червиво-неприятно

антон вытаскивает червей из опухшего живота и бездумно ест их. бабочки передохли. у многих насекомых с полным превращением после стадии pupa наступает неспособная к жизни imago. эфемерная, тупая и способная только к размножению. а антон бабочек хранить и не думал, так что пока они циркулировали по капиллярам к легочной артерии, он задыхался от психогенной одышки, выученного с годами смеха и желания вынуть из орбит свои глазные яблоки. так глупые бабочки и загнили. на их место пришли шевелящиеся навечно сосальщик, эхинококк, аскарида и глиста. во всяком случае полный живот вяло перетекающей и мерзко бурлящей гнили ощущается как-то так. если бы антон помнил: каково это — любить, то, наверное, все было бы гораздо проще, правда? до тупого прелестная дрожь в коленках, до абсурда приятная пустоголовость. это, должно быть, так замечательно, да? тривиальное желание любить и быть любимым, становиться лучшей версией себя и помогать другому с тем же. так безмозгло, но так по-человечески живо и потрясающе. но антон знает только как внутри копошатся черви, как хочется спать, и спать, и сдохнуть в конце концов по-скорее. каково это — любить? антон не помнит. поэтому на очередное суховатое, но такое внимательное, «люблю» от матери отвечает тупым, едва слышным и мерзким бульканьем из горла. антон ничего не чувствует. от этого мерзко и жутко. он безмолвно плачет иррациональными слезами и удивленно стирает их пальцами с бледных щек. разве он не разучился плакать? вздергивает лицо, замерзшее в тике, когда по негласным правилам нужно посмеяться. страшно, что никогда больше ничего не ощутит. внутри что-то до сих пор пепельно стучит. да вырвись уже из этой грудной клетки — искриви ребра, разорви мышцы, кожу и вылети на холодный воздух, как феникс. а антону и черви все заменят. привык. к бесконечным перетеканиям гладких и склизких многочисленных тел под кожей. открывать рот поменьше: а вдруг выскочат? и тогда все поймут, что антон — сплошная ложь, наигрыш, пустой сосуд для гнили. антон тупо смотрит в решение задачи по геометрии. углы перед глазами мешаются, плоскости схлопываются, тетраидэр раскладывается на четыре треугольника, скачущие по клеточкам мелкие буквы кривятся и ломаются. завтра не нужно в школу. сейчас каникулы. что он вообще делает над тетрадью и когда ее открыл? антон захлопывает тетрадь с котом, коричневый учебник, пялится в квадратный экран монитора, на котором открыта вкладка на ютьюбе с «да что романтичного в птичках» пирокинезиса. ставит паузу, снимает белые наушники обклеенные стикерами с рэй из евангелиона. перед тем, как выключить компьютер, мимолетом смотрит на время. белые циферки внизу показывают, что сейчас всего десять вечера. глаза уже слипаются. антон часто спит часов по тринадцать, а потом не спит часов сорок. баланс. он ни разу за этот год нормально не выспался, наверное. то кошмары, то удушье во сне, то температура, то тревога, то боли в желудке, то хриплые собаки за окном. он забирается под гипоаллергенное одеяло, сверху накидывает тяжелый плед. отвращение к окружающему миру вылилось в аллергию на него. сонливость не прошла, но стала заметно меньше. так всегда происходит. антон старается гнать из головы все посторонние, ненужные мысли, чувствует, как внутри шевелится двуустка, слышит мурчащий далекий рокот самолета, болезненно сворачивается в клубок, кусает себя за худую руку. он просыпается в четыре утра в полубредовом состоянии, мечется по кровати, кое-как восстанавливает дыхание и засыпает минут через двадцать снова. снятся непонятные образы, многочисленные хлопающие глаза, тянущиеся в пустоту руки со скрюченными или оторванными пальцами, булькающие чем-то рты, вываливающиеся окровавленные зубы, раскраивающиеся животы и черви. он открывает