по-детски обидно

когда-то мать рассказывала антону историю о профессоре, который попросил всех своих студентов подержать пустой стакан в вытянутой руке. проходило время, и их руки стали дрожать, а стаканы падать. и тогда профессор спросил: «почему вы их уронили?». студенты ответили: «наши руки устали». и профессор сказал: «так и в жизни: даже если проблема совсем пустая, как этот стакан, если вертеть ее в мыслях достаточно долго, она станет невыносимой». антон держался за мысль о том, что не умеет любить уже почти год. и она разрывала его изнутри. чтобы не чувствовать боли, он делал ряды неправильных выборов. отдалился ото всех, прекратил верить в свои силы, стал причинять себе боль. он хотел отрезать от себя все радости, ведь считал, что их не заслуживает. в октябре на образовательной программе учительница биологии обожала рассказывать им о червях перед обедом. показывала фотографии огромной цисты эхинококка в разрезе. впечатлительный антон не мог заснуть до трех утра, ведь почувствовал, как внутри что-то шевелится. тогда он уверился: в нем что-то живет. было легче думать, что это черви, хотя адекватная его часть твердила, что это невозможно, и должны были проявится симптомы. антон не знал и до сих пор не знает, что внутри него. но иногда оно болело и грызлось сквозь со слезами выстроенную из гнили стенку от чувств. обычно же было тихим и пепельным. антон разочаровался в людях в классе, наверное, шестом. одноклассники оказались двуличными, друзья — лицемерными. шастуну всегда хорошо давалась учеба, поэтому все хотели от него одного — решения своих проблем с уроками. обижали? да, когда он, напускно независимый, отказывал в списывании. на самом деле потому, что никогда не был уверен в своей работе. унижали за внешность, за костлявость, за дурацкую прическу в восьмом классе, за манеру речи, за излишнюю правильность. тогда антон понял, что умным быть невыгодно. он думает, что моментом его перелома стало начало девятого класса. когда становилось хуже и хуже с каждым днем, а обвинительные разговоры одноклассниц ему случайно слили. обидно? вроде бы. он уже и не помнит. слезы были, новые порезы были, предсмертная записка была. значит, скорее всего, и обидно было? хотя заслужил, наверное. с того момента он стал строить преграды в общении с людьми и отсекать свои эмоции. никак не узнаешь объем своего сердца, пока не наполнишь его болью до краев. объем сердца шастуна — где-то два месяца непрерывных оскорблений, если записать их на виниловую пластинку. антон думает, что болело не так сильно, чтобы просить помощи. мать говорила, что ему стоит прекратить играть жертву. когда он уверил себя в том, что гниет изнутри и когда-нибудь погибнет или совершит суицид, ему стало все равно. его тетрадки передавали по классу и спрашивали «почему же ты не давал раньше?». антон скалился и молчал. лишь глаза его, кажется, становились все мертвее с каждым днем. никто не предлагает помощь, чтобы помочь. каждый ищет выгоды лишь для себя. никому не нужны чужие проблемы. арсений почему-то постарался. пускай неумело, он пытался сделать немного легче. это ломало философию, которую антон выстроил, обжигаясь об людей. арсений выглядит слишком живым для честного человека. эту мысль антон держит в голове уже три дня с тех десяти вечера, когда он вернулся домой на такси, которое вызвал арс, и с виной выслушал понукания матери за не вынесенный вовремя мусор. уже к утру тридцатого марта мысль становится невыносимой. антон трет глаза и с легким испугом отдергивает ладони: кажется, что сейчас на них останутся выпавшие глазные яблоки. нелепо. антону страшно: уже долго у него не было цели проснуться. кажется, что в арсении нет ничего особенного, но уже одно то, что из прогрессивного санкт-петербурга он переезжает в гниющий таганрог, выглядит странным. а звездочки в его глазах, когда он улыбается, если честно, заставили то самое склизское нечто, заменившее ему эмоции, замолкнуть. и это пугает. легче никому не говорить о том, что тебя беспокоит. он правда пытался в самом начале. мать закатывала глаза и приводила