лучисто-звездно

в апреле всегда теплеет быстро, хотя и кажется, что это невозможно. почки открываются, истекая липким соком, птицы в квадратных кондиционерах мелко чирикают и вьют гнезда, тополи начинают кротко серебриться, в воздухе пахнет сладостью, солнцем, скорыми контрольными и немного водорослями. за окном кабинета информатики видно, как на трубе куба охладителя сидят два воробья. антон внимательно наблюдает, как самка старательно таскает в кондиционер веточки, а самец, видимо, что-то чирикает на верхней грани. видно, как маленький клюв раскрывается и сщелкивается, но окно закрыто, потому и звуков не слышно. он сидит за первой партой, прямо перед столом учителя и скучающе ждет, когда одноклассник у доски решит задачу, чтобы сверить ответ. к пятому уроку все вымотались. а антон и не знает, был ли бодрым утром. он проснулся уже уставшим, с солеными, воспаленными дорожками, высохшими от опухших глаз почти до подбородка. на каждую задачу антон тянет руку, но учительница все равно вызывает кого угодно другого. шастун привык мало обращать внимания на одноклассников, чтобы не спровоцировать что-нибудь плохое. обычно на переменах он слушает музыку, листает учебники, не читая, или просто смотрит в серую заставку сиартфона. когда звенит отвратного качества музыкальный звонок, антон вздрагивает от неожиданности, мельком глядит в окно, замечая, что воробьи не нарушили своего, видимо, привычного уклада, бросает тетрадку и пенал в рюкзак. лавируя, как гулливер в стране лилипутов, среди школьников, антон вылавировал в нервый этаж, едва не прокатившись спиной по лестнице. затаскивая тело в большой лекционный кабинет, где сейчас у их класса будет семинар по обществознанию, антон удивляется, что в один день подряд в расписании стоят уроки, которые не нравятся ему и арсу. шастун скручивается на стуле за четвертой партой ряда около стены. смотрит на надписи: «спаси и сохрани», «ты лохнесское чудовище» (причем «несское чудовище» дописано явно другой рукой), схематичный и крошечный рисунок сатурна. в «престижном лицее для умных» есть свои тараканы. а антона можно отнести к огромным, гнилым, уставшим, безэмоциональным червям. нельзя сказать, что тут плохо. здесь так же, как и везде — никак. на обществе антон смотрит в стену, бесконечно долго, когда спрашивают — путается во всех возможных словах и понятиях из-за смутного волнения. последний день марта. — завтра приду с клоунским носом, слышит он голос одноклассницы. интересно, арсений в школе был дебоширом? по виду не скажешь. антон дрался только однажды. в начале девятого класса влез в бесполезный спор, а после отхватил по носу, в ответ, паникуя, заехав противнику в скулу, едва не сломав себе же большой палец, из-за того, что неправильно сжал кулак. тупая история. за окном выводят младшеклассников через небольшой лицейский дворик. через открытое окно слышно, как вопят девочки, будто воробушки. как же долго идет урок. хочется спать и поскорее домой, хотя антон знает, что в квартире не станет лучше. шастун давно не чувствовал себя на своем месте, дома. плечо дергает тремором, и он смущенно оглядывает класс, проверяя, не заметил ли кто. вроде бы нет. значит все нормально. а арсений бы заметил? наверное, да… а хотя какая разница? антон до сих пор жутко ждет воскресенья. арсений чем-то похож на их учительницу обществознания. оба деятельные и уверенные в своих силах. забавно получилось, учитывая, что арс не пристрастился к этой дисциплине. антон даже тихо фыркает. кажется, что черви внутри резко замолкли. но все как-то нервно, непонятно, непривычно. мягко-уничтожающе. у антона в груди странное чувство, будто что-то должно произойти. но и перемена перед биологией проходит нормально, и сам урок, даже несмотря на то, что учительница опоздала на пятнадцать минут. невероятно, но и в полупустой маршрутке антону немного привычно и мягко. «дайте танк (!)» в наушниках ему действительно, вроде бы, нравятся. в холодном