незримо-существенно

мать говорила антону, что в каждом человеке есть два начала: эрос и танатос. только позже антон узнал, что это гипотеза фрейда. эрос — любовь к жизни, стремление к созиданию, танатос — любовь к смерти, стремление к разрушению. мать наставляла, что каждый сам выбирает, что ему развивать. как в притче о двух волках — черном и белом. кого покормишь — тот закономерно станет больше. антон не знал, к чему его тянет. просто ходил по лезвию. девятый класс. надо заставить себя вспомнить. у антона болит голова. после какого-то невнятного ночного кошмара. ему, похоже обидно. невыносимо уже. изнутри все режется, будто каждый сосуд ощетинился миллионами крошечных горячих лезвий. он чувствует, что, похоже, что-то в себе когда-то уничтожил. девятый класс. наверное, тогда. что же тогда было? вспыхивает болью белесый шрам на тыльной стороне запястья правой руки, переносица, нижнее правое ребро. антон смотрит на себя, как на разобранное лего, причем все детальки одинковые, поэтому совершенно не ясно, что из них нужно собрать. блеклый глаз, одноклеточная водоросль, расцветший бутон орхидеи, коричневый учебник геометрии, почти казненный кактус, кружка с заплесневевшим чаем — все это часть его. он через силу запихивает в себя себя. это «я» копошится и, натыкаясь на тонкие крылья маленьких бабочек, подохших от недостатка кислорода, яро плюется унциями цианистого калия. антон сейчас явственно ощущает, чем наполняется звенящая тяжелой пустотой черная дыра внутри. и это пугает до звездочек перед глазами. он подскакивает с кровати, едва не падает от головокружения, трет холодные ладони друг о друга, выпускает из спины тысячу иголок, надевает маску слепой ярости. — доброе утро, мама, — голос звенит громогласно, будто тонкая скрипка. — доброе утро, антон, — выплевывает мать, допивая кофе. ее взгляд меняется, когда она видит исказившееся лицо сына. — что ты натворил? — пока ничего, — фыркает антон, нервно залив в себя два стакана воды, достав с полки упаковку хлопьев. мать наблюдает, как подросток, тяжело дыша, запихивает в себя почти половину упаковки, а после запивает водой. — антон, — начинает она. — в тот день тоже так было, — тихо говорит мать. — в какой день? — спрашивает антон, едва справившись с рвотными позывами. — не притворяйся, что не помнишь, — сухо отвечает мать, вставая из-за стола. если бы антон притворялся, все было бы гораздо проще. — прости? — неуверенно извиняется антон, а мать лишь качает головой, уходя. опять что-то не так сказал. антон психует и в подступающей истерике хватает стакан со стола, собираясь со всей силы разбить его об пол. но отступает, вспоминая, что мать еще дома и засмеет его за эмоции. остановись, дурак. да и вообще: это глупо. все глупо. и сам антон тупой, как пробка. шастун глухо смеется, не ощущая веселья, встает, набирает в стакан воды, выпивает, пока тонкие струйки текут по подбородку и шее. — я ушла, — говорит мать, заглядывая на кухню. — пока, — нервно отвечает антон, набирая еще воды. мать, кажется, хочет что-то сказать, жалобно открывает рот так, что шастуну становится стыдно, но хмурится, осекается и уходит молча. антон чувствует отголоски вины за свое никакое, кристально пустое и почти безумное «я». но пока он в угаре. — антон, каверзный вопрос, — спрашивает одноклассница, едва удерживая смех. — сколько дрочишь? — у меня либидо на нуле, — фыркает антон и даже не врет. — реально? — ее глаза распахиваются. — ну типа, — у шастуна трясутся руки от нервного передоза. — дрочу только тесты за пятерку по химии, — добавляет он, криво усмехаясь. одноклассница согласно кивает. — жесть, а как же нервная разрядка? — спрашивает она. — у меня есть пирокинезис, — отвечает антон, пожимая плечами. — так, ну с тобой тогда все понятно, — хихикает девушка. — я не хочу ходить а одну школу с дединсайдиками! — притворно возмущается ее подруга. — на себя посмотри, — собеседница псевдо-критически оглядывает подругу. — намурчала в