все к современному поколению, начитавшемуся хуйни в интернете. но потом и матери стало страшно. было поздно. она наговорила того, чего антон уже никогда и ни за что не забудет. — ты уже встал? — мать заглядывает в комнату. мешки у нее под глазами слишком заметны. — так чего сидишь? — сейчас, — отвечает антон, заглядывая в лицо женщине, в надежде найти у нее признаки такой жизни, как у арса. — быстрее, — она уходит. странно. это странно. мать живая. но не так, как арсений. антон поднимается, сразу ссутуливается, прислушивается к себе. сегодня все как-то не так, как обычно. склизские черви копошатся, но не так уверенно, как всегда, а пепельное нечто в груди стало настойчивее. антон съедает хлопья с молоком, и, выпив чай, полностью запихивает в рот кусок лимона. кисло. чувствует же, да? родители уже ушли. в квартире тихо и прохладно. тюлевые занавески на окнах приветственно блестят в свете пробившегося на минуту сквозь серые облака солнца. антон моет тарелку и кружку под теплой водой. пальцы, изувеченные зубами, выглядят отвратительно. антона не за что любить, ведь в нем ничего и нет. шастун всегда считал, что чтобы тебя полюбили, нужно быть уникальным, нужно быть необычным, нужно быть лучше всех. он плохо понимал, что такое любовь в общем. всплески гормонов? потребность живого? желание избавиться от одиночества? что это? а потом решил, что ему все равно. с закрытого крана все еще капало. напоминает китайскую пытку водой. что внутри него? цокот капли по дну раковины. что такое любовь? шарик воды звонко разбивается о поверхность. кто же такой арсений? капля застывает на кончике края и долго не хочет срываться. антону странно-противно от себя: неспособного принимать адекватные решения, чувствовать любовь, понимать эмоции (свои и чужие), преступить прошлое. неспособного жить. что же с ним стало… он надевает наушники на голову, включает «симулякр» от пирокинезиса и смотрит в окно кухни, отодвинув рукой легкие занавески. дом, в котором антон живет — один из четырех, поставленных квадратом. а внутри большой стадион и маленькая детская площадка. чуть дальше от площадки — большие качели, катаясь на которых, лет шесть назад он сломал руку. антон устал думать. лучше уже не мыслить совершенно. а значит — не существовать вовсе по принципу cogito ergo sum. скоро уже в школу, а сил на нее так и нет. кажется, что каникулы и не начинались. дни походили один на другой, он почти ничем не занимался, но так и не отдохнул. от этого стыдно и мерзко. все вокруг такие деятельные и целеустремленные, а он застрял в своей трагедии, в мозге, в личном аду. он устал каждый день бороться с собой, поэтому, отгородившись от грызущихся эмоций, познал горечь гнили на языке. а может стоит что-то изменить? если арсений такой живой, то почему у антона не получится? потому что он гораздо хуже его, скорее всего. потому что арс наверняка жутко талантливый, интеллегентный, добрый и любящий. может, находясь рядом с ним он тоже чему-нибудь научится? пепельное, облепленное гнилью сердце антона рвется из грудной клетки и ноет от необъяснимой тоски. стучит, стучит по ребрам, почти больно сжимается. дыхание сбивается, поэтому несколько минут приходится дышать на счет, успокаиваясь и приходя в себя. даже непонятные черви замирают, шокированные такими странными порывами. поэтому он берет в руки смартфон, и через друзей димы находит аккаунт арсения в соц сети. сомневается, существует, надеется, что арс не пошлет его через минуту. долго думает: что же написать, но не дает себе проявить малодушие. не снова. не сейчас. писать первым всегда так отвратительно и страшно до тремора в пальцах. я 9:34 здравствуй. прости, что беспокою, но ты мне показался довольно интересным человеком, и я хотел бы узнать о тебе больше. извини, что навязываюсь и вообще пишу, если не хочешь — можешь не отвечать антон выключает wi-fi и кладет смартфон на подоконник. смотрит в окно. солнце ярким глазом глядит на него сквозь мягкие сероватые облака. *** антон ходит по квартире, сжимая виски тонкими пальцами. напряжение накатывает волнами и