подъезде сыро и почему-то одновременно цветуще. дома прохладно, смазанно и даже мать впервые за долгое время улыбается. но «что-то» все-таки происходит. происходит под покровом тьмы. в час ночи антон просыпается от непреодолимого желания порезать вены. прямо сейчас. в эту самую роковую секунду. невидящим взглялом он упирается в потолок, стонет от боли в голове и страха, ногтями раздирает руки, задевая рукава футболки. антон мечется по кровати, стремится пойти за ножом, но все еще так боится. и так презирает себя за это. какой же он слабый. в блеклых глазах застыла белесая пелена страха, сна и затхлого дыхания желаемой смерти. как же все могло быть проще, если бы он просто не родился. исчез. страшно. очень страшно. дыхание сбивается, кислорода не хватает, вес одеяла и пледа давит на худое тело, вжимая в диван, пепельное сердце заходится в агонии, ногу сводит судорогой, полоски от ногтей горят на руках, черви плещутся в венозной гнили, вздувая сосуды и едва их не лопая. антон мечатся по кровати, не видя ничего перед собой, кричит, кажется, рыдает в три ручья и как же, блять, хочет убить себя прямо сейчас. но ты же все еще не дожил до воскресенья. мысль бьет обухом, огромным церковным колоколом по голове и наконец раскалывает ее надвое. часть орала в агонии, а вторая боролась за новую жизнь. тупая голова. заткнись. антон скручивается на кровати, хватается за голову и вырывает клоки волнистых волос, в которых путаются омысли и вороновы перья с птицы на плече старухи-смерти. пролитых слез снова нет. лишь стоят в глазах, размывая и так белесые очертания черной комнаты. тупые эмоции. угомонись, идиот. хочешь вызвать жалость? забей на себя. антон через силу закрывает веки и проваливается в беспокойную кроличью нору сновидений. снятся склизские тельца, малахитовые сосны, острые волчьи зубы и почему-то арсений. утром просыпается опухший и невыспавшийся, с еще явнее выступившими фиалковыми синяками под еще более поблекшими глазами. «когда и зачем ты решил задавить в себе себя?» каждый день. каждый день он решает делать это снова и снова. до того момента, когда уже и нечего будет давить. сейчас пять-тридцать утра. антон еле разлепляет веки, садится в кровати и долго смотрит в стену. тополь за окном уже расправляет пока крохотные листочки. он чувствует себя, будто в трансе. холодные пальцы не слушаются, в ушах иногда позвякивает что-то непонятное, но черви снова молчат, застывшие. пока он скидывает учебники в рюкзак, надевает белую рубашку и черные брюки, в голове не проносится ни одной значимой мысли. мать еще спит, а отец уехал ночью. поэтому сегодня он едет в университет, куда им перенесли занятия из-за хим-приктики, один. антон заходит на кухню, но не чувствует аппетита вовсе, поэтому моет тарелку и ложку и кладет их возле раковины, создавая видимость жизни. антон, а ты не думаешь, что то, что произошло ночью — странно? хотя сейчас ты вообще не думаешь. кошка внимательно наблюдает за ним пожелтевшими глазами. умное животное, которое лет девять назад он принес с улицы. маленький агрессивный котенок, ни разу не мяукнувший. а потом на кошку внезапно развилась аллергия. антону нравятся кошки. кажется, год назад, он говорил, что самая лучшая смерть — это от отека квинке с тридцатью пушистыми котиками в объятиях. а теперь ему вообще не важно, как умереть. лишь бы закончить все это. даже угнетает. интересно, а арсений любит кошек? дождаться бы встречи и спросить. но он, скорее всего, не решится. антон все же берет кошку на руки, прижимает к себе, хотя она и недовольно дергает хвостом. пожалуйста, помогите? нет. не заслужил. недостаточно. антон сжимает зубы, выпускает кошку и ищет таблетки. выдавливает сразу две, надеясь загнать организм когда-нибудь, глотает без воды. шесть-сорок утра. пора идти. антон надевает пальто, хватает рюкзак, забирает с тумбы ключи, смартфон и белые наушники. все. пока он едет в безмолвной ранней маршрутке, слушает очень много музыки. за