глаза и ничего из сна не помнит. за окном — небо, затянутое светло-серыми тучами. антон упирает взгляд в потолок. лучше было бы не проснуться вовсе. он вяло прокашливается, чувствует передвижение червя прямо рядом с поверхностью живота. становится жалко и одиноко. снова не выспался. сидя на кухне и без аппетита поедая хлопья, антон холодно смотрит в окно. там ветер бьет по веткам тополей. пролетает быстрая птица и скрывается, наверное, где-то под крышей. — ты снова плакал во сне, — уныло говорит мать, включая шумящую кофемашину. — я не помню, — сухо отвечает антон, едва разлепляя губы. внутри булькает гниль. в его блекло-зеленых глазах мелькают блики серого неба и искаженно страшных лап тополей. возможный дальнейший разговор тонет, задохнувшись в громком роптании кофемашины, перемалывающей в порошок терпко пахнущие зерна. антон уходит к себе, негромко поздоровавшись с отцом. он снова ложится в кровать, прикрывает глаза, но понимает, что мать, скорее всего, придет и будет возмущаться его слабости или насмехаться над ней же, поэтому, приложив все оставшиеся силы, встает. уже март. двадцать шестое. антон оглядывает небольшую и неуютную комнату, сдувает пыль с подоконника и, провернув белую пластиковую ручку вверх, приоткрывает окно. свист ветра наполняет уши. на подоконнике в комнате стоит орхидея, не цветущая уже почти год, и вытянувшийся под неестественным углом к солнцу маленький кактус с рубцом, доставшимся ему, когда антон резко опустил ролл-штору. в комнате кровать, которая на самом деле диван, но он почти никогда не убирает с него одеяло и простынь. на спинке дивана лежат книги, детская мягкая игрушка, стоит кружка. кружек по комнате вообще разбросано еще три: на столе, полке возле кровати и подоконнике. и все с недопитым чаем. в некоторых жидкость уже покрылась плесенью. чтобы создать видимость жизни, антон собирает кружки, относит на кухню и долго моет, половину времени просто простояв в трансе, ни о чем не думая, наблюдая, как течет вода сквозь длинные худые пальцы, согревая кончики и участки с ободранной кожей вокруг ногтей. антону смутно тревожно, поэтому он нервозно кусает губы. тюлевые занавески колышутся от легкого ветра. мать с отцом о чем-то негромко говорят в зале. на кухонном столе — стеклянная ваза с давно повявшими темно-фиолетовыми тюльпанами и яблоко. все в сереющем свечении, оцепенении, будто перед грозой или снегопадом. антон заходит в телеграмм, не питая никаких надежд на то, что кто-то ему напишет. но обнаруживает уведомление от димы. дима позов — его старый знакомый еще из старой школы, в которой антон учился до того, как перешел в десятый класс нынешней. дима старше на три года, ушел из девятого в медицинский колледж. поверхностно познакомились они, когда антон был в шестом классе, но сошлись уже по переписке ближе к его девятому. позов хмурый, неразговорчивый, саркастичный и никогда не лезет в душу. близости от него ждать не нужно, поэтому до стадии «друзья» они не дойдут, да и сам антон, в сущности, не лучше. поз 6:07 прибежишь в каменку к 6 ? антон сверлит взглядом два сообщения. дима всегда был жаворонком, поэтому неудивительно, что отправлены они так рано. странно было другое: он не заметил, как прошло два месяца с момента, как они встречались в последний раз да и вообще как-то общались. неужели антон настолько утонул в ненависти к себе и червивой гнили внутри? антону шестнадцать, а кажется, что все шетьдесят один. он трет белесый, с темно-розовыми краями шрам на тыльной стороне запястья правой руки большим пальцем левой. на бледной коже его несильно заметно. под местом шрама чуть-заметно шевелится червь воспоминания. в темно-русых волосах, вьющихся непонятными полукольцами запутались одумки и крылья давным-давно покойных бабочек. антон