дискордике, — девушки смеются. — стас, быстро: сколько детей украл за выходные? — всего троих! дальше антон не слушает, рисуя на полях тетрадки по литературе какие-то абстрактные глаза. у него ломаются нейронные связи в мозге, хрустят кости от боли. из-за тревоги он, рассказав первое стихотворение еще довольно неплохо, настолько путается во всех возможных словах во втором, что слышит, как учительница, говорит «четыре». это бьет его по голове, застрявшей в звенящей полнящейся пустоте. пальцы холодные, ободранные, крутят тысячи колечек и острых шестеренок в голове и на фалангах. — вы не видели, что она мне поставила? — волнуясь, спрашивает он. — две четверки вроде, — слышит ответ. — нужно было лучше рассказывать. и эта фраза рвет последнюю ниточку нерва внутри. бабочки режут сетчатку глаз. — простите, можно выйти, — в тумане говорит он, едва получив кивок, выбегает из кабинета, задыхаясь, забивается в угол, почти упав на лавку, придвинутую прямо к стыку стен. изнутри рвется бульканье. а вот слезы опять не льются. просто по-тупому стоят в глазах. горло давит рвущаяся наружу большая бабочка, наверное, махаон. — я все это ненавижу, — шепчет антон, стараясь втянуть воздух. внутри ломается хрусталь крыльев бабочек и режется изнутри. ему, похоже, больно. он сгибается, прячет лицо в натянутых на ладони рукавах белой рубашки. едва дышится. — тебе воды принести? — слышит он откуда-то сверху. мягкий, вроде бы, голос. арсений? шастун вздергивает голову вверх, закрывая ладонью половину лица. нет, просто одноклассник. — все в порядке, — говорит антон, пока голос отвратительно дрожит. — ладно, — пораженно отвечает подросток. кажется, стоит в нерешительности, но все же уходит восвояси. антон просиживает в коридоре на лавке до самого звонка, давясь бабочкой, старающейся втянуть хотя бы единственный атом кислорода. черная дыра внутри высасывает воздух и яркие вспышки звездочек. антон старается вдохнуть полной грудью, потому что стоит успокоиться и не показывать, как внутри пепельное сердце разламывается на частицы. но почему-то получается из рук вон плохо. блять. пока играет отвратительного качества музыка звонка, антон ходит по коридору, надеясь, что лицо перестанет быть бледно-серым с красными пятнами. что-то лунно-галактическое мелькает перед глазами. паника поднимается быстро и неотвратимо, руки трясутся, губу он случайно прокусил до крови. пока антон закрывает рюкзак, все вокруг плывет в сером мареве пепла. его мир, выстроенный с годами, опадает. быстрее, чем должны литься слезы. антону то жарко, то холодно. мелко щелкают зубы. надо было стараться лучше. шастун заламывает себя и насильно кроет маской мнимого спокойствия. что-то хрустит, а пепел в сердце жжется так, что, кажется, сейчас сделает дыру в груди, опалив ткань черно-красного свитера в горизонтальную полоску. все в порядке. правда же? ничего такого. — антон, все ок? — спрашивает одноклассница. та самая, которая сказала, что нужно лучше стараться. — ну, разумеется, — нервно хмыкает антон. — все всегда ок, — как-то неубедительно, наверное. чтобы ни на кого не смотреть, юноша утыкается в экран смартфона. арсений попов 12:14 привет, тош! как дела у тебя? антону тепло. от арсения полностью. я 12:26 привет, арс. все хорошо. а ты как? блять, почему же ты не можешь хотя бы раз в жизни сказать правду. арсений спрашивает каждый день, и каждый день антон врет в ответ. арсений попов 12:27 да вроде неплохо. ты учишься, да? я 12:27 ну типа как же тупо. можно было написать что угодно, но он выбрал это дурацкое «ну типа», потому что в деревянном мозге это то, что покажет нейтральность. — чего стоите, собирайтесь! — громко говорит их классная руководительница. — мы же на выставку идем, — похоже, ей не очень хотелось. полная и высокая женщина с неприятным голосом и заплывшими поволокой глазами. она вела у них алгебру и геометрию, и на уроках почти все в классе засыпали. даже несмотря на то, что голос у нее не кажется