Часть 3. Настоящее предательство.

      Теперь все её желания обретали вместо твердой точки запятую и «но..», с целым рядом подпунктов.       Люмин хочет выйти из комнаты (вместо точки - запятая и «но..»), но тогда должна исполнять обязанности гильдии без вознаграждения. Хочет выйти за грани Мондштадта, но тогда ей нужно помочь Барбаре разобрать все её задания, чтобы священнослужительница могла её сопровождать, иначе Свен (рыцарь Ордо Фавония, патрулирующий у входа в город) не выпустит Люмин. Грубое угрюмое выражение лица подчеркивает его разочарованный взгляд, мужчина трёт пальцами переносицу и произносит на вздохе что-то на подобии: «Слушай… Давай по хорошему…»       Внутри Люмин всё ухает, и резкое опустошение кружит голову. Лишение привилегий душит до слёз, но девушка держится: выравнивает спину, вздергивает подбородок, отводит взгляд, но не опускает и уходит. На неё нацепили ошейник, её держат в комнате из четырех белых стен, заставляют выполнять тошнотворные мелкие поручения за просто так, но девушка надеется на какую-то справедливость, быть может, даже карму.       Сначала бунтарский дух жалил током под кожей, она металась, требовала к себе то Джин, то Кэйу, то… Венти. Люмин показалось странным, что анемо архонт не приходил. Небесное вмешательство – как в сладких грёзах представлялось девушке спасением. Но оно не приходило.       Люмин открывает глаза в шесть утра, равнодушно окинув потолок взглядом, даёт себе пару секунду на осознание телом пробуждения, а потом скатывается с кровати. Барбара приносит ей миску и синтезирует воду из воздуха на подставленные Люмин ладони, девушка умывается. Первую неделю своего заточения Люмин плакала на этом моменте. Ей представлялась долгая череда подобных утр, с этим потолком, умыванием и бескорыстной работой, которой так много, что Люмин будет приходить в эту комнату и падать без сил, чтобы выдержать всё то же самое завтра.       Отсутствие элементальных способностей не умаляло обязанностей. Хорошо, если это было что-то уединённое. Как, допустим, сортировка книг. Люмин стояла на коленях в библиотеке у Лизы, в окружении коробок и листала маленькие и большие литературные издания. Подушечки пальцев натирались, болели глаза – торчать в библиотеке иногда приходилось долго. Но всяко лучше, чем помогать кому-то из жителей во всякой ерунде, вроде пропало что-то, где - не знаю, как - не знаю, как найти - тоже понятия не имею, но сделай, ведь ты теперь должна. Долг приобрел иное значение. Не благородное. Не от которого всё трепещет и будоражит, хоть и страшно. А вязкое, противное чувство долга как расточительности самой себя взамен на то, что ты якобы взял. Но Люмин ничего не брала, только ей не верит никто. - Вот же… - тихо ругается, когда загоняет занозу в указательный палец из-за старой швабры. Обнимает деревянную ручку, глядя на свою ладонь и пытается ногтем второй поддеть аккуратно маленькую щепочку под кожей, тихо шипя от усердия. От работы в библиотеке концентрация на таких маленьких объектах превращается в созерцание расфокусированной картинки мыльной руки, слившейся с фоном не менее мыльного кафеля. Был вечер, и внутри церкви никого не было. Закатные лучи заполнили помещение нежным персиковым светом, красивые орнаменты архитектуры блестели. Внутри здания благоухало умиротворение, а Люмин не могла никак вытащить занозу и её чуть не тошнило от того как натянулись её нервы. - Что ты делаешь? – Розария схватила руку девушки и внимательно осмотрела. Люмин не заметила как рядом с ней кто-то появился. В голове и без того было слишком шумно от усталости, мысли слоились, да и к тому же ненавистный ошейник натирал к концу дня, неприятно пахло железом. - О господи… - Розария фыркает и вытаскивает занозу, прикладывая затем руку к поврежденному пальцу. Кожа Люмин почувствовала приятное охлаждение и девушка не заметила как успокоение, будто бы та блаженная секунда перед негой сна, заставило её прикрыть глаза. – Только потому, что ты помогаешь Барбаре, я к тебе так снисходительна. – Розария добавляет твердо, внимательно посмотрев в лицо Люмин, маякнув угрозой в малинового цвета глазах. Люмин улыбнулась краем губ, а потом сжала их.       Розария опустила руки, а потом скрестила их. - Куда сегодня?       Люмин думала об этом весь день. Сегодня воскресенье, а значит она будет вознаграждена за неделю усилий вечером прогулки. - Утёс Звездолова, - выдыхает, и её плечи опускаются. Первую неделю Люмин плакала, а теперь как-то привыкла. Но не смирилась. И не собирается. Пока что она не понимает происходящего, но как только поймёт, то… - Далеко… - устало выдыхает Розария. Девушка обязательно идёт с ними. Всегда. Могла ли бы Розария оставить Барбару на главную подозреваемую всея Тейвата? Но Люмин не понятно отношение Розарии к ней. Она не отстранилась как другие, в прочем, они и не были близки, но нет этого немого сожаления. Просто ничего не изменилось, и потому Люмин так расслабилась.       Люмин кивнула и опустила взгляд. Как можно дальше от Мондштадта – то, что сейчас ей хотелось.