сворачивается и сползает на пол прямо возле раковины. вытягивает длинные худые ноги. смотрит выцветающими зелеными глазами на волнующиеся занавески. в квартире холодно, поэтому и сейчас он продрог в своих клетчатых пижамных штанах и серой футболке, висящей на длинном и тонком теле вялой тряпкой на швабре. я 8:47 ок антон не думает, что искренне хочет прийти. он вообще ничего, наверное, не хочет. но отказывать без везкой на то причины — как-то глупо и невежливо, ему кажется. он боится говорить «нет». антон трет лицо еще влажной после мойки кружек ладонью, дышит на счет, чтобы меньше волноваться. кошка заходит на кухню и внимательно смотрит на сжавшегося антона желто-зелеными умными глазами. она подходит ближе, слегка дергает серо-рыжим хвостом. юноша едва-едва гладит ее по голове, подрывается на ноги и остервенело моет руки. у него аллергия на шерсть. кошка вяло дергает ухом и уходит. хлопает входная дверь, значит, отец ушел. мать заглядывает на кухню, поэтому антон быстро принимает нейтрально-позитивное выражение лица. — вынеси мусор, — говорит мать, всматриваясь в него. — что-то случилось? — нет, просто я к диме пойду к шести, — антон правда старался придать голосу какой-то живости. — я вынесу. — домой к десяти, — строго отрезает мать. у нее худое лицо, подернутое сеткой еле-заметных морщин, впалые щеки, холодные зеленые глаза с расползающейся от зрачка желтизной. — хорошо, — отвечат антон, утыкаясь взглядом в выключенный экран смартфона. он почти видит, как мать раздраженно закатывает глаза. — пока, — скрипит ее черная кожанка, стучат по полу подошвы кроссовок. — пока, — едва-слышно отвечает антон, почти не открывая рта и глупо смотря ей вслед. когда закрывается дверь, он проводит по лицу ладонью. мать всегда раздражали его вялость и сухость. она не была плохой. она не была хорошей. она была человеком. неосознанно мать манипулировала его эмоциями в детстве, просто потому что привыкла. так антон научился скрывать слезы, фальшиво улыбаться, анализировать людей и винить себя во всем происходящем вокруг. мать всегда права. она любила рассказывать поучительные притчи, наказывать молчанием, контролировать. когда антон был меньше, то, если мать замолкала в наказание, он закатывал истерики. кричал, надрывая горло, задыхался, лил крупные слезы, бился головой о стену. его смеряли презрительным взглядом, а потом насильно тащили в ванную или обливали водой. зато мать снова с ним разговаривала. и даже обнимала. антону никогда нельзя было быть слабым. нужно быть выше, нужно отринуть эмоции. он вырос почти в два метра и перестал чувствовать совсем. немного не то, наверное. но ему уже все равно. антон открывает сборник егэ по биологии, обводит взглядом задания и закрывает его. сил нет. он обкусывает кожу возле ногтя большого пальца на правой руке. дальше нет воли остановиться и он проделывает это с каждым пальцем. на некоторых выступает кровь. в комнате светло. мать снова открыла ролл-шторы. на подоконнике сидит паук и антон боязливо прихлопывает его тяжелым сборником по биологии. он долго еще смотрит на мертвое существо и никак не хочет отделаться от мысли, что хотел бы стать им. внутри шевелится червь вины перед пауком. антон танцует что-то невыразительное: просто плетет руками какую-то вязь по воздуху. берет со стола белые наушники и подключает их к смартфону. время уже почти 10. антону часто кажется, что он везде не успевает, поэтому мысль, что до шести осталось всего восемь часов, смутно его тревожит. но пока не настолько, чтобы он не забрался под одеяло, облокотился на спинку дивана и подложил подушку под шею. антон тупо пялится в стену и слушает молчат дома. мысли постепенно уходят, когда он прокручивает «тоску» уже восьмой раз. он чувствует себя частью