однотонным, классная ощущалась, как энергетический вампир. свой предмет она не особо умела доносить и по сути сваливала всю работу на отличников или просто учеников, разбирающихся в математике, в том числе на антона. закатив глаза и снова выпустив миллион иголок, шастун закидывает рюкзак на плечо и быстрым широким шагом направляется к дверям лицея даже впереди классной руководительницы. останавливается в холле, пропуская всех одноклассников и доставая белые наушники, обклеенные стикерами. внезапно вместо привычных «ssshhhiiittt», «pyrokinesis» и «молчат дома» или так, кажется, недавно заинтересовавших «дайте танк (!)» и «детидетей», он включает дарью виардо. снаружи из антона плещет яд, а внутри хрустит пепел и режутся тонкие крылья задохнувшихся бабочек. и это, оказывается, больно до слез. пускай шастун считает себя атеистом, тонкая, необычная тоска песен дарьи виардо затягивает его на весь пеший путь до художественного музея. на горизонте голубого неба созревает, как яблоко в райском саду, большая темно-серая туча, уже гудящая тяжелой неотвратимостью. деревья шелестят листьями. уже конец апреля. медленно в голове поднимается смутная паника на счет оценок. антону хочется сесть на асфальт и так остаться, каменея в собственном бессилии. но пока иглы работают, нужно быть дикобразом. пока иглы работают — ты на дозе. поэтому антон идет широким шагом, стараясь переодически останавливаться, пропуская всех вперед, ухмыляется странно и натянуто будто вырезанно. серая кожа странно зеленеет в свете солнца. внутри пусто так, будто он все выел. хочется есть. много. так, чтобы все заполнить едой. каждый сосуд, даже самый крошечный капилляр, разрывается изнутри хрустальными крыльями. антон ощущает себя истекающим кровью. он идет, как заводная игрушка. но ведь так и надо. заслужил. здание музея прямо напротив военкомата. они ходили туда в середине учебного года. там антона ткнули носом в критический недовес. кажется, тогда он весил едва ли килограммов пятьдесят восемь. сейчас, наверное, и того меньше. но это не важно? а он и не знает: важно — не важно. кому важно? матери не очень. вспоминается, как по несколько дней он питался энергетиками, кофе и иногда сидром, как блевал в школьном туалете после того, как утром мать насильно запихнула в него яблоко. нет аппетита. невозможно терпеть. у музея большие темные двери, как зубы огромной пасти, навес с тонким орнаментом, мягкая лепнина. он похож на кроткую собаку безумно дорогой охотничьей породы, готовую наброситься, яростно рыча, и загрызть в любой момент. за дверьми лестница наверх. встречает их хмурый мужчина, заставивший всех самых робких оставить рюкзаки в гардеробной внизу. с лестницы, ведущей в гардеробную, антон нефеерично скатывается, приседает на нижнюю ступеньку, ерошит волосы, восстанавливает дыхание, еле-еле встает из-за сильного головокружения. — ты в порядке? — спрашивает тихая одноклассница с плохо осветленными волосами. — да, — грубо отвечает антон, дергая головой вбок до хруста шеи. одноклассница кивает, шмыгает маленьким носом и уходит наверх, щелкая невысокими каблучками туфель. щелк-щелк, а антону стыдно до безумия. — прости, — громко говорит он, обращаясь к почти ушедшей девушке. — да нет, ты чего? это ты прости… — нерешительно отвечает она и убегает вдвое быстрее. стыдно до слез. в нижнем помещении около гардеробной стоит большой бюст ленина. он смотрит укоризненно, будто именно антон списал его вниз по ненадобности. антон быстро оставляет рюкзак, не забыв забрать смартфон, наушники и деньги. мельком посмотрев на включившийся экран, он убеждается в том, что уже час дня. антон, казалось бы, подошедший последним, оплачивает билет одним из первых. наверное, потому что пробрался сбоку, нависая, как тонкая тень смертельной болезни. когда антон оборачивается к большим дверям, ведущим в выставочные залы музея, почему-то перед глазами всплывает, как невообразимо давно, но так недавно, он впервые встретился с