окном встает алое солнце в сахарной вате легких облаков. небо тихо светлеет, а невесомые птицы царапают лапками его яркий голубой. пепельное сердце антона внезапно стучит быстро и загнанно, как у крохотного воробья. тоской по жизни его охватывает с ног до головы. по жизни, которую он сам так безжалостно отрек. по окну маршрутки снаружи катятся капельки росы, как слезы по щекам антона. неужели? неужели они наконец катятся? неужели ему жаль, что он так пуст? неужели он наконец что-то чувствует? сердце стучит, стучит и, кажется, даже жжется изнутри. антон выбегает из маршрутки, втягивает мягкий воздух полной грудью. что это? прямо на линии горизонта за тонко позеленевшими деревьями раскинулась водная гладь. серовато-синие с отливом зеленого гребни небольших волн видно прямо отсюда. так хочется, действительно хочется побежать, расхохотаться в голос и расплескать во все стороны воду босыми ступнями. женщина выгуливает собаку, человек на стареньких уличных тренажерах, выкрашенных в яркий синий, занимается спортом. воздух пахнет новым началом и почему-то немного арсением для антона. почему шастун так хочет умереть, так до конца и не поняв, кто он сам? далекое, но близкое море переливается в свете уже теплого солнца тонкими золотистыми бликами оброненных фениксами перьев. листочки деревьев, асфальт, плитку — все заливают почти болезненно яркие лучи. антон рыдает. слезы крупными каплями катятся по серым щекам, раздражая кожу солью. ресницы слипаются от влаги, а из горла вырываются глухие звуки, удавленные всхлипы. зрение расплескивается брызгами, в которых кое-где мелькают осколки моря, солнечных прутьев и неярко поголубевшего глазами арсения неба. его разрывает, разрезает изнутри. что это? не черви, наверное. те скользкие и гладкие. тогда он пока не может понять. тягучий, как сладкий березовый сок, воздух наполняет легкие наконец до самых краев. давно он этого не помнил. слезы текут медленнее и реже, но как же тяжело вытирать их ладонями с мокрых щек и покрасневших глаз. ему стало легче. но ему все еще нужно собраться и идти на занятия. потому что если он прогуляет, мать разочаруется в нем еще больше. корпус «и», в котором проходят уроки, выглядит страшно нависшим. антон проходит через металлоискатель, нещадно запищавший, и турникет, показав охраннику пропуск. светлые стены из материала, который антон помнит с детства, выглядят темными из-за малочисленности окон и вылюченных ламп. шастун помнит, как, будучи маленьким, думал, что такие плитки со следами от ракушек сделаны из камней, похожих на те, в которых остались окаменелости оммонитов. антон молчит на паре алгебры, даже у доски сделав лишь пару комментариев о своем решении, старается вслушиваться в объяснения учительницы на двух литературах, потому что первый том «войны и мира» прослушал поверхностно и кусками. класс сонный, но веселый до абсурдности. на хим-практику остается четыре человека, в том числе сам антон. поэтому учительница их отпускает. шастун сбрасывает пенал и коричневую книжку в рюкзак, закидывает его на плечо, хватает свое клетчатое пальто, едва не уронив вешалку. когда он добегает до низкого ограждения набережной, в блеклых глазах наконец загорается маленькая зеленая искорка одноклеточной водоросли. большие строительные краны стоят жирафами, насыпи, большое здание. это порт. изогнутые деревья тянутся ветками друг к другу. людей здесь довольно много, но антон стоит в стороне, наблюдая за тонкой водной корочкой с высоты. почти слышно, как рвутся почки деревьев. антону нравится апрель. арсений попов 12:34 приветствую! кстати, мои любимые песни — «три четверти» у дайте танк (!), «кладбище самолетов» у стрыкало и «апрель» у детидетей. буду рад узнать, какие ты песни для себя выделяешь. арсений почти как воплощение апреля. внезапный, яркий, красивый, цветущий, бойкий, интересный. антон не соврет, если скажет, что восхищается своим новым знакомым. пепельное сердце греется в груди