более расслабленным, нежели то было ему свойственно, порою даже позволяя себе снисходительную улыбку при виде очередной проделки младшего сына. Даже сам патриарх, обычно предпочитавший уединение собственного кабинета, в тот вечер довольствовался тихим наблюдением за царившей в гостиной атмосферой семейного уюта, изредка вставляя короткие, но неожиданно тёплые замечания. — Кайл, а построй со мной башню! — позвал Бикрос старшего брата, доверчиво протягивая ему один из деревянных кубиков. Кайл, расположившись на полу рядом с братом, вопреки всей своей обычной сдержанности при посторонних, охотно присоединился к незамысловатой детской забаве, к немалому, хотя и тщательно скрываемому изумлению прочих присутствующих, никогда прежде не видевших столь непринуждённого, почти детского поведения со стороны обычно столь серьёзного молодого человека. — Смотрите, какая высокая! — с гордостью провозгласил Бикрос, когда их совместными усилиями возведённая башня достигла внушительной, по меркам шестилетнего строителя, высоты. — Выше, чем в прошлый раз, — согласился Кайл с искренней улыбкой, придерживая особенно шаткий верхний ярус конструкции. Мелиссандра, наблюдавшая за этой сценой с нескрываемой материнской теплотой, поймала взгляд мужа и, к своему удивлению, обнаружила в его глазах отражение точно того же самого чувства — редкой, ничем не омрачённой радости при виде подобного семейного благополучия. — Хороший вечер, — тихо заметила она, обращаясь к Рону. — Пожалуй, — согласился тот после недолгого раздумья, продолжая наблюдать за сыновьями с выражением, в котором причудливо смешались нежность и застарелая, тщательно скрываемая печаль. — Хотелось бы, чтобы таких вечеров было больше. Патриарх, услышав этот тихий обмен репликами, лишь молча кивнул, соглашаясь с невысказанным до конца пожеланием сына, хотя даже он, при всей своей обычной суровости, не решился бы озвучить вслух то смутное, тревожное предчувствие, что в последнее время всё чаще посещало и его самого, — предчувствие того, что подобных безмятежных вечеров семье Молан отпущено не так уж много. Башня из кубиков в конце концов с грохотом обрушилась под собственной тяжестью, вызвав у Бикроса взрыв неудержимого смеха, тут же подхваченного и остальными членами семьи. Кайл, глядя на этот незамысловатый, но бесконечно драгоценный момент общего веселья, поймал себя на мысли, что хотел бы навсегда запечатлеть эту картину в своей памяти — быть может, единственную по-настоящему тёплую, полную семейного единения сцену за все годы, что предшествовали надвигающейся, неотвратимой буре. «Запомни это, — сказал он себе, обводя взглядом смеющиеся лица родных, — запомни каждую деталь этого вечера. Быть может, именно эти воспоминания станут тем, что придаст тебе сил, когда придёт время платить окончательную цену за их безопасность». Он не мог тогда знать, сколь пророческими окажутся эти его безмолвные мысли, и сколь скоро придётся ему опереться именно на память об этом простом, безыскусном вечере, чтобы найти в себе достаточно решимости для той жертвы, что ожидала его впереди.