голубыми глазами арсения, собственноручно захлопнув мышеловку, перерубив себе слабый хребет и все пути к отступлению. тонкая нить воспоминания тянется в воздухе, антон моргает несколько раз, сердце кровавым пеплом осыпается куда-то в живот. пугает не воспоминание. а то, что до ледяного страха теплые глаза арсения с потерявшимися звездочками, полукопьями размазанных в застывшем, растянувшемся до конца света мгновении темными стрижами и затянувшимися тонкими рубцами, глубокими ранами, отсвечивающими слезами, разжигают в пепле сердца новые искрящиеся перья и вытаскивают наружу острых бабочек капустниц, будучи на расстоянии трех метров. антон отшатывается назад, испуганно распахивает глаза, загнанно дышит. только не сегодня, только не сейчас. он не должен пачкать арсения ядовитым цианистым калием. антону кажется, что арс презирает его, что хочет отвернуться, забыть на вечность или того больше. хочется бормотать извинения, убегать, разбивать голову о стену, лишь бы случайно не сделать ему больно. но арсений улыбается. ярко, будто микроскопическая звезда поселилась в глубине темных зрачков. крошечные морщинки в уголках глаз собрались в непонятный узор. арсений улыбается совсем как тогда, в первый раз. только елизавета петровна на портрете сзади него не блюет. антон готов изнутри запеть, как часы с тонконогими журавлями от агейкиной улыбки в «бабочке на штанге» крапивина. только вот не совсем запеть. заорать от режущей боли. время растягивается до невыносимых, выворачивающих кости секунд, громогласно потрескивающих острыми нервными импульсами. когда сознание зашкаливает и бьет через края хрустально сломанными крыльями, антон резко вдыхает. и спешит навстречу. по шагам приближается, будто разрывая липкую паутину. пол впивается в ноги ржавыми гвоздями, кусает. стены схлопываются, раскладываются на прямоугольники, потолок давит на голову, полукольца волос шевелятся, будто змеи горгоны. антон ходит по лезвию. и на предпоследних шагах вспоминает. вспоминает девятый класс, срываясь с острого края. и изнутри горло пронзает тонкое и острое, как лезвие нового канцелярского ножа, крыло махаона. руки трясутся, прямо как тогда, губу он, похоже, прокусил, шумы вокруг будто смазываются, растворяются в глубине темной невидимой воды. веди себя спокойно, антон. — у тебя глаза, как полынь, — говорит арсений. мягко, но болезненно как-то. антон ошарашенно смотрит на него, открывает рот и тут же захлопывает. — прости, сегодня я, наверное, это все на тебя вывалю, потому что больше некому, — шепчет антон одними губами чтобы арсений точно не услышал. теплые пальцы арса сталкиваются с ледяными кольцами антона. вышибает током, тает снег, потрескивая. арсений снова выглядит безумно. как человек. в светло-голубом, словно необыкновенно сказочный зефир, худи и черных джинсах. теплый, будто светящийся. рядом с ним хотелось кутаться в пледы, ходить по театрам, музеям и библиотекам и пить чай с бергамотом из тонкостенных чашек. арсений — исполнившаяся мечта, расцветшая орхидея, элегантная начитанность и яркая личность. — тебе чрезвычайно важна информация от экскурсовода? — спрашивает арсений, переплетая их пальцы. — относительно, — хмыкает антон, тяжело, через вязкость моргая. — относительно чего? — относительно того, сколько из ее рассказа я в итоге запомню. арсений тихо смеется. они прячутся за спинами одноклассников антона и тихо выскальзывают из зала в следующий. — екатерина вторая на всех портретах выглядит слишком по-разному, — говорит арсений, разглядывая маленькие полотна, расписанные умелой рукой. — не очень разбираюсь, — качает головой антон. — различные художники и все такое, — пожимает плечами арс. шастун прерывисто вдыхает сильнее сжимая руку арсения. большая нарисованная лиса скалится со стены. антон пугливо сжимается. в следующем зале мягкий свет из больших окон, тяжелые рамы с картинами искусных художников. — тогда было безумно тяжело найти натурщицу, — говорит арс, устремив