***

      Ей кажется, то эта чертова железяка на её шее пытается её удушить. Она будто бы сжалась сильнее обычного, или это Люмин только мерещится. В своей комнате она беспрестанно трёт ошейник - просто гладкую железную пластину вокруг шеи - пальцами, как в приступе истерики или легкой паники. Глаза бегают по полумраку (солнце почти опустилось) комнаты, словно что-то рыща, но на самом деле - бесцельно. - Идём? - Барбара приоткрывает дверь и чуть просовывает в неё голову так, что Люмин видит только чепчик, резинки собирающие волосы в два хвоста и голубые глаза, немо вопрошающие. Барбара выглядит бодрее с тех пор как Люмин стала ей помогать, но всё равно конец дня сказывается на внешнем виде их обоих.       Люмин от предвкушения забывает о спазмах в шее, вздрагивает и, поворачиваясь к девочке в дверях, быстро кивает, спохватываясь, чтобы как можно быстрее покинуть комнату.       Чтобы добраться к Утёсу Звездолова нужно было идти пешком от подземелья Июльских садов. Узоры красивых каменных ворот засияли красивым неоном синего, тревожа естественность природы своей потусторонностью. Люмин вступила на мягкую податливую почву травы и уловила пьянящую иллюзию свободы с дуновением ветерка, дикого и природного, а не замкнутого в стенах города. Розария сошла последней, замыкая их цепочку, Барбара шла первой. Люмин чувствовала, как внимательно следит за ней прихожанка церкви сзади. Как плавно она идёт, в любую минуту свою грациозность готовая обернуть в настороженность. Хотя обычно Розария спокойна. Ждать неприятностей – только элементарная осторожность, возникающая не обязательно перед теперешним статусом Люмин, а всегда. - И взбрендило же идти на утёс… - вздыхает она сзади, бубня себе под нос, но так, чтобы всем было слышно.       Люмин сжала губы, делая вид. Что ничего не слышала, а Барбара от неловкости вздрогнула. - А мне здесь нравится, - смущенно заметила она, оборачиваясь назад. Розария хмыкнула, улыбнувшись краем губ: «Ну да, после стольких часов исповедей и целительных песен, очень тебе здесь нравится…», но больше ничего не сказала. Люмин, забыв о своём положении, отбилась от них, от взволнованности зашагав быстрее, под ногами шуршали сесилии, белые и фиолетовые маргаритки, над головой разверзся млечный путь.       Розария и Барбара насторожились, невольно переглянувшись. Осторожность Розарии обострилась как только Люмин побежала к обрыву, священнослужительницы тут же ринулись за ней. Но перед самым выступом, Люмин замедлилась и упала на спину на траву, широко раскинув руки. Розарии среагировав быстрее, остановилась, за руку ухватив и остановив Барбару, которая только осознавала отсутствие всякой опасности для жизни Люмин. - Стой здесь, - тихо говорит Розария, но сама смотрит на распластавшееся на земле тело, словно сросшееся с ней, ставшее и травой, и сесилиями, и небом, и звездами. Барбара недоумевающе забегала взглядом то к обрыву, то к девушке перед ней. От Розарии веяло спокойствием и уверенностью в своих действиях, поэтому Барбара подсознательно доверилась ей.       Люмин забыла о теле, обратившись во взор, созерцая только небо над собой и став им. Небом – без ошейников и долга. Про себя она решила, что пока ещё чуть-чуть подождёт, смирится со своими положением, но потом ни за что не позволит никому пленить себя ни за что.       А ночью, вернувшись в свою комнату, она осознала, что ей не показалось и что ошейник действительно пытается её удушить. Он так сильно стянул шею, что теперь, чтобы сделать вдох, Люмин с силой сцепляла зубы и с тяжким усилием делала вдох носом.       Пыталась подушечками пальцев зацепить края железяки на шее, пытаясь стянуть с себя, хотя зная, что бесполезно. Лицо девушки посинело, тело изворачивалось в постели, как рыба, выброшенная на сушу. Металось по кровати, скидывая одеяло и подушку. Перед глазами слились в одно и окно, и все четыре стены. На глаза выступили слёзы. Хотелось закричать. Легкие жгло. Этот ядовитый огонь распространялся от них по всему горлу и потом оказалось, что Люмин итак кричит.       В комнату ворвалась Барбара, сонная, с растрепанными волосами, в белой ночнушке. Дверь ударилась о стену, с силой отворённую, и маленький призрак маленькой священницы подлетел к Люмин, руками шарясь в воздухе, не зная, что излечить, чтобы облегчить боль.       Люмин смотрит на Барбару через щелочку прикрытых глаз, горько медовых, слезящихся, немо вопрошающих, за что ей это всё. Руки Барбары коснулись ошейника и тот расстегнулся. Люмин упала на пол, ватными руками протащив себя по нему, с таким скрипящим звуком жадно задышав через рот, что сама испугалась этого. Барбара какое-то время стояла с этим ошейником в руках и с ужасом наблюдала за выступающими лопатками через ночнушку девушки, за её дрожащими пальцами, упирающимися в пол и слезами, падающими на тыльную сторону ладони. Барбара слышала тихие всхлипы Люмин и сама заплакала, упав на колени подле неё и нежно обняв. Не было для неё ни праведных, ни виновных, был только измученный человек, который чуть не исчез, не растворился в агонии удушения.