сдавливает дыхание. на наружный подоконник в его комнате садится сизый голубь и тут же вспархивает выше. шастун провожает его блеклыми глазами. в голове возникает воспоминание из детства, как он, семилетний, бежит за белым шариком на балкон и, думая, что полетит дальше, как голубь, едва не выпрыгивает из окна. остановил внезапный и парализующий страх разбиться насмерть. сейчас же он не уверен, что его можно будет притормозить. поэтому гонит мысли прочь из глупой головы. антон включает компьютер и тут же отходит от него. внутри тревожно и неподвижно от ожидания. он ложится в кровать, отворачивается к серой ткани спинки, кутается в одеяло, отбрасывает его, вскакивает, открывапет окно нараспашку, вдыхает прохладный мартовский воздух. одинокий тополь за окном вяло шевелит ветками с опухшими почками. антон соврет, если скажет, что у него нет мысли спрыгнуть вниз головой. он отвратительный. не может даже нормально написать человеку, что уже говорить об очном общении. неумелый и бесталанный, ленивый и тупой. таким он себя знает «двадцать пять на восемь». мерзкое и червивое нечто внутри колышется, подкидывая в мозг больше и больше мыслей о собственной беспомощности и бесполезности. шепчет убить себя наконец. или по крайней мере изувечить. антон закрывает уши, глубоко дышит ртом, ищет глазами вещи, за которые может уцепиться спокойный разум. кружки с недопитым чаем, нецветущая орхидея, раненный кактус, сборник егэ по биологии, учебник истории россии для десятого класса, клавиатура, монитор, уже потухший, тетрадь с котенком, детская игрушка медведя на спинке дивана. игрушка. белый медвежонок в фиолетовой кофточке, с розовым носиком и блестящими черным пуговицами-глазками. мама сшила. подарила за занятое им в четвертом классе обидное второе место в какой-то крутой олимпиаде по литературе. она тогда улыбнулась, обняла его и сказала, что любит. мама. любовь. жизнь. арсений. антон сползает на пол без сил и желания подняться. он сгребает оставленный на столе смартфон вытянутой рукой, едва не роняет, включает wi-fi, немного ждет и видит зажегшийся сверху значок оповещения из соц сети. стой. а если это не он? а если сказал отстать и не писать больше никогда? пальцы подергивает тремором. но, не давая себе передумать, антон нажимает на иконку приложения и заходит в чаты. сообщение от арсения. от него. одно. юноша нервно и часто дышит, прикрывает глаза, считает до десяти и наконец вчитывается в слова. арсений попов 10:03 привет, тош :) мне очень приятны твои слова, и я думаю о тебе примерно то же. сможем обсудить это при личной встрече? неуютно общаться клавиатурой, не живо как-то совсем. и не стоит извиняться. антон ощущает, что не дышал все то время, пока читал. пепельное сердце колотится так, будто он пробежал марафон на два километра в дубках по подъемам и спускам. думает примерно то же? что именно? антону шестнадцать, а кажется, что шесть. он не понимает, смотрит на, кажется, открывшийся, новый, чужой мир, как малыш, только вылезший из колыбелей, сказок на ночь, сотни игрушек под боком, страха перед пиковой дамой и монстра под под кроватью. страшно, но как-то по-другом страшно, не как обычно: мерзко-холодно и тягуче. сейчас тоскливо и почти забыто интересно. антон понимает, что нужно ответить. он долго сидит, держа пальцы над белыми буковками на клавиатуре смартфона. я 11:47 сегодня? наверное, это невежливо. стыдно, но он не знает, что еще можно написать. антон не умеет или запамятовал, как поддерживать нормальный диалог. арсений появляется в сети почти мгновенно, будто бы ждал. арсений попов 11:50 да, давай возле парка горького встретимся в четыре. сможешь? отступать поздно и не исмеет смысла. я 11:51 да антон выдыхает. впервые, наверное, за долгое время выдыхает с чувством, что сделал то, что нужно было. пепел внурти дрогает, а некоторые черви, кажется, исчезают. он смотрит на время и думает, что наужно, наверное, поесть и сделать вариант по биологии до времени, когда нужно будет выезжать. забавно, что арсений до сих пор называет парк «парком горького». да, здесь есть еще