взгляд на полотно с обнаженной молодой женщиной в спадающей мягкой ткани. — эта девушка, например, срисована с античной скульптуры. поэтому драпировка такая элегантно неестественная. антон честно признается себе, что скорее вслушивается в успокаивающий голос арсения, а не в то, что он увлеченно рассказывает. в голове апокалипсис, а внутри тело уже все изрезано до черных дыр. арсений говорит что-то об айвазовском. о том, как первые краски ему подарили полицейские. антон смотрит на него во все глаза, пытаясь понять, что в арсе особенного. кажется: если не приглядываться — красивый молодой юноша с темными волосами. но только всмотришься — воля, стальные нервы, умение управлять своей жизнью, яркий ум и острое сердце. — арсений, — антон, возможно, его перебивает. голос звучит безумно тоскливо и больно. — как у тебя получилось? — что получилось? — удивленно спрашивает арс, мягко поглаживая большим пальцем выступающие фаланги пальцев подростка. — стать человеком. арсений путается. впервые, наверное, при шастуне. теряется взглялом, усмехается горько как-то. — слишком относительное понятие, антон, — арс качает головой. — это конечно, — срывается подросток. — но почему ты такой? — голос дергается. — живой, — глупо заканчивает он. арсений вздыхает. бабочки внутри антона пытаются втянуть кислород. — пойдем отсюда, — говорит арс, утягивая собеседника за собой из музея. антон открывает рот, едва не плачет, старается переставлять ноги по новому лезвию — острее, чем прежнее. оно режет ступни при каждом шаге. у арсения в глазах способна потеряться русалка. тонкая морская дева с по-рыбьи пустыми глазами, спутанными волосами и сильным серебристым хвостом. несчастная, загубленная жизнь, яро стремящайся к любому человеку. туча сгустилась прямо наверху, нависая тяжелой тенью неотвратимой гибели. — у нее тоже были глаза, как у выброшенной на берег рыбы, — говорит арсений невесело, сухо, отпустив руку антона, обняв себя за плечи и отвернувшись. закрывается, — пустые, с поволокой, — антон не перебивает, не приближается, лишь слушает, чувствуя, как от «были» крылья бабочкек костенеют во льду. — вы очень похожи вообще знаешь, по лицу, — арс негромко усмехается. — не знаю, зачем я тебе это все выкладываю, — огрызается он, — но ты вроде спросил, да и смысл… в общем не важно, — слова вылетают, как острые сюрикены. — она была худющая, можно было анотомию изучать, — арсений разворачивается лицом к антону, но смотрит на асфальт. — мы в питере были такими… — он долго подбирает слово, — оппозиционерами, — арс фыркает. — нонконформизм тот же конформизм, но с приставкой «нон», — он трет лицо ладонью. — могу видео недо-выступления показать, если надо, — арсений чеканит слова, как серебряные монеты. антон теряется, долго смотрит на собеседника. вяло копошится в глубине тучи тихий гром. — давай? — вопросительно и тихо соглашается шастун. — если хочешь, конечно, я не настаиваю, — бормочет. арсений молча достает смартфон, антон мельком видит, что глаза у него потемнели, словно море в бурю. на экране арс. почти такой же, но взъерошенный и, похоже, немного пьяный. в черном пальто, в классических брюках и с осуждением в яростных глазах. на какой-то площади, рядом бродят люди, как дрожжи. — вы учите нас любить себя, да? вы, — арсений с экрана ухмыляется. — которые в свое время заставляли нас ненавидеть себя за лишний вес, лишный прыщ на лице, лишний изгиб на носу, лишнее слово, лишнюю мысль, лишний интеллект, лишние сантиметры в росте, за худобу, оценки, мировоззрение, гиперактивность или меланхоличность. казалось, заметили бы вы, что у меня родинка на веке, вы бы стали ненавидеть меня и за нее, — арс в динамиках говорит громко, но не кричит. — и чем вы это оправдаете? «мы были детьми», — он саркастично показывает пальцами в воздухе кавычки. — мы тоже были детьми, — зло заканчивает арс на площади в питере. — молчали больше, потому что засмеют, не отвечали на уроках, потому что «а вдруг неправильно? на