Глава 11. Отцовское сердце

# Глава 11. Отцовское сердце Чтобы в полной мере понять ту безусловную, ничем не сдерживаемую любовь, что Дерут Хенитусе с первого же дня даровал своему новорождённому сыну, следовало бы, вероятно, обратиться к истокам — к тому, каким образом сам граф был воспитан в детстве, и к тем твёрдым, выстраданным собственным опытом убеждениям, что он пронёс через годы взросления и вынес из них в качестве непреложного жизненного принципа. Отец самого Дерута, покойный ныне граф Хенитусе-старший, отличался, по рассказам немногих ещё живших в поместье старых слуг, характером суровым и сдержанным — человеком, что искренне любил своего единственного сына, но полагал, что подобные чувства надлежит выражать не столько словами и объятиями, сколько строгостью воспитания и требовательностью к достижениям. Дерут, будучи ребёнком, нередко тосковал по той простой, безыскусной ласке, что видел порой в семьях простых землепашцев, работавших на землях его отца, — ласке, что казалась ему самому недостижимой роскошью в стенах собственного, куда более сдержанного и церемонного дома. — Я поклялся себе ещё в юности, — как-то раз признался он Джур, вскоре после рождения Афанасия, делясь с ней этими давними, тщательно хранимыми воспоминаниями, — что если у меня когда-либо будут собственные дети, я не стану повторять ту дистанцию, что царила между мной и моим отцом. Я хочу, чтобы наш сын знал о моей любви не понаслышке, не через скупые, редкие похвалы, но через каждый прожитый вместе день. Джур, тронутая этим искренним признанием, лишь крепче сжала руку супруга. — Ты уже прекрасно справляешься с этим обещанием, — заверила она его с тёплой, полной гордости улыбкой. Афанасий, узнав об этой истории детства собственного нового отца — узнав, разумеется, лишь много позже, из случайно услышанных обрывков подобных разговоров между родителями, — ощутил глубокое, почти пронзительное сочувствие к этому доброму, великодушному человеку, чья собственная детская тоска по недополученной родительской ласке обернулась столь щедрым, столь безусловным даром любви для его собственного сына. «Как странно, — размышлял он в один из подобных моментов запоздалого осмысления, — что боль, пережитая в одном поколении, порой становится источником исцеления для поколения следующего. Отец Дерута, сам того не желая, преподал ему урок о том, каким отцом не следует становиться, — и Дерут, в свою очередь, извлёк из этого горького урока самую светлую, самую благодатную мудрость». ## Утренний ритуал По мере того как Афанасий рос, между ним и Дерутом сложился особый, неизменный ритуал, что оба они — при всей разнице в возрасте и в степени осознанности этой традиции — успели искренне полюбить: каждое утро, ещё до того, как начинались официальные хозяйственные и политические заботы дня, Дерут неизменно находил время, чтобы лично навестить сына в детской, покуда тот только-только просыпался после ночного сна. — Доброе утро, маленький мой, — неизменно произносил он, склоняясь над колыбелью или, позже, над детской кроваткой, чтобы взять сонного, ещё не до конца проснувшегося Афанасия на руки. — Как спалось этой ночью? Афанасий, вне зависимости от собственного, зачастую весьма непростого внутреннего состояния — ибо даже спустя месяцы новой, куда более благополучной жизни его многовековое сознание порой продолжало обрабатывать сложные, отягощённые памятью прошлого переживания в течение ночи, — неизменно ощущал, как это простое, ритуальное приветствие приносит ему глубокое, почти физическое облегчение. Дерут, устроившись в удобном кресле подле окна детской, обыкновенно проводил с сыном добрых полчаса перед тем, как перейти к неотложным делам поместья, — то тихо разговаривая с ним о планах на предстоящий день, то просто молча баюкая его, наблюдая за тем, как утренний свет постепенно заливает комнату золотистым, тёплым сиянием. — Сегодня мне предстоит разобраться с делами по восточным полям, — делился он однажды подобными планами, покуда Афанасий, устроившись у него на коленях, сонно, но с искренним вниманием вслушивался в звучание отцовского голоса. — Урожай в этом году обещает быть неплохим, если погода не подведёт в последний момент. Хотел бы я, чтобы ты уже сейчас мог сопровождать меня в подобных поездках, но, боюсь, тебе придётся подождать ещё несколько лет, прежде чем я смогу взять тебя с собой. Афанасий, вслушиваясь в подобные монологи, что Дерут неизменно адресовал ему с той же серьёзностью, с какой мог бы поделиться собственными планами с доверенным советником, ощущал глубокую, неизменно крепнущую привязанность к этому доброму, ответственному человеку, чья забота о собственных землях и о собственной семье в равной степени свидетельствовала о глубине и цельности его характера. «Он относится ко мне как к полноценному, достойному внимания собеседнику, — думал Афанасий в подобные утренние моменты, — даже прекрасно понимая, что я пока не способен ответить ему ничем более осмысленным, нежели младенческое агуканье. Быть может, именно в этом и заключается истинная суть отцовской любви — не в ожидании немедленной отдачи, но в щедром, безусловном даровании внимания и заботы, вне зависимости от того, способен ли получатель этой заботы полностью её осознать в данный конкретный момент». ## Прогулки по владениям Одним из наиболее значимых, часто повторяющихся ритуалов, что связывал Дерута с его маленьким сыном на протяжении первых месяцев его жизни, стали неспешные прогулки по обширным владениям графства — прогулки, что Дерут неизменно предпринимал, неся Афанасия на руках или, позже, в специальной, удобной переноске, стоило лишь погоде и его собственному расписанию позволить подобную роскошь личного времени. — Смотри, — говорил он, указывая на раскинувшиеся до самого горизонта поля, — все эти земли однажды станут твоими, сынок. Каждый акр, каждое дерево, каждый ручей, что ты видишь перед собой, — это не просто собственность, но ответственность. Люди, что работают на этой земле, полагаются на нашу семью в том, чтобы обеспечить им справедливое, достойное существование. Афанасий, чьё многовековое сознание прекрасно понимало глубину и значимость подобных наставлений, несмотря на неспособность собственного младенческого тела как-либо осмысленно на них отреагировать, тем не менее внимательно вслушивался в каждое слово отца, откладывая эти уроки в самые глубинные, самые надёжные хранилища собственной памяти. — Видишь тех крестьян? — продолжал Дерут, указывая на работающих в отдалении на полях людей. — Семья Хендерсонов, работают на нашей земле уже три поколения кряду. Хорошие, честные люди. Когда-нибудь, полагаю, и их дети будут работать бок о бок с твоими собственными детьми, если тебе доведётся продолжить нашу семейную традицию заботы о собственных землях и о собственных людях. Подобные прогулки, помимо чисто практического, образовательного значения, представляли собой и драгоценные моменты искренней, ничем не омрачённой близости между отцом и сыном — моменты, когда Дерут, освобождённый от формальностей и обязанностей повседневной хозяйственной жизни, позволял себе быть просто любящим, внимательным отцом, делящимся с сыном не только практическими знаниями об управлении землями, но и собственными, куда более личными мыслями и переживаниями. — Знаешь, — признался он как-то раз, устроившись с сыном на руках на невысоком холме, откуда открывался особенно живописный вид на окрестные земли, — иногда я тревожусь, справлюсь ли я с тем грузом ответственности, что лежит на мне как на главе рода. Мой собственный отец, царствие ему небесное, порой казался мне куда более уверенным и решительным правителем, нежели я сам ощущаю себя порой. Афанасий, вслушиваясь в это неожиданное, полное искренней уязвимости признание, ощутил глубокое, почти пронзительное сочувствие к этому доброму человеку, что, вопреки всей внешней уверенности и жизнерадостности, судя по всему, нёс в себе собственные, тщательно скрываемые от большинства