под уже ставшим сильнее с зимы солнцем. черви, пристыженные, молчат. антон дышит морским воздухом, набирает в ладони синеву неба. арсений попов 12:39 а из твоих — «как я спасал солнце» у ssshhhiiittt и «абсолютно черное тело» и «да что романтичного в птичках» у pyrokinesis'a полюбились. он ожидал этого. боялся, что арсу вообще не понравится ничего, но все же ждал, что он скажет. и почти знал, какие именно песни он выделит. я 12:41 мне нравятся «восемь» от щитов, «тоска» от молчат дома и «помогите элли» от пиро. но вообще много, сложно так сказать однозначно. на самом деле антону всегда радостно было делиться музыкой. раньше. до того, как однажды мать сказала, что его вкус отвратителен, а одноклассники засмеяли за тонкость натуры. арсений попов 12:44 когда-нибудь устроим тотальное прослушивание музыки и анализ. удивительный арс. как понять его? а хотя зачем? может, он все же неискреннен? надо будет написать кате. она всегда людей очень тонко чувствовала. антон вздыхает, смотрит вниз, на тонкие кривые деревья, ощетинившийся порт и мягкие гребни маленьких волн. ласточки летают высоко и плавно. пора идти. ничего не длится вечно. завтра он снова отправится в лицей, сделает кротко нейтральное лицо и к середине урока задумается о чем-то остром, решая нечто невнятное. когда-нибудь его задавит и расплющит головой, а из тела выплеснется гниль и выползут черви. минус на минус не плюс. минус на минус — все еще минус, потому что жизнь — это не умножение. жизнь — это гребанное сложение, в котором антон, с легкостью решающий тригонометрические уравнения, до сих пор ошибается раз за разом. просто не справляется. строит график показательной функции, применяет формулу герона, но забывает о самом, казалось бы, простом — сложении. для антона время не течет ни быстро, ни медленно. пока время есть, значит он жив. это все, что есть. но даже время относительно. поэтому воскресенье для антона наступает только тогда, когда арсений пишет ему «где встретимся?». недолго думая, антон отвечает «у петра», там, где он был недавно, интересно посмотреть на порт с арсением. с арсом комфортно. нетяжело рассказывать о чем-то отвлеченном, зная, что он ответит, дыхание рядом с ним меньше сбивается и почти успокаивается. он нестандартный и мыслящий как-то необычно, но в то же время внимательный к другим и элегантный. антон все же спрашивает, любит ли арсений кошек, а он отвечает, что кошки — это замечательно, но видел ли он аксолотлей и тритонов, и показывает шастуну фотографии. не сказать, что антон не знал об этих животных, все-таки биохим, но почему-то смотрит на фото внимательно и слушает речи арсения взахлеб. арс умеет говорить. правильно подбирает слова, применяя тизаурус. рассказывает, что из внешкольной литературы всегда имел страсть к произведениям бориса акунина, и антон даже открывает, что когда-то недавно ему очень нравился слог оливера сакса. арсений, как вспышка на солнце. один на миллиард. уникальный, бриллиантовый. антон не понимает, чем он заслужил даже короткое общение с ним. с арсом порт такой же медленный и трудящийся, как бог с олимпа. они спускаются по лестнице вниз через насаждения деревьев, внимательно читают надписи, вслух думая, что должно двигать человеком, чтобы на выжержке из стихотворения есенина он нарисовал огромный хуй. приходят к выводу, что это всего лишь вечный протест. антон неловко вспоминает о паше, и арсений поддерживает, что тоже почему-то при слове «протест» в голове возник его образ, поэтому становится легче. воздух гладкий, но почему-то горло антона режет изнутри. возможно, давно невыскахываемыми словами? наверное, со стороны они смотрятся странно. худющий высокий подросток и замечательно красивый полуюноша недовзрослый, рассуждающие о глубинном смысле хуя на стене. в нише видно пустую клумбу, а арсений признается, что сначала подумал, будто это маленький фонтан. между ними большая разница: антон все видит мертвым, а арсений — живым. они