меня наорут учителя, а одноклассники со смеху под парты покатятся», — экранный арсений качает головой. — ведь ненавидеть другого гораздо легче, чем любить, правда? вы говорите: «у нас есть право высказываться». а у нас его никогда не было, — правильной формы губы искривляются в яростном подобии улыбки. остром, резком, режущем, не таком, как сейчас. — мне кажется, что если бы можно было запретить голосовые связки, то в россии это бы сделали, не задумываясь. тогда и мы, и вы, все вообще — стали бы молчаливыми тварями. вы бы ненавидели нас, мы бы ненавидели вас в ответ и так по кругу до бесконечности, ведь в россии — культ тотальной деградации, — арс захлебывается словами, не в силах выразить всю глубину своей мысли. — хлещи водку, смотри телек хоть целыми днями, ори на детей или веди образовательную программу, создавай новое — ты останешься таким же безправным, как и все вокруг, — он дышит тяжело и долго. но не опускает голову вниз, сверкает ярко-голубыми, как режущее пламя, глазами. — нам говорят «как же абсурдна идеология раскольникова о делении людей на «право имеющих» и «тварей дрожащих», но сами уже давно всех поделили. а самое смешное, что мы всегда виним в этом других, — он вздывает палец в воздух. — «я пью, потому что родители пили», «я ору на детей, потому что так мои учителя делали», — арсений немного меняет голос. — отборсим придаточную часть и все рушится по кирпичикам, да? — спокойно и горько говорит он. — даже если бы ножей не существовало на корню, кто-то с радостью побежал бы за пистолетом, — арс поджимает губы, хмурит брови. — и я знаю, что вы слушаете и думаете: а кто ты такой, чтобы обвинять нас всех? проблема как раз в этом: я вас и не виню. смысл винить всех, если это ничего не изменит? — он негромко и совсем не весело смеется. — одни нам говорят, что каждый сам за себя, другие втирают, что свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого, третьи — что человек существо социальное и не может существовать без других людей. конфликтов не может не существовать, ведь каждый из нас по-своему уникален. но и мир не изменится, пока мы не начнем меняться в лучшую сторону, — арсений взъерошивает свои темные, как ночь во флаконе, волосы. — и мы снова натыкаемся на грабли: что такое лучшая сторона? для каждого это свое. мораль, нравственность, все такое, кто об этом судит? — арс неопределенно машет рукой. — ты меняешься, кормишь котят и жертвуешь деньги на воду в африку, а ничего не меняется. в школе над тобой снова насмехнутся, котят зарежет пьяный дядя вася, а на деньги в африку кто-то купит новый золотой кран на кухню, — он пожимает плечами грустно и нервно. — ведь это их «хорошо». а ты остаешься с кормом для котят в руках, трясясь от слез над маленьким изуродованным трупиком, — его губы ломаются в язвительной ухмылке. — и внутри так пусто, так мерзко и так гадко, что хочется все оставить как есть и пойти спрыгнуть с семнадцатиэтажки. или найти дядю васю и заставить его схавать весь корм у тебя в руках, — арсений отстреливает словами насмерть. — у каждого разные желания, разные реакции. но пока мы ржали над гретой тумберг она хотя бы кричала о проблеме на весь мир, — арс злобно скалится и тоскливо сверкает глазами. — и тут новый тупик: все знают, что проблема существует, но пока она не будет прямо здесь, в каждом доме, никто не будет ничего делать. ты имеешь право не быть полезным, но хотя бы оставайся человеком. и проблема в том, что мы не знаем, что такое — оставаться человеком. мы ходим по кругу. по порочному кругу человечества, — он опускает глаза, несколько раз моргает. смотрит в объектив. видео обрывается на том, как девушка с русыми длинными волосами и двумя прядями челки, окрашенными в зеленовато-синий, поворачивает камеру к себе и, ломанно улыбаясь, грустно машет рукой. тонкие потрескавшиеся губы, выступающие скулы, острый подбородок, сероватая кожа, синяки под по-рыбьи прозрачными глазами. — она умерла, — голос у