окружающих сомнения и тревоги. «Ты справляешься лучше, чем сам полагаешь, — мысленно обращался он к отцу, желая всем сердцем, чтобы тот каким-то образом сумел уловить эту безмолвную поддержку. — Твоя доброта, твоя вовлечённость, твоя готовность признавать собственные сомнения вместо того, чтобы прятать их за маской ложной уверенности, — всё это делает тебя куда более достойным правителем и отцом, нежели ты сам готов себе признать». ## Момент уязвимости Один особенно памятный вечер, что Афанасий сохранил в своей многовековой памяти с исключительной отчётливостью, пришёлся на период, когда ему было около девяти месяцев от роду, — вечер, когда Дерут, вернувшись из очередной изнурительной, полной трудных решений деловой поездки, обнаружил в себе неожиданную, редкую для него потребность в откровенности, что он, по некоей причине, счёл возможным выразить именно перед лицом своего ещё не понимающего человеческую речь младенца. — Тяжёлый выдался день, — признался он, опускаясь в кресло подле детской кроватки и осторожно беря на руки сонного, но ещё не спящего Афанасия. — Пришлось принять решение, что многим не понравится, — повысить арендную плату для нескольких наиболее зажиточных землевладельцев, чтобы облегчить бремя для беднейших семей нашего графства. Полагаю, справедливость порой требует непопулярных мер, но от этого не легче было смотреть в глаза тем, кто счёл моё решение несправедливым по отношению к себе. Афанасий, устроившись у отца на руках, внимательно вслушивался в этот неожиданно доверительный монолог, ощущая глубокую благодарность за то, что Дерут, судя по всему, интуитивно чувствовал в присутствии сына некое безопасное, безоценочное пространство, где мог позволить себе подобную откровенность, недоступную ему, вероятно, в общении с большинством взрослых собеседников. — Знаешь, — продолжал Дерут, и в его голосе Афанасий уловил неожиданную, редкую для обычно жизнерадостного графа нотку усталости, — порою я думаю, что власть и ответственность — тяжкое бремя, что несёшь в одиночестве, сколь бы любящей ни была окружающая тебя семья. Есть решения, что должен принимать я сам, что не могу переложить ни на чьи иные плечи. Он замолчал на мгновение, продолжая баюкать сына с той бережностью, что стала уже привычной для их совместных вечеров. — Но потом я смотрю на тебя, — добавил он тише, с тёплой, хотя и слегка печальной улыбкой, — и вспоминаю, ради чего я несу это бремя. Ради тебя, ради твоей матери, ради всех тех людей, что полагаются на нашу семью в обеспечении их благополучия. И тогда груз становится чуточку легче. Афанасий, растроганный этим неожиданным, глубоко личным признанием, ощутил острое, почти невыносимое желание каким-либо образом выразить собственную поддержку и понимание, — желание, что, увы, оставалось для него недоступным в силу ограничений собственного младенческого тела. Вместо этого он позволил себе единственный доступный ему в данный момент жест утешения — потянулся крошечной ручонкой к отцовскому лицу, коснувшись его щеки тем неловким, но исполненным искренней нежности прикосновением, что свойственно самым маленьким детям. Дерут, тронутый этим простым, но глубоко трогательным жестом, поймал крошечную руку сына в свою собственную, поднося её к губам для нежного поцелуя. — Спасибо тебе, малыш, — прошептал он с некоторой самоиронией, но при этом совершенно искренне. — Не знаю, понимаешь ли ты хоть слово из того, что я тебе рассказываю, но твоё общество приносит мне утешение куда большее, нежели ты можешь себе представить. «Я понимаю больше, чем ты думаешь, — мысленно ответил Афанасий, ощущая, как глаза его младенческого тела, вопреки всем его усилиям сохранять привычную сдержанность, увлажняются непрошеными слезами сочувствия и любви. — И я благодарен тебе за эту откровенность, за то доверие, что ты оказываешь мне, даже не подозревая о его истинной, взаимной природе». ## Смутные подозрения Хотя Дерут, в отличие от супруги, не обладал никаким особым, магическим чутьём, позволяющим ему различить истинную, необычную природу собственного сына, он тем не менее, будучи человеком наблюдательным и любящим отцом, не мог не замечать определённых, трудно объяснимых странностей в поведении Афанасия по мере того, как тот рос. — Тебе не кажется, — заметил он как-то раз Джур, наблюдая за тем, как их сын с необычной для его возраста сосредоточенностью разглядывает страницы раскрытой перед ним книги, водя пальчиком по строчкам, будто пытаясь уследить за смыслом написанного, — что он порой смотрит на мир слишком... осмысленно? Не так, как обычно смотрят младенцы его возраста? Джур, чьё собственное, куда более определённое знание об истинной природе сына заставляло её внутренне напрячься при подобных наблюдениях мужа, тем не менее постаралась ответить с максимально возможной непринуждённостью. — Все дети индивидуальны, — заметила она уклончиво. — Быть может, наш сын просто более наблюдателен от природы, нежели большинство прочих детей его возраста. Дерут, хотя и не имевший в своём распоряжении тех конкретных, магических подтверждений, что были доступны его супруге, тем не менее продолжал время от времени задерживаться взглядом на подобных, казалось бы, незначительных моментах необычной сосредоточенности или осмысленности в поведении сына — моментах, что он, впрочем, неизменно списывал на естественную родительскую склонность видеть в собственном ребёнке нечто исключительное и особенное. Афанасий, разумеется, прекрасно осознавал эту растущую, хотя пока и не до конца оформившуюся отцовскую проницательность, и потому удваивал собственные усилия по сохранению убедительной, соответствующей возрасту маски младенческой непосредственности — усилия, что, впрочем, порой давались ему с определённым трудом, особенно в те моменты, когда искреннее любопытство или искреннее сопереживание отцовским рассказам брало верх над сознательным самоконтролем. «Мне нужно быть осторожнее, — размышлял он в подобные моменты. — Дерут наблюдателен, и хотя он, к счастью, лишён магического чутья своей супруги, обычная человеческая проницательность любящего отца порой оказывается не менее острой, нежели любая мистическая способность». ## Игры и воображение Несмотря на эту неизменную осторожность, Афанасий тем не менее находил немало искренней, ничем не омрачённой радости в тех незамысловатых, но исполненных подлинной теплоты играх, что Дерут придумывал для их совместного досуга по мере того, как сын подрастал и обретал всё большую физическую самостоятельность. — А ну-ка, посмотрим, кто из нас быстрее доберётся до того дерева! — предлагал Дерут, опускаясь на четвереньки рядом с неуверенно ползающим по садовой лужайке сыном, изображая шутливое, преувеличенно серьёзное состязание, в котором, разумеется, неизменно уступал победу своему маленькому противнику. Афанасий, вопреки собственной многовековой мудрости и сдержанности, обнаруживал в себе искреннее, ничем не наигранное удовольствие от подобных незамысловатых, но полных родительской любви забав, — удовольствие, что он сознательно позволял себе демонстрировать в полной мере, помня о собственном обете культивировать открытость вместо привычной настороженности. — Ты выиграл! — с наигранным, но исполненным подлинной радости изумлением восклицал Дерут, когда Афанасий, к собственному торжеству, первым добирался до условленной цели их шутливого состязания. — Быть того не может, чтобы мой сын оказался столь стремительным ползуном! Подобные игры, при всей своей внешней простоте, служили важным напоминанием Афанасию о той истине, что он усвоил ещё в промежуточном пространстве между жизнями, — истине о том, что подлинное счастье заключается не только в исполнении высоких, значимых обязанностей, но и в простой, безыскусной радости совместного времяпровождения с теми, кого мы любим. ## Защитный инстинкт Один эпизод, произошедший, когда Афанасию было около десяти месяцев от роду, послужил ярким свидетельством той глубины родительской заботы, что Дерут