как стаканы — полупустой и полуполный — вот только один скажет, что стакана не существует как такового, а если и существует, то вода в нем закономерно когда-нибудь испарится, а другой вдохновенно поведает, что представил хрустальный бокал девятнадцатого века, который едва не разбила на пышном балу смешливая молодая дама, задев его легким рукавом красивого платья. — хуй на есенине — такой отвратительный каламбур, — фыркает антон. — потому что он имел множество связей с различными женщинами и не только? — лукаво усмехается арсений. — такой своеобразный намек, что его творчество пусть и гениально, но неотделимо от личности? — на самом деле я хотел сказать про школьников и их нежелание учить литературу, но твоя теория как-то более прогрессивна, — слегка сконфуженно отвечает юноша. они немного молчат, наслаждаясь синхронным стуком собственных подошв и щебетом воробьев. — а ведь это нагло и наглядно иллюстрирует всю жизнь: кто-то пишет стихотворение есенина, а кто-то рисует на нем огромную гинеталию. и ведь первой все видят именно ее, — заявляет арсений. — а факт в том, что оба просто портят стену, — хмыкает антон. — а где им еще обмениваться своими бущующими мнениями? антон молчит, не зная, что ответить. — стена такая серая без всех этих надписей, согласись, — говорит арс. — относительно, — уголки губ у обоих вскакивают вверх. — относительно чего? — относительно того, насколько хорошо этот серый вписывается в окружаюший пейзаж. разве серый такой плохой? — замечательный, но с надписями он гораздо полнее раскрыт. арсений тихо смеется, будто неведомая доселе птица. — почему ты всегда спрашиваешь «относительно чего»? — интересуется арс. — ну, — нужно собраться с мыслями. почему-то сейчас кажется, что можно рассказать. — если не объяснят — значит просто увиливают от четкого ответа. арсений наблюдает внимательно за ним своими глазами-сканерами. темная прядь волос красиво трепещет от порыва ветра. когда они прощаются, арсений внезапно перехватывает дрожащую тонкую руку антона за костлявое запястье и лишь делает вид, что касается губами, держит на расстоянии около пяти сантиметров, но дыхание ощущается. лукаво ухмыляется и уходит, оставляя антона в недоумении смотреть на тыльную сторону своей ладони. что же так режется изнутри… *** антон мучает свою голову. делает домашние задания исключительно на автомате. арсений ломает его восприятие своей индивидуальностью. когда арс пишет, сможет ли он восьмого апреля прийти в театр на «загнанную лошадь», антон совсем, наверное, теряет голову, соглашаясь. что-то внутри шепчет, что он такого не достоин, но он упорно старается не слушать себя же. поэтому приходит как обычно в клетчатом пальто ко входу в дом учителя, где расположен театр, и затравленно ищет глазами знакомые темные волосы, чтобы не потеряться в толпе. арсений выглядывает из больших дверей, радостно манит его пальцем и, когда подросток подходит достаточно близко, хватает его за рукав пальто, затягивая внутрь. — у меня так сердце выскочит, арс, — выдыхает антон. — зато убедимся, что у тебя оно есть. неожиданно. — у всех есть, — ошарашенно отвечает антон, снимая пальто. — но не у всех такое, — подмигивает арсений. какое? пепельное? — смотри, повесишь пальто в гардероб и беги в зал, я там буду, иди в конец, — напутствует арсений, стараясь поймать взгляд шастуна. — кстати, классный бадлон. — водолазка, — не вовремя поправляет антон уже спину удаляющегося арса. а потом удивленно оглядывает свою обычную черную водолазку с небольшой вышитой кошачьей лапкой на левой стороне груди. шастун проскальзывает в уже наполовину полный зал, как мышка, что с его ростом сложновато. позвякивают цепи, стучат кольца на пальцах и кости. арсений машет ему рукой с предпоследнего ряда. — знаешь, — начинает арс, как только антон подходит, — ты меня недавно спросил о предыдущем звукорежиссере. и «загнанная лошадь» — это единственный спектакль, который с самого начала звучал именно