арсения трескается. — спрыгнула с крыши вниз головой, — слова сухие и острые, как льдинки. — знаешь, я же не гей на самом деле, — он невесело ухмыляется. — просто так лечге избавиться от вопросов… — арс тяжело дышит. — потому что я до сих пор, — арсений всхлипывает. по-детски совсем, не жалобно, а больно. — блять, — он зажимает себе рот ладонью. — почему она, блять, не сказала, ни разу за все общение, — арс говорит невнятно. антон леденеет, протягивает руки и несмело обнимает арсений. такого не сильного сейчас. как он мог не заметить, что звездочки в глазах режут арса изнутри также, как антона крылья задохнувшихся бабочек? — расскажи, пожалуйста, о себе, — сухо говорит арс, отстраняясь. — я не выдержу так, я же блять вижу. еще немного и ты сделаешь… — его голубые глаза сейчас открытые, как небо без солнца. антон внезапно понимает. и участие арсения, и его желание помочь, и протянутые руки. это вина? — пока я толкал никому не нужные, псевдо философские речи, она планировала, — он отворачивается. — пожалуйста, расскажи о себе, я не выдержу дольше, — спокойствие арсения разошлось по швам, треснуло, как тонкий китайский фарфор. антон смотрит беспомощно, как маленький ребенок. ему семнадцать. а ощущает он себя призраком. в каждом человеке есть два начала: эрос и танатос. и шастун всю жизнь, похоже, выбирал танатос. антон умер в мае прошлого года. почти не больно и совсем не страшно, «будто комарик укусил» в поликлинике. а еще антон дрался лишь однажды, потому что «избили» не считается, наверное? — я никогда не был особо хорошим человеком, — он никогда не был особо человеком. — знаешь, я выскочка, скалозуб, мальчик-саморазрушение, — тихо смеется. — утром того дня мать сказала мне, что я не достоин жить, — антон прокашливается. — было почти не больно, — оправдывается он. — помню, как выходил из машины, руки дрожали, я решил, что… — острое беспокойство крадется к грудной клетке. — а в прочем не сильно важно, что я там нарешал, — не сделал же. — они были за углом. одноклассники, — голос подкашивается. — сломали переносицу и синяк на ребре нижнем правом огромный был, знаешь, как кусок космоса, — поломанно ухмыляется. — не знаю, у меня это ребро не очень правильной формы теперь, а переносица фиолетовая, — хмыкает. — оставили меня там валяться, в луже, потому что перед этим прошел дождь, рядом с бомжами, потому что тут, блять, мое место, — злобно цедит антон. — я поднялся, отряхнулся и пошел в ближайший канцелярский, купил ножик и полоснул по тыльной стороне запясться, — проскальзывает этот этап быстро, как тонкая змейка. — и знаешь, что смешно? нихуя не почувствовал. льется кровища, заливает рукава, а мне похуй, — антон хихикает нервно. — в школе сказал, что порезался об арматурину, врезался в столб и упал, а они ржали, — сам улыбается горько, как мимолетный ветер с моря в грозу. — я не убью себя, я слмшком безвольный даже для этого. виснет молчание на петле из огромной навсшей тучи. антон и арсений пиздецки похожи. как питер и таганрог. искромсанные чем-то незримо-существенным. вот только антон живет на автомате, а арсений живет автоматом. таганрог доживает, а питер выживает. воля к жизни. антон ее утратил до полного и почти абсурдного безразличия к собственной судьбе. арсений же живет заглаживанием несуществующей вины перед самим собой. — знаешь, — начинает антон. — иногда мне, — прокашливается. — грустно, что в детстве я не прыгнул за шариком. — мне игонда грустно, — отвечает арсений, — что я не отпустил лопнувший шарик. арсений — чья-то когда-то сбывшаяся мечта — сейчас живет прошлым. антон — чья-то когда-то не сбывшаяся мечта — мертвый в прошлом. антон — тот самый метафорический трупик котенка. неудачное вложение сил. туча вспыхивает блекло-сиреневым, громыхает, крича от боли, и изливается сильным дождем. а антон и арсений плачут навзрыд. антон — над собственной смертью, арсений — над чужой жизнью. одного боль сломала на корню. а другого сделала Человеком.