испытывал по отношению к своему сыну, — заботы, что порой проявлялась в формах, весьма далёких от привычной, безмятежной нежности их повседневного общения. Произошло это во время одного из визитов дальних родственников — двоюродного брата Дерута, чей характер, в отличие от самого графа, отличался определённой резкостью и нетерпимостью к детским капризам. Когда Афанасий, устав от долгого, утомительного для младенца визита, начал беспокойно хныкать на руках у матери, гость, не отличавшийся особым тактом, не удержался от резкого, неодобрительного замечания. — Быть может, стоило бы приучать наследника к большей выдержке с самого раннего возраста, — заметил он с плохо скрываемым раздражением. — В моё время детей не баловали столь безоговорочно при первом же капризе. Дерут, чья обычная доброжелательность и терпимость к чужим мнениям в данном конкретном случае мгновенно уступила место твёрдой, непреклонной защитной реакции, тут же поднялся со своего места, забирая беспокойного сына у супруги. — В моём доме, — произнёс он ровным, но не терпящим возражений тоном, — детские потребности удовлетворяются с той заботой, какую они заслуживают, вне зависимости от чужих представлений о должной дисциплине. Полагаю, было бы разумно сменить тему разговора, кузен, если ты желаешь и далее пользоваться моим гостеприимством. Гость, несколько ошарашенный подобной непривычной твёрдостью со стороны обычно столь покладистого хозяина дома, поспешил принести извинения и сменить тему, а Дерут, всё ещё ощутимо напряжённый после этой короткой, но выразительной стычки, продолжил баюкать сына с удвоенной нежностью, будто стремясь оградить его не только от физического, но и от малейшего эмоционального дискомфорта. Афанасий, ставший свидетелем этой сцены решительной родительской защиты, ощутил глубокую, почти благоговейную благодарность за подобную, безоговорочную готовность отца встать на его защиту даже перед лицом собственных родственников, — готовность, что разительно контрастировала с тем, сколь редко Рон Молан находил в себе силы или желание защитить его от подобных, хотя и куда более серьёзных нападок в прошлой жизни. «Спасибо тебе, — мысленно обратился он к отцу, успокаиваясь в его крепких, надёжных объятиях. — За то, что ты не боишься защищать меня, даже когда это требует некоторой неловкости или конфронтации с собственными родственниками». ## Уроки справедливости Помимо простой родительской нежности, Дерут, по мере того как Афанасий подрастал и обретал всё большую способность воспринимать окружающий мир осмысленно, начал сознательно, хотя и в предельно доступной для младенческого восприятия форме, прививать сыну те самые ценности справедливости и ответственности, что определяли его собственный, весьма похвальный подход к управлению графскими землями. — Видишь ли, — говорил он как-то раз, неся годовалого уже Афанасия на очередной инспекции близлежащих полей, — быть графом — не значит просто повелевать другими людьми. Это значит нести ответственность за их благополучие, даже когда подобная ответственность требует личных жертв или непопулярных решений. Он остановился у небольшого домика одного из арендаторов, где встревоженная хозяйка как раз обсуждала с соседкой некое затруднение, связанное с недавним градом, повредившим часть урожая. — Добрый день, — приветливо обратился к ней Дерут, привлекая её внимание. — Слышал о граде. Насколько серьёзен ущерб? Женщина, несколько смущённая и одновременно польщённая личным вниманием графа к её скромным хозяйственным затруднениям, поспешила поделиться подробностями пострадавшего урожая. — Что ж, — заключил Дерут, внимательно выслушав её рассказ, — я распоряжусь, чтобы вам предоставили отсрочку по арендной плате на этот сезон, покуда вы не сумеете оправиться от подобной непредвиденной потери. Никто не должен страдать от голода из-за капризов погоды, что находятся вне их собственного контроля. Женщина, растроганная подобной щедростью и участием, рассыпалась в благодарностях, а Дерут, попрощавшись с ней с неизменной теплотой, продолжил свой путь, неся на руках внимательно наблюдавшего за этой сценой Афанасия. — Запомни это, сынок, — произнёс он, когда они уже удалились на достаточное расстояние. — Власть без сострадания — пустая, бессмысленная вещь. Настоящий правитель, настоящий глава семьи, измеряется не тем, сколько он способен потребовать от других, но тем, сколько он готов дать взамен. Афанасий, вслушиваясь в подобные уроки, что Дерут щедро и последовательно преподавал ему на протяжении первого года его новой жизни, ощущал глубокую, неизменно крепнущую гордость за то, что ему выпала честь называть подобного, поистине достойного человека своим отцом. «Я запомню, — мысленно обещал он, вбирая в себя каждую деталь подобных уроков с той же серьёзностью, с какой некогда, в прошлой жизни, впитывал куда более суровые, прагматичные наставления рода Молан. — И постараюсь однажды стать столь же справедливым и сострадательным правителем, каким являешься ты сам». ## Болезнь отца Один эпизод, произошедший ближе к концу первого года жизни Афанасия, предоставил ему неожиданную возможность взглянуть на их с отцом отношения под новым, весьма непривычным углом, — момент, когда сам Дерут, обычно являвший собой образец неизменного здоровья и жизнерадостности, оказался повержен внезапной, хотя, по счастью, не слишком серьёзной простудой. — Тебе следует отдохнуть, — настаивала Джур, застав супруга за попыткой, вопреки очевидному недомоганию, продолжить исполнение собственных хозяйственных обязанностей. — Управление поместьем подождёт день или два, а вот твоё здоровье — не тот вопрос, которым стоит пренебрегать. Дерут, вынужденный в конечном счёте признать правоту супруги, неохотно уступил, отправившись в постель с тем немалым раздражением, что свойственно людям, привыкшим к постоянной деятельности и с трудом переносящим вынужденное бездействие. Афанасий, узнав о недомогании отца, настоял — насколько вообще годовалый младенец способен настаивать на чём-либо — на том, чтобы его принесли в комнату больного, желая каким-либо образом выразить собственную заботу и поддержку. — Не стоило бы тебе находиться здесь, малыш, — слабым, но всё же исполненным привычной нежности голосом заметил Дерут, когда Джур, уступив настойчивым просьбам сына, всё же принесла его в спальню больного мужа. — Не хочу, чтобы ты подхватил мою простуду. Афанасий, устроившись на безопасном расстоянии от отца, тем не менее оставался подле его постели значительную часть дня, время от времени протягивая крошечную руку, чтобы коснуться отцовской ладони тем неловким, но исполненным искренней заботы жестом, что уже успел стать своеобразным символом их особой, глубокой связи. — Спасибо тебе, — прошептал Дерут, тронутый этим простым, но красноречивым проявлением сыновней заботы. — Не думал, что доживу до дня, когда собственный годовалый сын станет ухаживать за мной, а не наоборот. К вечеру состояние Дерута, к общему облегчению семьи, начало заметно улучшаться, — но тот день, что Афанасий провёл подле постели больного отца, навсегда запечатлелся в его памяти как ещё одно яркое свидетельство той глубокой, взаимной привязанности, что связывала их обоих, невзирая на очевидную разницу в возрасте и жизненном опыте. ## Мечты о будущем Дерут, чья природная склонность к планированию и заботе о благополучии семьи распространялась и на куда более отдалённое, ещё не наступившее будущее, нередко делился с маленьким Афанасием собственными мечтами и надеждами относительно того, каким человеком тот может однажды стать, — мечтами, что, доведись отцу знать истинную природу собственного сына, приобрели бы для него самого совершенно иное, куда более сложное звучание. — Быть может, ты станешь искусным правителем, — размышлял он вслух однажды вечером, покуда Афанасий, устроившись у него на коленях, сонно клевал носом после насыщенного впечатлениями дня, — что приумножит благополучие наших земель и наших людей ещё больше, нежели