несколько, но они не так популярны, как этот, главный, в центре. обычно именно к остальным добавляют уточнение: приморский, трехсотлетия. а парк горького называют просто парком. в арсе же так намного легче опознать приезжего, пускай и давно. антон запихивает в себя творог, пока его неимоверно начинает подташнивать от волнения. кошка входит на кухню и желто-зелено глядит на него. ведет хвостом по воздуху и немного трется о его ногу. шастун достает из холодильника упаковку корма, открывает, выдавливает половину в миску на полу. прислоняется в столешнице поясницей и продолжает ложка за ложкой отправлять в организм творог, поддерживая свою никчемную и небереженную жизнь. но все же до сих пор ее поддерживая. на этот раз вариант по биологии дается гораздо легче, генетическую задачу он вообще щелкает на раз-два. антон даже немного удивляется. когда он заканчивает, на экране смартфона загорается белым 13:47. он подходит к компьютеру и нервно дергает мышкой, выводя его из режима сна. и внезапно для самого себя вздрагивает всем телом, падая на стул. а что если он ошибается в арсении? как обычно это и случается. если и арс хочет его раздавить, уничтожить, втоптать в глязь. если он только симулировал звездочки в зрачках? если антон сам их выдумал от отчаяния? голова начинает неумолимо болеть, мысль червем вертится и вертится, разрывает нейронные связи, не давая думать ни о чем другом. антон вспоминает, как его сумку с дополнительными учебниками, не поместившимися в портфель, выбросили в грязевую лужу, как копировали его нелепые повадки, как осуждали, обсуждали, оскорбляли. он всегда был довольно сдержанным. но если долго антона доводить, и срыв будет сильнее. он, стирая слезами красное марево чистой ярости в глазах, бросался в драки, угрожал тем, что бросит в одноклассников стулом. мать потом говорила, что он мог бы и потерпеть. что нет смысла ничего доказывать и стоит просто не обращать внимание. сейчас антон на грани. на грани тех самых неконтролируемых истерик. поэтому он дышит диафрагмой, положив руку чуть ниже ребер и ощущая, как воздух наполняет легкие и выходит вновь наружу. прикрывает глаза, не давая себе думать. надевает наушники, включает «сахарную вату» пирокинезиса. позволив себе безволие, сгрызает в кровь кожу вокруг ногтей. арсений выглядит слишком живым для честного человека, но разве антон не кажется слишком мертвым для патологического лжеца? шастун врет часто, но мелко. о состоянии, о желаниях, о планах. в общем, о том, чем никто всерьез и не интересуется. арсений интересен, как личность. как новая модель поведения, и поникший ученый внутри антона, кажется, даже поднимает тяжелую от мозга голову, отцепляя от себя червей. юноша до сих пор не уверен, поступил ли правильно, написав арсению и что именно к нему ощутил, но раз что-то в пепле шевельнулось, не значит ли это, что возрождение феникса как никогда близко? не значит ли это, что можно попробовать? антон сбрасывает наушники с головы, резко поднимается, из-за чего в глазах ненадолго темнеет, хватает плюшевого медведя со спинки дивана, забирается под теплое одеяло и кусает игрушку за мягкое торчащее ухо. дурацкая привычка с детства. антон выгружает одежду из шкафа и думает, что вообще можно надеть. потом забивает на это все, он же не ребенок, чтобы так париться. надевает те же, что и в каменку, черные джинсы и в них заправляет бежевый свитшот. не уверен, что это выглядит нормально. вываливает из небольшой коробки кольца и браслеты, навешивает шнурки и обручи на тонкие бледные запястья, серебристые массивные окружности нанизывает на изувеченные пальцы. расческой приглаживает темно-русые полузавитки на голове. смотрит на сероватое, уставшее, худое лицо в отражении, старается улыбнуться, но блеклые глаза выглядят глупо и бездумно антону нервно и страшно, что тут отрицать. но это уже хотя бы что-то. поднявшийся ветер задувает клетчатое пальто за спину, когда шастун выходит из подъезда. на лавке сидят две пожилые женщины и с осуждением глядят на юношу. становится неуютно. автобусы антон никогда, наверное, не