Часть 7

Глава 7: Ревность и конфликты Тонкая паутина лжи и полуправды, которую Гермиона плела вокруг себя, начала рваться с характерным треском. Первыми это заметили, конечно же, Гарри и Рон. Они знали ее слишком долго и слишком хорошо. Все началось с мелочей. Гермиона, всегда пунктуальная до педантичности, начала опаздывать на их совместные занятия в библиотеке. Ее знаменитые конспекты, эталоны аккуратности, теперь иногда содержали странные пробелы или легкую, несвойственную ей рассеянность. Она стала чаще замирать, уставившись в пространство, а на ее губах порой играла невольная, мечтательная улыбка, которую она тут же пыталась спрятать, заметив их взгляды. — С ней что-то не так, — мрачно констатировал Рон за завтраком, наблюдая, как Гермиона, не притронувшись к тостам, лихорадочно листает какую-то книгу, явно не видя текста. — Может, просто устала, — пожал плечами Гарри, но и в его голосе звучало сомнение. — Слишком много занимается. — Это не «устала», — настаивал Рон. — Она выглядит... отстраненной. Как будто ее здесь нет. И она пялится куда-то в сторону стола Слизерина. Ты не заметил? Гарри заметил. Он заметил и то, как она вздрагивала, когда кто-то неожиданно обращался к ней, будто возвращаясь из другого мира. Мира, куда им не было доступа. На другом конце зала, за столом, украшенным серебром и изумрудами, буря также собиралась. Пэнси Паркинсон, чье внимание к Драко всегда было обострено до предела, уловила перемены с первого дня. Его новая, неестественная сдержанность, отсутствие злых шуток в адрес гриффиндорской троицы, особенно Грейнджер. Как-то раз, когда Поттер проходил мимо, Драко лишь скользнул по нему равнодушным взглядом, вместо того чтобы бросить язвительный комментарий. — С тобой все в порядке, Драко? — вкрадчиво спросила Пэнси за обедом, наклоняясь к нему так близко, что ее духи ударили ему в нос. — Ты какой-то... тихий. — Занят, Пэнси, — отрезал он, даже не глядя на нее, отодвигая тарелку с пудингом. — Голова болит от всей этой ерунды. — От какой ерунды? — не отставала она. — От зелий? Или от чего-то... другого? Ее взгляд был острым, как бритва. Драко почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он откинулся на спинку стула и встретился с ней взглядом, натянув на лицо привычную маску скучающего превосходства. — От необходимости отвечать на глупые вопросы. Отойди. Но Пэнси не отходила. Она видела, как его взгляд на долю секунды задержался на рыжих волосах Уизли, сидевшего рядом с Грейнджер. И в этих глазах не было ненависти. Было что-то другое. Что-то тревожное и ревнивое. --- Конфликт с Роном назревал, как гнойник. Он застал ее однажды вечером у окна в пустом коридоре рядом с гриффиндорской гостиной. Она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и на ее лице было выражение такой тоски и смятения, что его сердце екнуло. — Гермиона? — тихо позвал он. Она вздрогнула и обернулась, слишком быстро, слишком виновато. — Рон! Я... я просто подышала. — Воздуха не хватает? — Он подошел ближе, стараясь поймать ее взгляд. — Или, может, тебе нужно поговорить? Ты последние дни... ты не в себе. — Все в порядке, Рон, правда, — она попыталась пройти мимо, но он преградил ей дорогу. — Нет, не в порядке! — его терпение лопнуло. — Ты от нас отдаляешься! Ты все время где-то витаешь! Гарри думает, что это из-за давления с уроками, но я... я вижу по-другому. Ты что, влипла во что-то? В какую-то опасную авантюру? В его голосе звучала искренняя тревога, и Гермионе стало мучительно стыдно. Она хотела все рассказать — о зелье, о маленьком