удалось мне самому. А может статься, тебя больше привлечёт военное дело, или дипломатия, или даже, чем боги не шутят, учёные занятия — библиотека наша, конечно, скромна, но при должном усердии способна взрастить и настоящего учёного мужа. Афанасий, вслушиваясь в подобные, исполненные искренней родительской надежды рассуждения, ощущал горько-сладкую смесь эмоций — глубокую благодарность за подобную заботу о его будущем благополучии, смешанную с невольной иронией собственного положения: ведь он, в отличие от обычного, ничего не подозревающего о своей судьбе младенца, уже обладал определённым, хотя и неполным знанием о том, какие события в действительности ожидают его в грядущие годы, — знанием, что делало подобные родительские мечтания одновременно и трогательными, и пронзительно печальными. «Если бы ты только знал, отец, — мысленно размышлял он, — сколь причудливым образом переплетается моя судьба с грядущими событиями этого мира. Сколь много испытаний, вероятно, ожидает нашу семью впереди, вне зависимости от того, какую профессиональную стезю я в конечном счёте изберу для себя». — Впрочем, — добавлял Дерут, словно бы уловив невысказанную сложность подобных размышлений сына, хотя, разумеется, не имея ни малейшего понятия об их истинной природе, — какой бы путь ты ни избрал в итоге, главное, чтобы ты оставался добрым, честным человеком, верным собственным принципам и заботливым по отношению к тем, кто будет полагаться на твою поддержку. Остальное — лишь детали, что приложатся сами собой. Афанасий, тронутый этой финальной, исполненной подлинной мудрости оговоркой, невольно улыбнулся — насколько вообще позволяла подобную реакцию его сонная, отяжелевшая от дремоты мимика. «Я постараюсь, отец, — мысленно пообещал он, погружаясь наконец в глубокий, убаюканный отцовским голосом сон. — Я приложу все усилия, чтобы прожить эту жизнь достойно твоего доверия и твоей любви». ## Размышления о смертности и наследии Тема, что Дерут поднимал в разговорах с сыном значительно реже прочих, но что, тем не менее, порой проскальзывала в его более серьёзных, задумчивых монологах, касалась куда более мрачного, хотя и естественного для любого ответственного главы рода предмета — вопроса о смертности и о том наследии, что он надеялся оставить после себя. — Мой собственный отец, — заметил он как-то раз, покуда они с Афанасием неспешно прогуливались по семейному кладбищу, где покоились представители нескольких предыдущих поколений рода Хенитусе, — учил меня, что подлинное бессмертие человека заключается не в физическом продлении собственного существования, но в том следе, что он оставляет в жизнях тех, кого любил и о ком заботился. Наши предки, — он указал на ряд аккуратных, ухоженных могильных плит, — давно покинули этот мир физически, но их наследие, их забота о нашей земле и наших людях, продолжает жить в том, как мы с твоей матерью стараемся вести собственное хозяйство. Афанасий, чьё собственное, весьма буквальное бессмертие — по крайней мере, в том специфическом смысле, что подразумевало продолжение существования через бесчисленные перерождения, — представляло собой разительный, хотя и никому не известный контраст с подобными философскими рассуждениями отца, тем не менее ощутил глубокое уважение к мудрости, что Дерут стремился передать ему через эти размышления о бренности физического существования и непреходящей ценности оставленного наследия. «Быть может, — размышлял он, — в этом заключается более глубокая, универсальная истина, применимая даже к такой необычной, растянутой на множество жизней душе, как моя собственная. Быть может, истинная ценность любой отдельно взятой жизни измеряется не её продолжительностью, но тем следом любви и заботы, что она оставляет после себя, вне зависимости от того, продолжает ли конкретное сознание физически существовать после смерти тела или нет». — Я надеюсь, — продолжал Дерут, останавливаясь у скромного, но ухоженного памятника, — что когда придёт и мой черёд упокоиться здесь, рядом с моими предками, ты сможешь с гордостью сказать, что я прожил жизнь, достойную памяти, — жизнь, что оставила этот мир хоть немногим лучше, нежели он был до меня. — Ты уже сейчас проживаешь именно такую жизнь, отец, — мысленно, хотя и не имея физической возможности произнести эти слова вслух, ответил Афанасий, крепче прижимаясь к отцовской груди в безмолвном, но исполненном глубокой искренности жесте согласия и любви. ## Деревянная лошадка Тот самый скромный подарок, что Дерут преподнёс сыну на его первый день рождения — искусно вырезанная деревянная лошадка, — со временем превратился в куда более значимый символ их совместных отношений, нежели можно было бы предположить, судя по его первоначальной, весьма непритязательной природе. Афанасий, к явному удовольствию отца, демонстрировал неизменную привязанность к этой скромной игрушке, нередко засыпая, крепко сжимая её в своих маленьких ручонках, — привязанность, что Дерут, разумеется, истолковывал как обычную детскую сентиментальность, но что для самого Афанасия представляла собой нечто куда более глубокое: осязаемое, материальное воплощение той любви и заботы, что была вложена в этот скромный подарок его новым, любящим отцом. — Когда-нибудь, — неизменно напоминал Дерут, заставая сына за очередной игрой с деревянной лошадкой, — я научу тебя ездить верхом на самой настоящей лошади, как и обещал. Быть может, если ты будешь хорошо кушать и быстро расти, это случится даже раньше, нежели ты сам ожидаешь. Подобные, казалось бы, незначительные обещания приобретали для Афанасия особую значимость именно в силу той последовательности и надёжности, с какой Дерут неизменно исполнял собственные данные сыну обещания, вне зависимости от их масштаба или кажущейся второстепенности. В отличие от отстранённого, зачастую забывчивого отношения Рона Молана к подобным родительским обязательствам, Дерут демонстрировал ту самую, редкую разновидность надёжности, что позволяла Афанасию, вопреки всей его многовековой осторожности, всё увереннее доверять словам и обещаниям своего нового отца. «Он всегда делает то, что обещает, — размышлял Афанасий, разглядывая любимую деревянную лошадку в редкие моменты уединённого созерцания. — Даже в самых незначительных, казалось бы, вопросах. Быть может, именно эта последовательность, эта надёжность и составляет основу подлинного доверия между родителем и ребёнком — доверия, что я, по правде говоря, никогда прежде не испытывал в столь полной мере». ## Разговор о прошлом Дерута В один из редких, особенно откровенных вечеров Дерут, укладывая сына спать, неожиданно поделился с ним воспоминанием из собственного детства, что, судя по всему, продолжало занимать особое, значимое место в его памяти на протяжении многих прошедших лет. — Знаешь, — начал он, устраиваясь в кресле подле детской кроватки с той неспешностью, что свидетельствовала о его намерении задержаться здесь несколько дольше обычного, — когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе сейчас, у меня был собственный любимый плюшевый медведь. Мама сшила его специально для меня, ещё до того, как её не стало. Афанасий, уловив непривычную нотку печали в голосе отца, внимательно прислушался к этому неожиданному, глубоко личному воспоминанию. — Она умерла, когда мне было пять лет, — продолжал Дерут тихим, задумчивым голосом. — Лихорадка, что унесла многих в наших землях той зимой. Я почти не помню её лица, если честно, — слишком уж я был мал в ту пору. Но я помню тепло её объятий, помню, как она пела мне колыбельные перед сном. И помню того самого медведя, что хранил в себе частичку этого тепла ещё долгие годы после её ухода. Афанасий, растроганный этим неожиданным, глубоко личным откровением, ощутил острое, почти невыносимое сочувствие к отцу, чья собственная история потери матери в столь юном возрасте, судя по всему, во многом определила ту исключительную нежность и заботливость, что он теперь демонстрировал по отношению к собственному