он, — задумчиво говорит он, наблюдая за нервным антоном. — то есть ты его все же знаешь? — да нет, я как-то никогда не интересовался. тогда мне важно было получить хоть какую-то работу, чтобы не ночевать на улице, — арс пожимает плечами. антону удивительно думать, что такой интеллегентный человек мог бы спать на улице. — то есть ты его и не видел даже? — ну, как, видел, но давно и не особо запоминать стремился, как и имя, но недавно встретил кое-кого смутно похожего, — загадочно отвечает арсений. — забавно, — фыркает антон. — опять не договориваешь, — арсений тихо смеется. — держу интригу, — поправляет он. — подойдем к нему после спектакля? — да, давай, — решается антон. гаснет свет, и шастуну наконец можно сбежать из реальности в мир английской аристократии, тонких интриг, мошенничества, хрупкой любви, острой иронии и меланхоличной философии генри-джеймса. — вы заметили, какие были глаза у лошади? тоскуюший, доверчивый взгляд. можно подумать, что боль делает животное благороднее, нежнее… почему же подобные страдания превращают человека в негодяя? — улыбчиво, но так до нелепого грустно рассуждает генри-джеймс. антон слушает и наблюдает, заново переживая драму, стараясь тонко вникнуть в мотивации и характеры персонажей, понять их. поэтому он и не замечает, что арсений, иногда отрываясь от постановки, долго и внимательно смотрит на его точеный профиль, освещенный тусклым светом со сцены, русые, кое-где спутанные кудри, невидимые мысли, давно потухшие зеленые глаза с тонкой искоркой сейчас, устремленные на актеров. даже водолазка сидит на костлявых плечах не очень хорошо, выделяет сутулую спину с выступающими, как у скелета динозавра, позвонками, но зато хотя бы немного скрывает худую шею. антон сейчас размягчившийся и даже, кажется, вдохновленный, поглощенный развернувшимся на сцене действом. убегает от реальности, да? — что? — восклицает фелисити, жена генри-джеймса. — вам всегда был противен босси? это собака, с которой вы выросли! животное, олицетворяющее покорность и преданность? существо, умершее без единого крика, глядя прямо перед собой? — вопрошает она детей — присциллу и бертрама. — этот пес умер восемнадцать лет назад слепым и безголосым, — иронично и цинично вставляет генри-джеймс. антон даже и не замечает, как проходит весь спектакль, настолько вникнув в историю и забывшись в ней. когда загорается свет и актеры выходят на поклон, он немного расстроенно опускает глаза на спинку пустого кресла перед собой, рассеянно аплодируя. — кто тебе больше всего нравится из персонажей? — внимательно спрашивает арсений, наблядая за юношей. — босси, — хмыкает антон. — мило, — хихикает арс. они еще недолго сидят, наблюдая, как актеры кланяются и уходят, как уже начинают разбредаться люди. — ну что, к звукорежиссеру? — резко спрашивает антон. — ага, — арсений уже ищет его глазами. — ну, лицо все-таки реально знакомое, — внезапно улыбается он. антон разворачивает голову туда, куда смотрит арсений и видит пашу. такого же хмурого, прямого, с красивой укладкой, в красном свитере. он оборачивается к ним и в глазах мелькает что-то похожее на удавленный страх. паша боится людей? — ну, привет, — цедит воля, выключая ноутбук. — так это ты, а я думаю: где-то тебя видел, — мягко говорит арсений. антон молчит, рассматривая бледное и худое лицо паши. тонкие черты и волевой подбородок. — город маленький, мог видеть где угодно, — фыркает паша. — тоже факт, — беззлобно пожимает плечами арс. — что надо? — выплевывает воля. — угомонись, — в добрых глазаз арсения мелькает сталь. — прошу прощения за нескромный вопрос, — снова смягчается он, и антон едва дергает бровью, — из-за чего тебя уволили тогда? не в бровь, а в глаз, арсений. прямолинейностью раньше вроде не отличался. но понимает, что пашу намеками не проймешь. он будет увиливать до последнего. — какая разница? — дергается воля. — я сам уволился, — дерзко заявляет он. — не хочу стагнировать в этом блядском