интерьера. ненужной, бесполезной, нескладной, странной и уродливой, но все же до сих пор частью. даже несмотря на подушку, шея затекает, поэтому он пересаживается на стул, с которого скинул всю одежду на кровать. на столе в беспорядке навелены учебники и тетради. половину места занимают клавиатура и монитор. антон убирает с клавиш большой сиреневый учебник истории россии для десятого класса. у антона столько дел, но он не может ничего. он снова открывает сборник егэ. нужно заставить себя сделать хотя бы один вариант. и он действительно садится, напрягает мозг. делает весь вариант за два часа, но если честно, в ответы заглядывает почти постоянно и поправляет свои неправильные. усталость накатывает так, что едва не прижимает его к кровати. он забирается под одеяло, прикрывает глаза, прислушивается к шевелящимся внутри червям и претекающей гнили. смотрит на наклейку с машинкой на полке рядом. почему-то думает об отце. он никогда не имел особого влияния, мать была главнее. отец обычно был тихим, оптимистичным и улыбчивым. любил водить машину и слушать музыку. иногда и у него случались заскоки. антон до сих пор помнит, как во время панической атаки он задыхался на полу, а отец наорал на него. было тяжело. они не особо общаются, хотя и живут вместе. мать часто говорила, что от отца антону достались только худощавость, рост и хороший музыкальный слух. от нее же намного больше: блеклый зеленый цвет глаз, полукольца темно-русых волос, холодность, неумение выражать чувства, скептицизм и слабый желудок. антон кусает губы и садится в кровати. нужно поесть, хотя и аппетита совсем нет. поэтому он проходит на кухню, достает из холодильника йогурт с ягодами и полоску шоколада с мятой. сначала тошно, потом организм вроде привыкает к еде и не хочет вернуть ее обратно. если бы не поел, было бы хуже. антону холодно, немного тревожно и червиво-неприятно. остаток дня он проводит, лежа в кровати и вперив взор в серую спинку дивана. подрывается около четырех-тридцати и в спешке ищет одежду в складках одеяла. когда антон надевает черные широкие джинсы, то с виной смотрит на старые, неглубокие, мелкие царапины от ножниц на бедрах. натягивает на худое тело угольный оверсайз свитер с вышитым крошечным красно-белым мухомором на груди. ядовитый. заворачиваясь в теплое клетчатое пальто, антон пытается вспомнить, сколько у него денег. хватит только на одну поездку на такси. поэтому он захватывает смартфон, белые наушники, обклеенные стикерами с рэй, и рюкзак, в котором лежит пенал и «преступление и наказание» достоевского, дочитанное им только до третьей части, и отправляется на остановку. в подъезде очень холодно и воняет куревом. захлебнувшееся в гнили и подъеденное червями сердце сжимает необъяснимой и тягучей тоской. лифт старый, с плохим светом. кусок покрытия стенки оторван, и основу юные лбы методично заклеивают разномастными жвачками уже, наверное, лет десять. некоторые кнопки на панели новые, блестящие металлом в тусклом и желтом освещении, другие — обожженные, пострадавшие. антон немного боится этого лифта, поэтому, нажав круглую металлическую кнопку первого этажа, тут же включает ssshhhiiittt в наушниках, чтобы не слышать этого отвратительного и тяжелого гула. вывалившись из подъезда, юноша сразу обводит взглядом пустые лавки. под одной из них стоит стакан с недопитым пивом. ветер едва не сносит антона. хилая береза на участке между двумя подъездами шатается, шелестит листьями и едва-слышно трещит. антона тревожит то, закрыл ли он дверь и выключил ли весь свет, но он старается отвлечься от этих мыслей на «восемь» в наушниках. остановка стоит синей крепостью, восстановившейся после того, как лет семь назад ее опрокинуло во время урагана. позади остановки — магазин, когда-то очень давно называвшийся «оптима», потом