сыну. — Быть может, — тихо добавил Дерут, — именно поэтому я так стремлюсь окружить тебя всей той любовью и заботой, что в моих силах дать, малыш. Я слишком хорошо помню, каково это — расти, ощущая нехватку материнского тепла, и я не желаю, чтобы ты когда-либо познал подобную же пустоту, если это будет в моих силах предотвратить. Афанасий, вслушиваясь в это трогательное, полное сдержанной боли признание, ощутил, как его собственное, многовековое понимание природы человеческих страданий и человеческой стойкости перед лицом утраты обретает ещё одно, глубоко личное измерение. «Твоя собственная боль, отец, — размышлял он, — стала источником такой щедрой, такой безусловной любви для меня. Быть может, в этом и заключается подлинное искупление любого страдания — в том, чтобы превратить пережитую боль не в источник новой боли для окружающих, но в источник ещё более глубокого, ещё более осознанного сострадания». ## Момент, едва не выдавший тайну Один эпизод, произошедший, когда Афанасию было около одиннадцати месяцев от роду, заставил его самого содрогнуться от осознания того, сколь тонка порой оказывается грань между желанной, культивируемой им открытостью и опасной, потенциально разоблачительной демонстрацией истинного масштаба его многовекового сознания. Дерут, увлечённый обсуждением с одним из управляющих некоего сложного, запутанного вопроса, касающегося границ смежных земельных наделов, разложил на низком столике детской, где в тот момент находился и сам Афанасий, подробную карту спорной территории, продолжая обсуждение прямо в присутствии сына, покуда тот, устроившись неподалёку, что-то сосредоточенно разглядывал. — Не понимаю, — сокрушался управляющий, — как нам разрешить этот спор между Хендерсонами и Милнерами. Обе семьи претендуют на один и тот же участок земли вдоль ручья, и в старых документах указаны противоречивые границы. Афанасий, чьё многовековое, обременённое обширными познаниями сознание мгновенно, почти инстинктивно ухватило суть излагаемой проблемы, разглядывая при этом расстеленную неподалёку карту, ощутил острое, почти непреодолимое искушение как-либо указать на очевидное, по его собственному разумению, решение — линию старого, давно пересохшего русла того же самого ручья, что, судя по конфигурации местности, изображённой на карте, некогда служила естественной, неоспоримой границей между двумя спорными наделами. Он даже потянулся крошечной ручонкой к соответствующему участку карты, готовясь, повинуясь необдуманному порыву, каким-либо образом привлечь к этому решению внимание взрослых, — но в самый последний момент, к счастью, успел одёрнуть себя, вовремя осознав всю опасность подобной, разоблачительной демонстрации не по годам развитой сообразительности. Вместо этого он позволил своей руке лишь рассеянно, будто по чистой случайности, коснуться указанного участка карты, после чего немедленно отвлёкся, притворившись, что его куда больше интересует собственный палец, нежели содержание разложенной перед ним карты. Дерут, впрочем, — к немалому облегчению Афанасия, — не придал этому мимолётному жесту сына никакого особого значения, полностью поглощённый собственным разговором с управляющим. Лишь позже, уже отдельно размышляя над спорным вопросом границ, он самостоятельно пришёл к тому же самому решению, что Афанасий едва не подсказал ему напрямую, — решению, основанному на линии старого русла ручья. — Кажется, я нашёл решение, — с удовлетворением заметил он супруге тем же вечером. — Старое русло ручья, что смещалось со временем, — вот истинная историческая граница между этими наделами. Не понимаю, как я не заметил этого раньше. Афанасий, вслушиваясь в это запоздалое, но, к счастью, самостоятельно достигнутое отцовское прозрение, ощутил смешанное чувство облегчения и лёгкого веселья от того, сколь близко он подошёл в тот день к опасной, потенциально катастрофической демонстрации собственной истинной природы. «Мне нужно быть куда осторожнее, — напомнил он себе с некоторой самокритичностью. — Даже самые невинные, казалось бы, порывы поделиться очевидным для меня решением способны привести к нежелательным, трудно объяснимым подозрениям. Пусть отец продолжает приходить к подобным выводам самостоятельно, своим собственным, вполне достойным уважения умом, — а я ограничусь ролью безмолвного, хотя и внутренне удовлетворённого наблюдателя». ## Растущее доверие Несмотря на подобные, требующие неизменной бдительности моменты, общая динамика отношений между Афанасием и Дерутом продолжала неуклонно углубляться и крепнуть на протяжении всего первого года их совместной жизни, — динамика, что строилась на прочном, взаимно подкрепляемом фундаменте доверия, уважения и искренней, ничем не омрачённой привязанности. Дерут, хотя и не подозревавший о полной, истинной природе своего необычного сына, тем не менее интуитивно ощущал в нём нечто особенное — не столько конкретные, поддающиеся точному определению странности, сколько некое общее, трудно уловимое качество глубины и осмысленности, что отличало Афанасия от большинства прочих детей его возраста, с которыми Дерут имел случай сравнивать собственного сына в ходе редких социальных визитов. — Иногда мне кажется, — признался он как-то раз Джур в один из тихих, доверительных вечеров, — что наш сын несёт в себе некую особую, редкую мудрость, недоступную его возрасту. Не могу объяснить это рационально, но само его присутствие порой ощущается... не как присутствие обычного младенца. Джур, чьё собственное, куда более конкретное знание об истинной природе сына заставляло её сердце тревожно сжиматься при подобных отцовских наблюдениях, тем не менее нашла в себе силы ответить с должной непринуждённостью. — Быть может, — заметила она, — некоторые дети действительно рождаются с более развитой, более зрелой душой, нежели прочие. Кто мы такие, чтобы полностью постичь тайны подобных явлений? Дерут, удовлетворённый этим объяснением, хотя и не подозревавший о том, сколь буквально близко оно подходило к истинному положению вещей, лишь кивнул с задумчивой, но неизменно тёплой улыбкой. — Как бы то ни было, — заключил он, — я благодарен судьбе за то, что она подарила мне именно такого сына — особенного ли, обычного ли, не столь уж важно. Главное, что он мой, и что я люблю его всем сердцем, вне зависимости от того, какие тайны он, быть может, несёт в себе. Афанасий, невольный свидетель этого разговора, ощутил глубочайшую, почти болезненную по своей интенсивности благодарность за подобное, безусловное принятие со стороны отца — принятие, что, при всей своей неполной осведомлённости об истинных масштабах его необычной природы, тем не менее оставалось столь же искренним и безоговорочным, как если бы Дерут знал всю правду о своём сыне с самого начала. ## Урок верховой езды раньше срока Вопреки собственному обещанию дождаться, покуда Афанасий подрастёт в достаточной мере для полноценных уроков верховой езды, Дерут, чья родительская нетерпеливость порой брала верх над более благоразумными соображениями, не удержался от того, чтобы устроить сыну первое, весьма осторожное знакомство с миром лошадей значительно раньше срока, что он сам изначально предполагал разумным. — Только один короткий выезд, — заверил он встревоженную подобной перспективой Джур, — на самой смирной из наших лошадей, и я буду держать его крепко на протяжении всего пути. Никакой опасности, обещаю тебе. Джур, хотя и не вполне убеждённая подобными заверениями, в конечном счёте уступила настойчивым просьбам мужа, наблюдая с некоторой тревогой за тем, как Дерут, усадив годовалого Афанасия перед собой в седле смирной, привычной к подобным нагрузкам кобылы по кличке Ромашка, отправился в короткую, неспешную прогулку по ближайшему выгулу. Афанасий, ощутивший непривычное, но по-своему увлекательное покачивание лошадиной поступи, вопреки собственной многовековой сдержанности, не удержался от искреннего, восторженного смеха, вызванного этим новым, доселе неизведанным опытом. — Нравится? — с