Драко, о кошмаре, который обернулся этим безумием. Но слова застревали в горле. Как она скажет ему это? Как объяснит необъяснимое? — Это... личное, Рон, — выдохнула она, глядя в пол. — Личное? — он фыркнул, и в его голосе зазвучала обида. — С нами? С Гарри и со мной? С тех пор как мы стали друзьями, у тебя не было от нас «личного»! Или теперь появился кто-то, кому ты доверяешь больше? Это было попадание в яблочко. Она покраснела, и это стало лучшим подтверждением его догадок. — О, я так и знал! — воскликнул он, и его лицо исказилось от ревности и гнева. — Так кто он? Кто этот тип, ради которого ты готова нас бросить? Это что, Виктор Крам опять написал? Или кто-то из наших? Может, тот зазнайка Забини? — Рон, прекрати! — резко сказала она, пытаясь взять себя в руки. — Ты не понимаешь! — А ты помоги мне понять! — крикнул он в ответ. — Или это настолько постыдно, что ты даже сказать не можешь? Это же не... — он запнулся, и его глаза расширились от внезапной, чудовищной догадки. — Это же не Малфой? Скажи, что нет. Скажи, что ты не связалась с этой слизью после всего, что он о тебе говорил! Молчание Гермионы было громче любого крика. Она не сказала «нет». Она просто смотрела на него полными ужаса и вины глазами. Рон отшатнулся, как будто его ударили. — Нет, — прошептал он. — Нет, Гермиона, ты не могла. Это же... это же Малфой. Он тебя ненавидит! Он презирает тебя и всех, подобных тебе! Это какая-то шутка? Он над тобой издевается? — Это не издевательство! — вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать. — Все сложнее! — Сложнее? — Рон захохотал, но в смехе его звучала боль. — Что может быть сложного? Он — подонок. Ты — ты наша лучшая подруга. Ты сошла с ума! Или он тебя заколдовал? Напоил зельем? Ирония его слов была настолько горькой, что Гермиона почувствовала головокружение. Да, было зелье. Но все пошло не так. — Никто меня не колдовал, — тихо, но твердо сказала она. — Я знаю, что делаю. — Очевидно, нет! — рявкнул Рон. — Если бы знала, то не стояла бы здесь, защищая его! Он тебя сломает, Гермиона. Использует и выбросит. И когда это случится, не приходи ко мне плакаться! Он резко развернулся и зашагал прочь, оставив ее одну в холодном, темнеющем коридоре, с разбитым сердцем и осознанием, что она только что потеряла одного из самых близких людей. Слезы, наконец, хлынули из ее глаз. --- Известие о ссоре достигло слизеринской гостиной быстрее, чем успела высохнуть слеза на щеке Гермионы. Крэбб, с тупым усердием, доложил, что видел, как Грейнджер и Уизли громко ругались, и что «грязнокровка» плакала. Драко, слушавший это с каменным лицом, почувствовал, как внутри все сжалось в холодный, яростный комок. Не потому, что его радовали страдания Гермионы. А потому, что он стал их причиной. И потому, что этот рыжий урод осмелился ее расстроить. — Интересно, о чем они могли поссориться? — сладко прошипела Пэнси, наблюдая за ним с другого конца дивана. — Наверное, Уизли наконец-то понял, с кем его умная подружка водится по темным углам. Драко медленно поднял на нее взгляд. В его глазах было что-то опасное, что заставило Пэнси на миг отступить. — Заткнись, Паркинсон, — произнес он ледяным тоном. — Это не твое дело. — О, стало моим делом, когда ты начал вести себя как придурок, забыв, кто ты! — вспыхнула она. — Ты позоришь имя! Твои родители... — Не смей говорить о моих родителях! — он вскочил, и его тень накрыла Пэнси. В гостиной повисла тишина, все замерли, наблюдая за разворачивающимся спектаклем. В этот момент в комнату вошел Блейз. Увидев сцену, он тяжело