сменивший еще несколько имен и владельцев, а сейчас же смотрящий темными окнами, в одном из которых ярким красным горит надпись «аренда» и номер телефона. северный — страшный район. это место, где собираются озлобленные, обиженные и охолодевшие. антон не любит автобусы, поэтому, заплатив, забивается на самое заднее сидение, прикрывает глаза и погружается в музыку, стараясь не замечать людей вокруг. он едва не пропускает остановку. выходит на «радуге». это рынок. но на самом деле, чтобы попасть на сами торговые ряды нужно свернуть. правда, антону туда совсем не хочется идти, да и нет смысла. в центре города не так мерзко, как на его окраинах. сохранившие старинную аутентичность здания, многочисленные кофейни и it-компании — все это лишь мелькает в глазах у антона, потому что он ненавидит ходить по улицам и стремится как можно скорее дойти до места назначения. серое небо сгустилось и потемнело. когда антон наконец доходит до антикафе «каменка», его пальцы в карманах леденеют так, что, кажется, уже не отморозятся никогда, а глаза слезятся от ветра и непонятной тоски. антон стаскивает наушники с головы на шею. уже шесть-двадцать. «каменка» — старый дом, владельцы которого сдают комнаты разным компаниям. снаружи он почти неприметный и только небольшая вывеска с названием дает намек на то, что это не просто очередной жилой дом. небольшая каменная лестница ведет к высоким деревянным дверям. на верхушке лестницы стоит какой-то русоволосый юноша в сером пальто, темно-синих скинни-брюках и курит. он смеряет антона едва-заинтересованным взглядом и выбрасывает сигарету на брусчатку. — антон — это ты? — голос у юноши поставленный и довольно громкий. в ответ названный лишь кивает и смотрит подозрительно, немного прищуривщись. — опаздываешь, — фыркает юноша. — я паша, пойдем, — он поправляет темно-русые уложенные волосы. антон не ропчет и просто поднимается по лестнице к дверям, напоследок глянув на неяркую и оцепеневшую березу на небольшом участке земли меж брусчатки. в просторной прихожей паша переговаривает с появившимся администратором. антон украдкой разглядывает его, снимая свое клетчатое пальто. у паши острый нос, но волевой подбородок. он выглядит лет на двадцать. худой почти как сам антон. под пальто у него оказывается бордовая водолазка. цепь на шее переливается магким металлом в желтоватом свете. — чего застыл? — окликает его паша, подняв одну бровь. антон неопределенно пожимает плечами и проходит за ним в большую комнату с высокими потолками. из окон льется все тот же серый свет, а люстра пока не включена. на потолке сохранилась лепнина, стены обклеены бежевыми обоями в темно-коричневый ромбик. в углу — большой темно-зеленый фикус. на темном кожаном диване сидит дима и его одногруппница в колледже, по совместительству девушка катя. за то время, что они не виделись, дима похудел и побрился налысо, а катя вытянулась, покрасилась в блонд, и лицо ее заострилось. — привет, шаст, — машет рукой позов. первые попытки антона произнести что-то в ответ звучат лишь хрипами из горла, поэтому он прокашливается. — да, привет, — голос неокрепший и тихий. глупо. и стыдно. — давно не виделись, — улыбнувшись, говорит катя, вглядываясь своими большими черными глазами в его лицо. поэтому антон прячет свои блеклые очи. — да, — тупо соглашается шастун, забыв, как поддерживать разговор. — с пашей познакомился? — внимательно спрашивает катя. — относительно, — хмыкает антон, наблюдая, как паша опрокидывает в себя пластиковый стаканчик с виски на дне. — а чего со мной знакомиться? — фыркает паша, вытерев губы рукавом водолазки. интеллегенцию не пропьешь. — павел воля, двадцать лет, учусь тут, в тиуиэ на платной, как родители хотели, потому что не добрал баллов по русскому в спб, все, — декларирует