довольной улыбкой поинтересовался Дерут, крепко удерживая сына в своих объятиях, покуда Ромашка неспешно вышагивала по мягкой, ухоженной траве выгула. — Вот видишь, я же обещал тебе полноценные уроки верховой езды, как только ты подрастёшь. Считай это лишь скромным предвкушением того, что тебя ожидает в будущем. Афанасий, наслаждаясь этим кратким, но исполненным искреннего восторга опытом, ощущал глубокую благодарность за то, сколь последовательно и щедро Дерут исполнял собственные, даже самые незначительные обещания, — черта характера, что, при всей своей кажущейся простоте, представляла собой одну из наиболее ценимых им добродетелей в характере его нового отца. Джур, наблюдавшая за этой сценой с некоторого расстояния, невольно улыбнулась при виде столь искреннего восторга сына, хотя и не преминула впоследствии заметить супругу, что подобные эксперименты стоило бы согласовывать с ней заранее, прежде чем предпринимать их без предварительного обсуждения. — Прости, любовь моя, — повинился Дерут с не вполне искренним раскаянием, продолжая при этом довольно улыбаться. — Не смог устоять перед соблазном увидеть его восторг чуть раньше положенного срока. ## Совместное молчание Не все значимые моменты, что Афанасий разделял с отцом на протяжении этого первого, богатого впечатлениями года их совместной жизни, требовали слов или активных действий, — порой самые глубокие, самые исцеляющие моменты их растущей близости заключались именно в способности разделить друг с другом тихое, ничем не нарушаемое молчание. Один такой момент, что Афанасий особенно ценил в своей многовековой памяти, приходился на поздние, тихие вечера, когда Дерут, завершив все дневные заботы, просто садился в кресло подле детской кроватки, беря спящего или засыпающего сына на руки, и оставался так, в полном молчании, наблюдая за игрой теней от свечи на стенах комнаты, покуда сам не начинал клевать носом от усталости прожитого дня. В подобные моменты Афанасий, вопреки собственной привычной бдительности и настороженности, позволял себе полностью расслабиться, впитывая в себя ту простую, но глубоко значимую истину, что не всякая близость требует активного, деятельного выражения, — что порой простое, разделённое присутствие, простое соседство двух любящих друг друга существ, представляет собой достаточное, полноценное проявление подлинной привязанности. «Спасибо тебе, отец, — мысленно произносил он в подобные тихие, умиротворённые моменты, — за то, что ты умеешь быть рядом, не требуя ничего взамен. За то, что твоё присутствие само по себе служит достаточным доказательством твоей любви, без необходимости в постоянных, деятельных подтверждениях». Подобные моменты совместного, безмолвного присутствия, накапливаясь на протяжении месяцев их растущей близости, формировали в итоге тот самый прочный, надёжный фундамент доверия и привязанности, что позволил Афанасию, вопреки всей его многовековой осторожности, всё увереннее и увереннее открывать своё сердце навстречу той безусловной, ничем не омрачённой любви, что предлагал ему его новый, драгоценный дом. ## Ревность и её преодоление Хотя отношения между Афанасием и Дерутом на протяжении первого года их совместной жизни складывались преимущественно безоблачно, один эпизод, произошедший ближе к концу этого периода, послужил напоминанием о том, что даже самые гармоничные семейные отношения порой сталкиваются с неожиданными, требующими деликатного разрешения сложностями. Случилось это, когда в поместье с непродолжительным деловым визитом прибыл сосед, граф Уилсман, чьи собственные дети — двое погодков, чуть постарше Афанасия, — сопровождали отца в этой поездке. Дерут, искренне обрадованный визитом старого друга, провёл значительную часть дня в оживлённой беседе с графом Уилсманом и в непринуждённых играх с его детьми, естественным образом уделяя им то внимание, что в обычные дни целиком принадлежало его собственному сыну. Афанасий, наблюдавший за этой сценой с некоторого расстояния, ощутил неожиданный, застигнувший его самого врасплох укол чего-то весьма похожего на детскую ревность — чувство, что, при всей его многовековой мудрости и осознанности, оказалось не менее острым и болезненным, нежели у любого обычного, обделённого вниманием ребёнка. «Как нелепо, — попытался он урезонить себя, наблюдая за тем, как Дерут со смехом подбрасывает в воздух одного из детей графа Уилсмана, — испытывать подобную ревность после стольких прожитых жизней, после всей той мудрости, что я успел накопить за долгие века существования». Но чувство это, вопреки подобным рациональным увещеваниям, отказывалось полностью рассеиваться, и Афанасий, к собственному немалому смущению, не удержался от того, чтобы разразиться беспокойным, требовательным плачем, привлекая тем самым внимание взрослых к собственной, ощутимой обделённости. Дерут, немедленно среагировавший на этот непривычный для обычно спокойного сына плач, поспешил вернуться к нему, беря на руки и пытаясь понять причину подобного расстройства. — Что случилось, малыш? — с искренней тревогой спросил он, покуда Афанасий, всё ещё смущённый собственной несдержанностью, постепенно успокаивался в отцовских объятиях. Джур, наблюдавшая за этой сценой с проницательностью, что была свойственна её материнской интуиции, тихо шепнула супругу разгадку. — Полагаю, он просто соскучился по твоему безраздельному вниманию, — заметила она с понимающей улыбкой. — Дети графа Уилсмана, при всей своей милоте, всё же не заменят собственного отца, каким бы гостеприимным хозяином тебе ни хотелось быть. Дерут, тронутый этим объяснением, крепче прижал сына к себе. — Прости меня, — тихо произнёс он, обращаясь непосредственно к Афанасию. — Ты прав, что напомнил мне: ты всегда останешься для меня самым важным, вне зависимости от того, сколько гостей может посетить наш дом. Афанасий, устыдившийся собственной несдержанности, но одновременно и глубоко тронутый этим немедленным, безоговорочным подтверждением отцовской любви, ощутил, как остатки ревности растворяются перед лицом столь искреннего, столь заботливого отцовского внимания. «Даже многовековая мудрость, — подумал он с некоторой самоиронией, — не защищает полностью от самых обычных, простых человеческих чувств. Быть может, в этом нет ничего постыдного — быть может, способность испытывать подобную простую ревность является лишь ещё одним свидетельством глубины моей привязанности к этому человеку». ## Обещание, данное перед сном В один из последних вечеров этого первого, столь насыщенного событиями года, Дерут, укладывая сына спать после насыщенного впечатлениями дня, произнёс слова, что Афанасий сохранил в своей памяти с особой, глубокой значимостью — слова, что, при всей своей простоте, представляли собой своеобразную квинтэссенцию всего того отцовского обещания, что Дерут неизменно исполнял на протяжении всего этого года. — Знаешь, — сказал он, поправляя одеяло на укладывающемся спать сыне, — я хочу, чтобы ты знал: что бы ни ждало нас впереди, какие бы трудности или испытания ни встретились нам на пути, — я всегда буду рядом. Всегда буду любить тебя, вне зависимости от обстоятельств. Это не просто слова, малыш, — это обещание, что я намерен сдерживать до самого последнего дня своей жизни. Афанасий, вслушиваясь в это искреннее, торжественное обещание, ощутил, как в его многовековой, обременённой памятью многих трагедий душе разгорается тёплое, но при этом и слегка тревожное чувство — тревожное, поскольку он, в отличие от собственного, ничего не подозревающего отца, обладал определённым, хотя и неполным знанием о тех испытаниях, что, согласно его смутным воспоминаниям о сюжете знакомой ему новеллы, действительно ожидали их семью в не столь уж отдалённом будущем. «Я надеюсь, — мысленно произнёс он, — что ты сумеешь сдержать это обещание, отец. Я буду молиться — если само это понятие применимо к такому существу, как я, — чтобы грядущие испытания не оказались для тебя и для нашей семьи слишком тяжкими». — Спи