вздохнул. — Драко, успокойся. Пэнси, хватит провоцировать. Все и так знают о твоей... неудачной увлечени с Грейнджер. Слово увлечение, произнесенное с таким легким, снисходительным презрением, стало последней каплей. Драко резко повернулся к другу. — Что ты сказал? — Ты слышал, — холодно сказал Блейз, скрестив руки на груди. Его лояльность была к Драко Малфою, наследнику, а не к этому сбитому с толку, мятущемуся парню, которым он стал. — Все кончено, Драко. Она сыграла с тобой, ты сыграл с ней. Пора возвращаться в реальность. Хватит выставлять нас всех на посмешище из-за какой-то магглорожденной. Движение Драко было молниеносным. Он оказался в сантиметре от Блейза, его лицо исказила чистая, неконтролируемая ярость. — Еще одно слово, — прошипел он так тихо, что слышно было только Блейзу. — Еще одно слово о ней в таком тоне, и мы перестанем быть друзьями. Понимаешь? Блейз смерил его взглядом, полным разочарования и холодной оценки. — Ты серьезно. Ты действительно в нее влюбился. После всего, что было. После того, как она тебя унизила, превратив в плачущего ребенка. — Она меня спасла! — выкрикнул Драко, и его голос сорвался, выдав всю накопленную боль и смятение. — Когда я был никем! Когда я был слабым и напуганным! Она могла мстить, могла смеяться, могла бросить! Но она этого не сделала! И она не «магглорожденная». Она — Гермиона Грейнджер. И если ты не можешь этого принять, то да, мы перестаем быть друзьями. Выбирай. В гостиной стояла гробовая тишина. Даже Пэнси не решалась дышать. Блейз смотрел на Драко, и постепенно презрение в его глазах сменилось на что-то вроде усталого понимания. Он видел не просто увлечение. Он видел преданность. И это было страшнее всего. — Хорошо, — наконец сказал Блейз, отступая на шаг. — Как скажешь. Но знай, Малфой, эта дорога ведет в никуда. Твоему отцу это не понравится. — Мой отец сейчас далеко, — сквозь зубы проговорил Драко, не отводя взгляда. — А здесь — я. Он резко развернулся и вышел из гостиной, хлопнув дверью. Он шел по холодным каменным коридорам, не видя ничего перед собой. В ушах звенели слова Рона, брошенные Гермионе, и его собственные слова, брошенные Блейзу. Он защищал ее честь. Не с помощью оскорблений ее крови, а с помощью признания ее достоинства. И, произнося эти слова, он понял, что они были правдой. Не просто оправданием, а самой сутью. Он не просто хотел ее. Он уважал ее. И, возможно, это было началом чего-то большего, чего-то такого, от чего холодело внутри и одновременно разливалось по жилам жаром. Он должен был ее найти. Сейчас же. В тот вечер они встретились в своей заброшенной комнате. Увидев ее заплаканные глаза, он просто обнял ее, крепко, молча, прижимая к себе так сильно, будто хотел защитить от всего мира — от Рона, от Блейза, от самого себя. — Я поссорился с Роном, — прошептала она в его грудь. — Знаю. Я поссорился с Блейзом, — ответил он, целуя ее макушку. Они отдалились друг от друга, глядя в глаза, полные боли и понимания. — Это того стоит? — спросила она, и в ее голосе была вся ее неуверенность, весь страх. Он посмотрел на нее — на умные, сияющие слезами глаза, на губы, которые он целовал бесчисленное количество раз, на лицо, ставшее для него центром вселенной. И сказал просто: — Да. Это было не страстное признание. Это была тихая, неоспоримая правда, выстраданная в конфликтах и оплаченная потерей друзей. В этот момент они оба осознали серьезность того, во что ввязались. Это была не шалость, не бунт. Это были чувства. Настоящие, глубокие и невероятно сложные. И отступать было уже поздно.