паша. в карих глазах скользит отблеск обиды, умело сокрытый ироничным тоном. — твоя очередь, — он кивает головой на антона, доливая в стакан виски. — антон, — слова даются тяжело, — шастун. мне шестнадцать, заканчиваю десятый на химбио в тмоле, — он говорит сухо, почти не открывая рта. вдруг гниль польется вперемешку с червями. — а поступать на кого? — включается в разговор катя. она добрая. и немного глупая от этого, наверное. — да я не думал пока, — антон снова прячет глаза. он надеялся умереть до егэ и выбора вуза. — а матвеенко где? — он пытается перевести тему. — вот я, — сережа насмешливо машет антону, сидя около круглого стола, накрытого красной скатертью, на котором стоят бутылки в пакете. — все такой же невнимательный, — улыбается матвиенко, подходя и хлопая антона по спине. сережа намного ниже, но плотнее, поэтому выглядит гораздо лучше, чем сероватый и вытянутый шастун. даже смешной хвостик из черных волос ему идет. золотая серьга в ухе сережи бодро блестит даже в сером свете. матвиенко работает в кальянной. после смерти матери примерно год назад от лейкемии, он ударился в работу с двойной силой, чтобы снимать квартиру отдельно от отчима и двух мелких: брата и сестры. именно поэтому он забросил приборостроительный колледж. сережа предпочитает не говорить об этом, отмахиваясь тем, что в любом случае сможет себя обеспечить. и спорить с этим смысла нет. антон проходит к столу и среди бутылок находит яблочный сок. наливает в прозрачный пластиковый стакан под протяжное фырканье паши. глупо, наверное, но когда-то мать сказала антону, что если он напьется, то сбросится с крыши. а он сам знает, что слишком близок к этому поступку, чтобы не послушать ее. мать снова права. — кто еще придет? — бездумно спрашивает антон, надлюдая за тем, как паша, подливает себе алкоголь. — арс, — отвечает дима, как будто это должно было что-то сказать антону. — кто это? — спрашивает вместо антона катя. странно. даже она его не знает. — арс, — просто отсекает дима, едва-заметно усмехнувшись. — тяжело объяснить, сами сразу поймете, — он прикрывает глаза и ложится кате на плечо. — паша, ты сейчас улетишь, — говорит сережа, отнимая у него стакан и вливая в себя. — немного хоть подожди, — воля складывает руки на груди и поджимает губы. из соседней комнаты доносится какой-то непонятный звук. — блять, — вспоминает антон. — руки помыть. — вовремя, — закатывает глаза паша. странный он. обиженный. антон не реагирует, лишь скидывает свой черный рюкзак под стол и быстрым шагом направляется к дверям из темного дерева. они ведут в небольшое квадратное помещение между двумя сдаваемыми комнатами. небольшая дверь слева ведет в уборную. здесь слышно как в соседней комнате справа что-то происходит, но антон никак не может понять, что. только антон выходит из санузла, вымыв руки, как в него забегает девушка и блюет прямо в раковину. он морщится, отворачивается. хотя чем он лучше? он и сам не знает, да и не важно. антон захлопывает двери их комнаты и разворачивается. отрезает себе же все пути к отступлению. и лицом к лицу сталкивается с арсом. он понимает это сразу, будто кто-то ветром шепнул ему это на ухо. он сталкивается своим мертвым и сероватым лицом с красивым, почти модельным, если бы не синяки под глазами. под голубыми глазами, обрамленными тонкими ресницами. так вот почему небо сегодня серое. весь его цвет, с тонкими полосочками от самолетов, легкими тенями от облаков и теплотой солнца остался в этих глазах. у антона, наверное, перехватывает дыхание. мысли путаются, копошатся, червей внутри дергает легким тремором, как и пальцы шастуна. — там девушка блюет, не заходи пока, — почему-то сейчас это кажется лучшим, что можно сказать или сделать. арс немного ниже антона, но это неудивительно. зато