спокойно, малыш, — произнёс Дерут напоследок, целуя сына в лоб перед тем, как покинуть детскую. — Пусть тебе приснятся только добрые сны. Афанасий, погружаясь в сон под этим последним, тёплым родительским благословением, ощущал глубокую, неизменно крепнущую уверенность в том, что, вне зависимости от того, что ожидало его в грядущем, у него отныне имелся надёжный, любящий якорь в лице этого доброго, самоотверженного человека — якорь, что, как он смел надеяться, поможет ему выдержать любые бури, что готовила ему судьба в этой новой, драгоценной жизни. ## Сравнение с отцовством Рона В одну из тихих, задумчивых ночей, что предшествовали приближающемуся году со дня его рождения, Афанасий, лёжа без сна в своей колыбели, позволил себе более развёрнутое, более систематическое размышление о том, чем именно отцовство Дерута столь разительно отличалось от отцовства Рона Молана, — размышление, что, как он надеялся, поможет ему самому лучше осмыслить природу той глубокой трансформации, что претерпела его собственная душа на протяжении этого первого, столь насыщенного событиями года. Рон, вспоминал он, любил его — в этом Афанасий более не сомневался, особенно вспоминая тот единственный, драгоценный момент искренности на церемонии его совершеннолетия, — но эта любовь оставалась долгие годы погребённой под толщей страха, вины и эмоциональной сдержанности, что не позволяла ей найти своё полноценное, ощутимое выражение. Рону требовались годы, чтобы преодолеть собственные внутренние барьеры, чтобы решиться на простейшие жесты отцовской привязанности — жесты, что Дерут дарил своему сыну совершенно естественно, без малейшего видимого усилия, с самого первого дня его существования. «В чём же различие? — размышлял Афанасий. — Оба они, вне всякого сомнения, любящие, по сути своей добрые люди. Но один оказался скован собственными страхами настолько, что эта скованность едва не стоила ему возможности когда-либо выразить свою любовь при жизни сына, тогда как другой демонстрирует эту же самую любовь свободно, безоговорочно, с самого начала». Он вспоминал слова самого Отца Вечного Покоя о том, что данная ему новая жизнь предоставит возможность научиться не только жертвовать собой, но и принимать любовь, — и теперь, наблюдая за разительным контрастом между этими двумя отцовскими фигурами в собственной, растянутой на две жизни истории, он начинал понимать, сколь глубокий, поучительный смысл был заложен в этом продуманном, тщательно спланированном контрасте. «Быть может, — размышлял он, — сама судьба, или воля Отца Вечного Покоя, устроила так, чтобы я познал оба этих типа отцовской любви — сдержанную, запоздалую любовь Рона и открытую, безусловную любовь Дерута, — дабы я мог в полной мере оценить и осознать разницу между ними. Дабы я научился ценить ту безусловную открытость, что демонстрирует Дерут, не принимая её как нечто само собой разумеющееся, но как драгоценный, редкий дар, что вовсе не каждому ребёнку доводится получить от собственного отца». Он также размышлял, впрочем, о том, что сама история Рона — история постепенного, хотя и запоздалого пробуждения к искренней родительской любви — служила важным напоминанием о том, что даже самая глубокая эмоциональная скованность способна, при достаточной решимости и достаточном осознании собственных ошибок, уступить место подлинной, хотя и запоздалой близости. «Рон, при всех своих недостатках, — думал он, — в конце концов нашёл в себе силы сказать мне те слова гордости и любви, что я так долго ждал от него услышать. И теперь, если верить моим собственным, ограниченным сведениям о его нынешней судьбе, он, судя по всему, применяет этот же самый, тяжело выстраданный урок в отношениях с Бикросом». Эта мысль, при всей своей философской отвлечённости, принесла Афанасию своеобразное, хотя и горько-сладкое утешение — утешение, что коренилось в осознании того, что даже его собственная, трагически прерванная связь с Роном Моланом принесла в конечном счёте определённую пользу, определённый урок, что продолжал, судя по всему, приносить плоды даже после его собственной, окончательной для той жизни смерти. ## Последние дни перед переменами По мере того как первый год жизни Афанасия неуклонно приближался к своему завершению, а вместе с ним — и к той самой, уже упомянутой ранее годовщине, что ознаменует собой не только формальное завершение младенческого этапа его новой жизни, но и, как подсказывало ему всё более настойчивое, неотступное предчувствие, начало новой, значимой главы в его судьбе, Афанасий начал уделять всё больше внимания попыткам осмыслить природу этого приближающегося, но пока ещё неопределённого поворота событий. Он вспоминал вновь и вновь те немногие, туманные намёки, что получил от Отца Вечного Покоя относительно возможности новой встречи с оставленной им семьёй — Мелиссандрой, Роном и Бикросом, — намёки, что, при всей своей неопределённости, продолжали питать в нём робкую, но неистребимую надежду на подобное воссоединение, каким бы отдалённым и непредсказуемым по своей форме оно ни оказалось в конечном счёте. «Быть может, — размышлял он в один из подобных вечеров, покуда Дерут, как то уже вошло у них в неизменную привычку, укачивал его перед сном, — то самое предчувствие перемен, что не покидает меня в последние недели, как раз и связано с подобным долгожданным воссоединением. Быть может, пути судьбы, о которых столь туманно упоминал Отец Вечного Покоя, уже начинают сходиться воедино, пусть я пока и не способен различить конкретные очертания этого сближения». Он не мог знать наверняка, разумеется, сколь точным окажется это интуитивное предчувствие, — но само предвкушение подобной возможности, сколь бы туманным и неопределённым оно ни оставалось, служило ему источником непрестанного, тщательно скрываемого от окружающих волнения на протяжении этих последних, спокойных дней перед тем, как его новая, столь тщательно оберегаемая безопасность действительно окажется поставлена перед лицом неожиданного, глубоко личного испытания. «Что бы ни готовило мне грядущее, — думал он, засыпая в отцовских объятиях в один из этих последних, безмятежных вечеров старого года его новой жизни, — я встречу это со всей той мудростью и всей той открытостью сердца, что я успел взрастить в себе на протяжении этого драгоценного, наполненного любовью года. Я готов, чем бы ни обернулось это грядущее предчувствие, — готов встретить как радость воссоединения, так и любые сложности, что неизбежно сопутствуют подобной, глубоко личной встрече с призраками, вернее, с живыми свидетелями моего собственного, оставленного позади прошлого». ## Итоги года глазами отца В самый канун годовщины рождения сына Дерут, оставшись однажды поздним вечером наедине с супругой после того, как Афанасий уже был уложен спать, позволил себе подвести своеобразный, исполненный глубокой нежности итог тому первому году отцовства, что он успел пережить. — Знаешь, — признался он Джур, устроившись рядом с ней у камина их личной гостиной, — я и представить себе не мог, сколь много радости способен принести один-единственный, столь маленький человек. Каждый его смех, каждое новое слово, каждый неуверенный шаг — всё это наполняет меня таким чувством... — он замолчал на мгновение, подбирая наиболее точное слово, — таким чувством подлинной цели, что я, признаться, не испытывал прежде ни в каких иных аспектах собственной жизни, сколь бы значимыми они ни казались формально. Джур, тронутая этим искренним признанием, теснее прижалась к супругу. — Ты прекрасный отец, — тихо заметила она. — Куда более внимательный и любящий, нежели большинство знакомых мне представителей знати обращаются с собственными детьми. — Я лишь стараюсь дать ему то, чего был лишён сам в определённом отношении, — со свойственной ему скромностью возразил Дерут. — Но, признаться, порой меня не покидает чувство, что сам Афанасий, при всей своей младенческой невинности, каким-то образом учит меня не меньше, нежели я его. Учит