***

- Так и должно было быть, - пожал плечами на следующих день Альбедо, сидя на стуле в комнате Люмин, Барбара стояла у дверей. Услышав это девочка возмущенно надулась. - Это не гуманно! – прикрикнула она. Разъярённая Барбара стала для Люмин открытием и на какой-то момент девушка даже забыла о том, из-за чего та злится. - Тяжкие проступки требуют соответствующих мер,- Альбедо вновь пожал плечами, опуская взгляд на железный ошейник, который положил себе на колени. – В момент паники Люмин должна была проявить свои способности и тогда бы ошейник расстегнулся. Застёжка реагирует только на элементальные призывы. - Но он же их блокирует, как бы я… - Люмин говорила хрипло, всё время обхватывая горло руками. - Ты должна была так думать, - Альбедо холодно посмотрел ей в глаза. Он относился к ней так не потому, что в чём-то обвинял, а потому, что она разочаровала его. Весь его облик так и кричал «Я думал, ты сильнее…». – А потом попробовать использовать ветреное лезвие, чтобы освободиться. Человек в предсмертной панике игнорирует всякие правила, он надеется на чудо.       Люмин изумленно глубоко вдохнула и замерла на месте. Её нижняя губа задрожала. Чувство ненависти разрывало изнутри. - И что теперь? – шипит она. - Нет никакой разницы, на самом деле, - Альбедо подымается, раскрывая «объятия» ошейника. Люмин вздрагивает и интуитивно отползает чуть назад. – Знаешь ты, как он работает или нет. Смысл в том, чтобы раскрыть твой обман. - Но я не вру! – Люмин от бессилия пытается кричать, но лишь закашлялась и пользуясь этим, Альбедо защелкнул на ней ошейник. Снова. Люмин пыталась оторвать от себя его руки, но не получилось. - Посмотрим, - Альбедо вздыхает, опуская взгляд, поправляет на руках перчатки, а потом оборачивается и идёт к двери. Он сочувственно бросил взгляд на Барбару, которая сжалась в углу, видя Люмин в ошейнике снова. А потом кивнул ей и вышел. Люмин упала на подушку и отвернулась к окну, с головой накрываясь одеялом. - Оставь меня одну. – Тихий, дрожащий шепот из-под одеяла и Барбара выходит.

***

      Больше она не хотела никуда идти. Ей не нужны были ни утёс звездолова, ни мыс веры, ни сидровое озеро, ничего. Поэтому Люмин больше не выходила из церкви. Сначала подолгу пролеживалась под одеялом, а потом, как призрак, слонялась по коридорам.       Этим вечером она сидела в молитвенном зале на самой последней скамье и тусклым, поникшим взглядом смотрела на сестер Викторию и Джиллиану, чем-то занятых, не обращающих на неё внимания, хотя изредка бросающие неоднозначные взгляды.       Люмин было все равно. Запах воска горящих свеч и отсутствие всякого намека на внешний мир успокаивало. Не было видно, что там снаружи даже сквозь окна с порталами цветной мозаики. Весь негодующий дух Люмин был в объятиях собора, накрывая его с головой. Девушка даже вознесла мысленную молитву. Не архонту ветра, нет. Он отвернулся от неё своим молчанием, но кому-то другому, слышащему, ещё даже не зная кому. - О боже, ты та самая… - сзади тихий голос, будто бы и не к Люмин обращенный. Девушка устало разворачивает плечи. - Нет, не так резко! – тут же тихо протестует он и Люмин застыла только в легком побуждении обернуться назад. Девушка осторожно осмотрела зал. Сестры ничего не заметили. Люмин расслабилась, продолжая смотреть на люстры на высоком потолке, круглые и деревянные с на половину догоревшими свечами. – Это правда, что ты в сговоре с Фатуи?       Люмин уже дрожь берёт от этой формулировки её обвинения – так сильно оно ей надоело, но молчит. По видимому, Виктор – участник делегации Фатуи, прибывшей Мондштадт, и который часто околачивается в соборе, - принял её молчание как-то по своему. - В таком случае тебе предоставят помощь… Помнишь я уже говорил тебе, чтобы ты присоединялась к нам?       Люмин рефлекторно отвергает его слова. Внутренняя установка ненависти к агентам Снежной сразу же кричала всё отрицая. Белый храм расцепил на ней объятия. Люмин пробрал озноб, и пальцы потянулись к ошейнику, как моментальное противоречие той самой установке. Она подумала о том, что странно отвергать своё обвинение и всё-таки совершить его, уже получая за это наказание.       Руки девушки нервно вспотели. Она быстро встаёт и уходит, оставляя на лавочке свою заколку с цветами, как знак.