выглядит он, как человек, заботящийся о своем теле, в отличие от того же шастуна. на нем хорошо смотрятся бежевые классические брюки и белый свитер, а не как надетые на тонкую ветку. у него здоровые темные волосы и цвет кожи. арс смотрит на антона долго и нечитаемо, но юноше почему-то не хочется спрятаться в раковине, как это происходит обычно. и это едва-ощутимо пугает. арсений улыбается. ярко, будто микроскопическая звезда поселилась в глубине темных зрачков. крошечные морщинки в уголках глаз собрались в непонятный узор. — рад знакомству, антон, — у арсения живой голос. живой, как и весь он. и как же это, черт возьми, по-человечески замечательно. — да, арсений, — мямлит шастун, едва разлепляя губы. человека перед ним стыдно, глупо и никак нельзя залить вязкой гнилью. копошащиеся черви страшно и угрожающе замирают внутри. антону хочется одновременно убиться и жить вечно. но все схлопывается также быстро, как и начинается. арсений отворачивается. антон, наверное, немного разочарован. — арс, расскажи хоть, кто ты, откуда там, а то от димы не добъешься ничего, — просит катя с дивана. оказывается, в комнате уже зажгли люстру. паша сидел теперь рядом с сережей за столом. антон проскальзывает к своему рюкзаку. берет в руки свой стакан с недопитым соком со стола и смотрит на арсения пристально, разглядывая живое лицо. — ну фамилия у него попов, че это сразу «ничего не добъешься», — бубнит дима. — что есть, того не отнять, — филосовски отвечает арсений. — я из питера, — обезоруживающе улыбаясь произносит арсений. — какой кошмар, — тянет паша. матвиенко смеется. видимо, они оба уже накатили. — вот питер — это город. сука, таганрог — это первый блин комом. — зато здесь чехов родился, — защищает родной город катя. — и александр первый умер, — вставляет дима. — и черт пирожком отравился, — хихикает матвеенко. антон думает, что этот полузабылый город, два раза разрушенный турками в период правления петра, ощущается странным полуживым существом, почти разложившимся и озлобленным. нельзя сказать, что антон ненавидит таганрог. это южный, теплый город на мысу в заливе азовского моря, город неосуществленной задумки, город недоделанный и оставленный. город под опекой ростова-папы в девяностые. город, на который возлагали большие надежды, но бросили, потому что раз за разом крушили его. из мыслей его выдергивает внимательный взгляд голубых глаз арсения. антон едва кивает, давая понять, что заметил. арс чуть дергает уголком губ. — мне здесь больше нравится, — безаппеляционно заявляет арсений, все еще наблюдая за антоном, поднявшим к лицу стакан с соком. — вот и правильно, — говорит добрая катя. — важно, что ты думаешь. — так для чего переехал? — грубо спрашивает паша. — учиться? — относительно, — уклончиво отвечает арс. — относительно чего? — тихо и бездумно уточняет антон, рассматривая что-то в своем стакане. — относительно того, что именно вы считаете учебой, — парирует арсений. нельзя сказать, что у антона мало мыслей на этот счет, наоборот — слишком много, но он вспоминает мамины и бывших одноклассников слова о том, что следует держать их при себе и вообще не умничать, поэтому лишь сжимает зубы и безразлично пожимает плечами. — не увиливай, арс, — беззолбно укоряет его матвиенко. — я тут в театре играю уже года два, — сдается арсений, не теряя лица. — в такте? — в блеклых глазах антона проскакивает искра интереса. — да, — немного удивленно отвечает арс. — как догадался? — этот театр — единственное в жизни, что ему нравится, — грустно говорит катя. антона слегка ошеломляет, что она запомнила вскользь брошенное им когда-то, утверждение о том, что такт — прекрасный театр. — театр — трата времени, — прикрыв рот рукой дима зевает. и получает по лбу от кати. хмыкает. — мы с ним познакомились, когда