терпению, учит ценить простые, казалось бы, незначительные моменты повседневной близости, учит смотреть на мир с тем же неомрачённым любопытством и открытостью, что свойственны самым маленьким детям, прежде чем жизнь успевает научить их цинизму и осторожности. Джур, вспоминая при этом собственное, куда более конкретное знание об истинной, необычной природе их сына — знание, что она продолжала бережно хранить в тайне даже от горячо любимого супруга, — не могла не улыбнуться невольной иронии этого отцовского наблюдения: ведь Афанасий, в отличие от обычного, ничего не помнящего младенца, в определённом смысле действительно обучал своего отца, хотя источник этой скрытой мудрости оставался Деруту недоступен в своей истинной, полной форме. — Что бы ни ждало нас впереди, — тихо добавил Дерут, глядя в пляшущее пламя камина, — я благодарен судьбе за этот год. За возможность стать тем отцом, каким я всегда мечтал быть, — не отстранённым и требовательным, но искренне, безоговорочно любящим. Джур, разделяя эту благодарность всем сердцем, лишь молча кивнула, крепче сжимая руку супруга в безмолвном, но исполненном глубокой нежности согласии. ## Порог новой главы Так, подводя итоги первого, столь насыщенного событиями года жизни Афанасия Хенитусе — года, что начался с драматичных, полных мистического откровения родов, а завершился глубокой, взаимной привязанностью между отцом и сыном, привязанностью, что успела стать надёжным, неизменным фундаментом для всей их дальнейшей, ещё не написанной семейной истории, — Афанасий, вернее, та древняя, многовековая душа, что теперь неразрывно срослась с этой новой, драгоценной для него личностью, готовился встретить наступающий новый год собственного существования с той же смесью благодарности, надежды и осторожного, но неизменно крепнущего оптимизма, что определяла всё его новое, во многом уже полностью преобразившее его существование бытие. Он не мог знать наверняка, что именно ожидает его за порогом этого нового, ещё не начавшегося года, — но само предчувствие грядущих перемен, что продолжало настойчиво нашёптывать ему о значимых, судьбоносных событиях где-то на самом горизонте его новой жизни, служило ему одновременно и источником тревоги, и источником робкой, но неистребимой надежды. «Что бы ни ждало меня впереди, — размышлял он в последний вечер этого драгоценного, полного любви года, — я встречу это вооружённый той любовью, что подарили мне мои новые родители, той мудростью, что я накопил за долгие века существования, и той открытостью сердца, что я поклялся себе культивировать ещё в промежуточном пространстве между жизнями. Я готов, Отец Вечного Покоя, чем бы ни обернулось это грядущее — готов встретить его как продолжение того самого пути любви и самоотверженности, что определял собой всю мою долгую, растянувшуюся на бесчисленные жизни историю». С этой финальной, исполненной глубокого смысла мыслью Афанасий погрузился в глубокий, безмятежный сон, завершающий собой первый год его новой жизни, — сон, что, хотя он сам того ещё не подозревал, окажется последним по-настоящему безмятежным сном перед тем, как его тщательно оберегаемый, идиллический мир впервые с момента его рождения столкнётся с неожиданным, глубоко личным испытанием, что уже совсем скоро постучится в ворота поместья Хенитусе. ## Тайный разговор с прошлым В ту же самую последнюю ночь старого года, уже погрузившись в дремотное, но всё ещё частично осознанное состояние на границе сна, Афанасий позволил себе редкую роскошь — мысленно обратиться напрямую к образу собственного прежнего отца, Рона Молана, чья судьба, как он надеялся, продолжала складываться благополучно где-то на далёком западном континенте. «Знаешь, отец, — мысленно произнёс он, обращаясь к тому давнему, оставленному позади образу, — у меня теперь есть новый отец. Добрый, любящий, щедрый на объятия и слова поддержки — всё то, чему ты сам учился так мучительно долго, чему ты, быть может, так и не успел научиться в полной мере при моей жизни». Он не испытывал при этом ни горечи, ни упрёка — лишь спокойное, умиротворённое осознание того, сколь по-разному может проявляться отцовская любовь, и сколь ценным, при всех прочих обстоятельствах, оказался тот единственный, драгоценный момент искренности, что Рон всё же нашёл в себе силы подарить ему на пороге его прежней смерти. «Я надеюсь, — продолжал он свой безмолвный монолог, — что ты применяешь тот же самый, тяжело выстраданный урок в отношениях с Бикросом. Что ты обнимаешь его чаще, чем обнимал меня. Что ты говоришь ему о своей гордости и своей любви не единожды, на пороге его совершеннолетия, но каждый день, как то делает теперь для меня Дерут». Он вспоминал также и Мелиссандру — её неизменную теплоту, её терпеливые, ненавязчивые попытки завоевать его доверие, что в конечном счёте, вопреки всем его первоначальным барьерам, увенчались подлинной, глубокой привязанностью. И Бикроса — маленького, горячо любимого брата, чьё лицо, залитое слезами в момент их последнего прощания, продолжало являться ему в редких, тревожных снах, но чьё благополучие, как заверил его в своё время сам Отец Вечного Покоя, оставалось не под угрозой. «Я люблю вас всех, — произнёс он напоследок, ощущая, как сон окончательно смыкает границы его сознания. — И я верю — нет, я знаю, — что однажды наши пути вновь пересекутся, тем или иным образом. А до тех пор я буду жить этой новой жизнью со всей полнотой и всей благодарностью, на какую способна моя многовековая душа, — не забывая вас, но и не позволяя памяти о прошлом омрачать ту подлинную радость, что дарит мне моё настоящее». С этой финальной, примиряющей мыслью Афанасий Хенитусе окончательно погрузился в глубокий, безмятежный сон — сон, в котором, по счастливой случайности, не нашлось места ни тревожным воспоминаниям о прошлом, ни неясным предчувствиям будущего, но лишь простому, безмятежному покою ребёнка, окружённого любовью в настоящем моменте своего существования. ## Заключение первого года Оглядываясь впоследствии на этот первый, столь насыщенный событиями год своей новой жизни, Афанасий неизменно вспоминал его как период глубочайшей, наиболее фундаментальной трансформации собственной многовековой души — трансформации, что заложила основу для всего последующего, ещё не написанного пути его существования в качестве наследника рода Хенитусе. Он научился принимать любовь безусловно, без необходимости её заслуживать. Научился позволять себе искреннюю, непритворную радость, вместо привычной, выработанной годами настороженности. Научился видеть в собственном отце не далёкую, труднодоступную фигуру авторитета, но близкого, любящего товарища на пути взросления, — товарища, чья собственная история детских потерь и запоздалого осознания собственных родительских идеалов лишь усиливала, а не умаляла глубину их взаимной привязанности. Он также, впрочем, не забывал и о той ответственности, что нёс в себе как обладатель уникального, беспрецедентного знания о грядущих событиях этого мира, — ответственности, что требовала от него неизменной бдительности и осторожности, сколь бы безопасным и любящим ни казался его нынешний, идиллический дом. «Год позади, — размышлял он, вспоминая об этом периоде своей жизни уже спустя долгое время после его формального завершения, — и что за год это оказался. Год, что научил меня одному из важнейших уроков за всю мою долгую, растянувшуюся на бесчисленные жизни историю, — уроку о том, что подлинная сила заключается не только в способности защищать и жертвовать собой ради других, но и в смиренной, открытой сердцем готовности быть любимым в ответ, без страха и без условий». Он не мог знать тогда, сколь скоро этот усвоенный урок подвергнется собственному, весьма серьёзному испытанию, — испытанию, что примет облик трёх усталых, потрёпанных долгими скитаниями путников, чьё появление у ворот поместья Хенитусе ознаменует собой начало совершенно новой, глубоко личной главы в его и без того необычной, многогранной истории.