полюбит. снова скрывается на задних сиденьях, включает «буерак» и старается не замечать людей вокруг, следить за дыханием. вываливаясь из переполненного автобуса на остановке, антон думает, что больше никогда никуда не поедет. ветер мягко обдувает его лицо. черви сегодня тихие-тихие, будто ошеломленные чем-то необычайно новым, незнакомым, интересным. антон, вдыхая уже пахнущий скорым потеплением воздух, доходит до чистой бежевой арки входа в парк. в него едва не врезается какая-то школьница, но, бормоча что-то, почти бегом направляется дальше по своему маршруту. шастун бы не обратил внимание, если бы не рыбьи, серо-голубые глаза девчонки. они секунду смотрели в его блеклые очи тем же самым взглядом, каким и он сам. антон заново уверяется, что радужка арсения, пускай и похожего цвета, как у школьницы, выглядит совсем по-другому — ярче, выразительнее, живее. да вот же он. арс. в черном пальто и скинни-джинсах, со слегка растрепанными темными волосами, яркий, будто и не отсюда вовсе. сгусток оригинальности и смысла, спустившийся на шестьсот шестьдесят шесть секунд в подгнивающий с окраин городок. арсений быстро вертит головой, лишь сверкает в лучах уже немного покрасневшего солнца тонкий нос. у антона есть последний шанс скрыться, и он его бездарно упускает. хотя, может оно и к лучшему? арс замечает его, машет рукой, подходит и, черт возьми, улыбается. снова улыбается так, что в глазах, отразивших блеклость антона, частички проходящих мимо людей, ярко-рыжий отблеск солнца, мягкую, рассосавшуюся к вечеру серость неба, но сохранивших легкий и мечтательный голубоватый оттенок, появляются тонкие и сверкающие огоньки далеких звездочек. у антона внутри апокалипсис. кажется, что он такого никогда еще не видел, но ведь людей много и большинство одинаковые, разве не так? у каждого можно легко отследить и проанализировать модель поведения, научиться подбирать лучшие слова, просчитать действия. почему именно арсений вводит в ступор лоснящуюся червями систему шастуна? — добрый вечер, антон, — здоровается арс, эффектный, как росчерк кометы. — вечер, — бездумно повторяет шастун, упуская всю доброту. — может, кофе выпьем? — галантно предлагает собеседник, стараясь поймать бегающий взгляд антона. — кофе? — юноша трясет головой, моргает несколько раз. — да, пойдем. кофейня совсем недалеко, всего лишь через дорогу, прямо у дверей камерного театра. — ты же из питера, да, арс? — уточняет антон, с трудом заставляя себя говорить, вспоминая, что реальные люди мысленные вопросы не считывают. — прямо оттуда, — отвечает арс бойко. — и сбежал сюда, — уточняет юноша. арс поднимает одну бровь, антон боится, что обидел его этим вопросом. — ну, раз уж я рядом с тобой иду, то, разумеется, да, именно сюда. это в шутку или он расстроен вопросом? как же сложно понимать людские эмоции. но у арсения такой яркий взгляд, что не верится, что он обижен. — прости, — нужно перестраховаться. — не стоит, ты чего. антон борется с желанием прижаться ближе к арсению, когда мимо них пролетает пьяная, веселая, подростковая компания. — ты десятый заканчиваешь? — интересуется арсений. из горла антона доносится бульканье. он не привык. — да, — выходит неслышно, — да, на химбио. арсений с уважением кивает. стеклянная дверь кофени открывается тяжело, антон помнит, а когда арс специально для него ее придерживает, становится неловко и смущающе, но немного все же приятно. арсений заказывает латте, а антон — раф. — арс… — антон мнется, вдруг это невежливо. — можешь рассказать побольше о себе арсений смотрит вопросительно, но, видимо, в блеклых радужках и зрачках немного разного размера находит для себя какой-то ответ. он улыбается и кивает. — но ты в долгу будешь, — он смеется. — мне двадцать, начинал здесь, в такте звукорежиссером, — девушка за стойкой отдает им кофе, поэтому приходится прерваться. арсений расплачивается картой, а антон — наличкой. — хорошего дня! — говорит арс девушке, выходя из кофейни. антон тоже что-то невнятно бурчит и спешит ретироваться. — на чем я остановился? — спрашивает арсений, кажется, у самого