в комментах посрались. антон, отвлекшийся на диму с катей, не замечает, как арсений подходит слишком близко. — не пьешь? — обращается арс к застывшему, почти замерзшему шастуну. — идиот, — фыркает паша. — не нравится, — врет мертвый антон. — понятно, — улыбается живой арсений. — кстати забыл упомянуть, просто, чтобы вы знали, — медленно и скучающе говорит дима. — арс — гей. повисла тишина. матвиенко пожимает плечами, катя спокойно кивает, приняв к сведению. — похуй, — первым заговорил, разумеется, паша. антон внимательно вглядывается в лицо арсения, сначала застывшее в еле-заметном напряжении, а после расслабившееся. шастун часто задумывался о своей ориентации, но пришел лишь к выводу, что будет рад, если хотя бы кого-то полюбит. — давайте хоть музыку включим, — деятельная катя вскакивает с дивана и подключается к дешевым китайским колонкам возле дивана. она любит флер, поэтому первые звуки «камня» льются из мониторов. так проходит где-то два часа. паша пьет и язвит, сережа смеется и блистает, катя по-доброму осаживает волю, дима в основном молчит, лежа у девушки на коленях, а арсений живет. живет так прелестно и всепоглощающе, что в глубине души даже закрадывается зависть. антон чувствует себя лишним. со своими медленными червями и густой гнилью внутри. он старается улыбнуться, говорит, что отойдет и выходит в маленькое квадратное помещение между двумя комнатами. в сером мареве стаскивает гримасы с лица, дышит тяжело и часто, сползает на пол по стене напротив дверей их комнаты. как же глупо. он бесполезный, ненужный, отвратительный. внутри вяло дергается эхинококк. что он здесь делает? лучше бы не приходил. наверняка никто не ждал его здесь. все его ненавидят. кому он вообще нужен? двери напротив приоткрываются и в помещение проскальзывает арсений. в белом свитере и бежевых брюках он кажется чужим в темном пространстве. — так и знал, — спокойно говорит арс. — уходи, — шепчет антон и понимает, что его не слышно. из соседней комнаты доносятся звуки. арсений присаживается рядом и облокачивается затылком о стену. — я наконец догнал, что они там делают, — внезапно и для самого себя делится антон едва махнув рукой на чужую комнату. — трахаются, — голос звучит даже немного удивленно. — только сейчас понял? — хмыкает арсений. они молчат, антон все еще быстро дышит, стараясь делать это как можно менее заметно, но из-за этого задыхается только сильнее. — хочешь присоединиться? — бездумно вопрошает шастун. — я? — чуть оскорбленно отзывается арс. — хочу рассадить по углам и дать по «бедной лизе» каждому. — отвратительная книга. — согласен. арсений неожиданно приближается и обнимает его. — попробуй дышать на счет, — тихо говорит он. — мне не помогает, — силится ответить антон, дыша ртом, но не в состоянии надышаться. голова кружится. — все хорошо, — говорит арсений. в мозге крутится мысль о том, что арс наверняка очень добрый, если вот так старается помочь какому-то почти незнакомому школьнику. глупо. худое тело антона дрожит, но с каждой минутой все меньше. шастун кладет голову арсению на плечо, тяжело дышит, но уже спокойнее. в комнате школьники, кажется затихают. антон думает, что не стоит так доверять, а арс презирает его сейчас наверняка. — прошу прошения, — скрипит антон, вспоминая, что нельзя проявлять слабость и доставлять неудобства. — не надо, — отвечает арсений, и шастуну становится стыдно за себя. слышно музыку уже из их комнаты. «хочу сдохнуть» от полматери. забавно. — ты же не только из-за театра уехал из питера? — тупо спрашивает антон. — не ври, пожалуйста. — от конвоя родителей сбежал, — спокойно отвечает арсений. — да и ощущение было, что ищу что-то, но упускаю. — ясно, — отвечает антон. — мне домой пора, — шепчет он, прикрывая глаза на плече у арсения.