себя. — а, все. звукорежиссером взяли вместо еще какого-то восемнадцатилетки, не знаю, что там произошло, не вникал, — арс пожимает плечами. в его тонких длинных пальцах красный стаканчик кофе смотрится так правильно, что становится совсем чуть-чуть завидно. — потом перекочевал в актеры. как-то так, — он выжидающе смотрит на антона. — что? — ошеломленно спрашивает тот, отрывая взгляд от рук арса. — теперь ты, — объясняет арсений, подняв уголки губ. — пойдем в парк, — добавляет, показывая направление рукой. — да во мне ничего такого… — фыркает антон. — мне шестнадцать, где учусь — ты знаешь, — а что еще сказать? нечего больше. антон смущенно отпивает из стакана. отвык рассказывать о себе. отвык разговаривать. не вовремя вспоминает, как почти уснул у арса на плече и раскрыл свою слабость. как же стыдно и глупо. тупой червь в мозге колышет своим склизким телом. — ладно, давай так, — не теряя самообладания говорит арс. — любимая книга. у меня — «отцы и дети». — ну, из последних мне первая часть «преступления и наказания» вроде понравилась, — мямлит шастун. они проходят через большую бежевую арку, сворачивают сразу с главной аллеи к тропинкам среди деревьев. — интересная формулировка, — подмечает арс. — ты же мне недоговорил тогда, когда я спросил, почему ты уехал из питера, — резко говорит антон. он не умеет смягчать. ложь и недоговорки он распознает с детства и точно. мать учила его этому. но преуспела настолько, что перестала замечать, как они оба заврались. — забавно, что ты это так легко заметил, — видно, что арсению не «забавно». красивые глаза внимательно разглядывают серое лицо антона, стараясь прочитать. — ты сложный. — я знаю, — отвечает шастун. — я проклятый. — ты одаренный, — поправляет арс. антон лишь неопределенно дергает бровью. хуй знает, что это, но пока ощущается только слизью и неопределенным тянущим чувством в груди. а арсению об этом знать не обязательно. они недолго молчат, шастун разгляжывает брусчатку и желтые лютики в траве. арс жестом показывает на темно-коричневую скамью, предлагая присесть. — как я понимаю, мы оба стараемся друг друга проанализировать, — декларирует арсений. антон пожимает плечами, усмехается, зарывается тяжелыми от колец пальцами в свои волосы. значит, догадался. — относительно, — уклончиво отвечает юноша. — относительно чего? — пародирует его арс. — относительно того, что именно ты считаешь анализом, — сухо, с легкой скептичной полуулыбкой парирует антон. дятел стучит ровный ритм по стволу какого-то дерева где-то далеко наверху. а шастун, как глупо, теряет осторожность. — ты, возможно, агрессивный, но это не плохо, и я не осуждаю, — после утверждения антон сразу дает заднюю. нервы сдают, он не знает, нужно ли это все арсу. юноша кусает губы и теребит кольца на пальцах. арсений слушает внимательно и не перебивает. — ты красивый, неглупый и социально «подкованный». обычно это качества, которые общество приветствует. тебе, скорее всего, легко добиться результата. завираешься иногда, наверное. мало кому доверяешь, — антон говорит быстро, чтобы не передумать. — на все своя позиция, — переводит дыхание. — а еще я хуй пойму, почему восемнадцатилетний гей переехал из питера в провинцию, — арсений негромко смеется, но не неприятно. смотрит долго и внимательно. антон решает пока не говорить о том, что арс какой-то живой, ведь это будет звучать слишком глупо. — у меня не очень с пониманием эмоций, поэтому не обижайся, если все не так, — раскрыл кусочек информации о себе, зачем, зачем, зачем, — но мне кажется, что ты замечательно шифруешься, — антон пожимает плечами, а арс улыбается. — а кто из нас не шифруется? — риторически вопрошает собеседник. — но ты прав: делаю я это замечательно, — в глазах арсения танцуют веселые чертовы искорки, как далекие сверхновые звезды. антон, кажется, немного тонет. таких живых, ярких и озорных глаз он все-таки очень давно не видел. в них и блик солнца, опухающие почки деревьев, тонкие черные ветви, кажется, дятел, стучащий по темному стволу и небо, небо, небо. антон в этих глазах, думается ему, весь уместиться может. — ты много заметил, антон, — говорит арс. шастун чувствует, как его просвечивает рентгеном голубое живительное излучение глаз оппонента. — относительно, — невыразительно отвечает антон, зная, что будет дальше. — относительно чего? — бойко уточняет арс. — относительно того, насколько хорошо я вижу, — пока что он чувствует себя почти слепым. антон проводит рукой по темному крашеному дереву скамьи, на которой они сидят. а могло ли он когда-нибудь быть живым? наверное, могло. — можно смотреть, но не видеть, а можно видеть, но не смотреть, — хмыкает арсений. — все условно, тош. нет ничего однозначного, — он дерает паузу. — ну, разве кроме чисел от минус девяти до девяти, — фыркает он, разводя руками в воздухе. антон едва поднимает уголки потрескавшихся губ. — мать тоже так говорит, — в глазах почему-то щипет. — но только когда хочет доказать, что я ничтожество, не имеющее право на мнение, — одними губами шепчет антон, надеясь, что арсений не заметит. арс наблюдает за собеседником долго и как-то даже грустно, после переводит взгляд на новую, живую, только-только пробившуюся из влажной почвы светло-зеленую, но тонкую и почти нежизнеспособную траву. антон смотрит наверх, на немного пожелтевшие хлопья облаков в яркой небесной синеве. как будто друг другу в глаза заглянули. антон по-детски обижается на мать за то, что она с самого детства хвалила всех кроме него, что игнорировала его жалкие попытки донести свои эмоции, что безжалостно отрицала его личность, что заставляла анализировать поступки и чуть ли не мысли людей вокруг, что смеяласб над его попытками, что никогда не признавала свои ошибки, что желала вырастить из него лишь идеального робота без всяких слабостей. антон обижается на мать за то, что она любила, что она до сих пор любит в нем только то, что сама выдрессировала. антон глупо и до слез обижается на мать за то, что она никогда его не видела. черви грубо подплывают комом гордиева узла к горлу. нельзя. нельзя рыдать при арсении. стыдно, жутко, жалко, бессмысленно, по-тупому это будет. отвратительно. какой же антон блять слабый. он хотел бы никогда не родиться или исчезнуть, сдохнуть. все равно никто не заметит. всем плевать. шастун не достаточно страдает, чтобы просить о помощи. он не заслуживает поддержки, уважения, любви. никому не интересны его тупые проблемы. все заняты своими, и они намного серьезнее, чем его жалкая, мерзкая игра в жертву. эта мысль повлекла за собой тонкий шлейф воспоминания, как во время его истерики мать наорала на антона за то, что он, по ее мнению, притворяется жертвой. пальцы начинают трястись, дыхание — сбиваться, но антон упорно смотрит на небо, не замечая, как арс устремил взгляд на него, на подрагивающий под бледной, сероватой кожей кадык. успокойся, сука. придумал себе проблем и держишься за них, как дите малое. никчемная тварь. — как тебе небо? — голос звучит неестественно тонко и сухо. буквально на вершине тетраидэра из неконтролируемых рыданий, срыва агрессии, судорог и психогенной одышки на основании из накатившей истерики. слабый, слабый, слабый. угомонись мразь, хватит чмо. внутри что-то пепельное, но ломкое, как хрусталь, снова и снова раскалывается, а черви оперативно залепляют дыры. антон опускает серое, мертвое, совершенно пустое лицо с блеклыми глазами. и негромко, скрипуче смеется. — тупой вопрос, — усмехается шастун. у арсения в глазах что-то невнятное и необычное. похоже не непонимание вперемешку с… теплотой? нет, конечно. мать говорит, что его никто не полюбит, пока он не полюбит себя. а антон себя ненавидит. — искромсанное, — говорит арс. шастун смотрит странно, непонимающе. старается прочесть ответ на лице оппонента, но быстро сдается. — что? — холодно выдавливает антон. — небо, конечно, — арс едва-заметно улыбается одними глазами. точно. это ответ на тупой вопрос. как спросил — такой ответили. не нужно удивляться. сам виноват. — тош, — внезапно медленно, почти по буквам выговаривает арсений, стараясь поймять невидящий стеклянный взгляд антона. — когда и зачем ты решил задавить в себе себя?