городе. паше никогда не переубедишь, что дело не в городе. это понятно, даже если едва его знаешь. он будет браться за дела и не заканчивать их до бесконечности, оправдывать безответственность фразой «я такой, смиритесь» и превращать свою же жизнь в ленту мебиуса. он бесконечно уверен в себе, но сомневается в каждом поступке. раз за разом на одни и те же грабли. по лицу арсения видно, что он тоже это все понял. — что смотрите так? — паша язвительно и явно пугливо ухмыляется. антон тихо прокашливается. — «загнанная лошадь» — хороший спектакль, — спокойно отвечает антон, смотря на свои ободранные пальцы. — обычный, — огрызается воля. — далеко не идеальный, — добавляет он и почему-то и арсений, и антон вздрагивают. — нет ничего идеального, — арсений пожимает плечами. — и никого. антон и паша оба молчат, но первый — флегматично, а второй — стараясь найти слова, чтобы поспорить. — у каждого есть свои идеалы, — вместо воли медленно выговаривает антон, едва шевеля языком и практически не разжимая челюсти. — это относительные идеалы, — отвечает арсений. — для каждого человека существенны различные понятия. — понятие «идеала» настолько размыто, что даже рассуждение об этом тяжело назвать продуктивным, — пожимает плечами антон. внезапно хочется высказать свою позицию. странно. — каждый останется при своем. — да похуй на эти идеалы, — фыркает паша, чувствуя, что разговор уходит от него. — главное, мои идеалы главнее чужих. антон и арсений молчат, понимая, переубеждать бесполезно, а паша только спора и ждет. чтобы даже оскорблениями и унижениями отстоять свою позицию. шастун почти уверен, что пашу в школе били. люди не любят таких людей. поэтому половина хочет их избить, а половина ими сломана. иногда эти половины смешиваются, но условностей так много, что размышлять слишком сложно. — ты на экономиста идешь? — задает вопрос арс. — на судью, — вздергивает подбородок воля. — но какая разница, это не мое. — а что твое? — скучно спрашивает антон наконец поднимая глаза. арсений смотрит на него долго и серьезно. — что угодно, — хмыкает паша. — главное свалить отсюда как угодно, — в его глазах проскальзывает тонкая грусть. — да и вообще, че вы привязались? — агрессия льет из паши пульсируюшей струйкой, как венозная кровь. — я такой, какой есть, смиритесь, — он захлопывает крышку стола и закрывает на ключ. — счастливо оставаться, откисайте, — язвительно ухмыляется он, отсалютовав двумя пальцами и быстро развернувшись. — удачи, — говорит арсений, и паша едва-едва дергает плечом. антон и арс стоят недолго в полном молчании. — вы с ним похожи, — внезапно улыбается арсений. — чем-то. — все люди похожи, — пожимает плечами антон, прокручивая кольцо на пальце. шастун резко сгибает ногу под почти неестественным углом — громко хрустит колено. из-за этого, кажется, незначительного действия оба расслабляются. будто разрядили револьвер. — это ты еще не слышал, как у меня спина хрустит, — внезапно и для самого себя замечает антон. арсений смеется. — почему-то чувствую, что в этом мое счастье. и антон так глупо улыбается. арсений тоже чем-то похож на пашу, не зря шастун сказал, что все люди чем-то сходны. но если они оба имеют даже какие-то неуловимые черты одного человека, то в чем-то точно похожи между собой. можно сравнить с элементарной геометрией: если две прямые параллельны третьей, то они параллельны. забавно, что по такому принципу прямые все равно не имеют общих точек. хотя по геометрии лобачевского где-то имеют. антон возвращается в квартиру, все также размышляя над этим. видя пашу, шастун вспоминает себя в девятом классе. они не идентичны, совсем нет, но оба тогда… а в прочем не важно. вспоминать девятый класс не хочется, он был слишком острым, как концы крыльев бабочек. антон мало что помнит об апреле прошлого года. странно. на подоконнике в комнате пустая кружка, кактус, подрубленный топором ролл-шторы, и орхидея, выстрелившая одним плотным бутоном. дни наконец иногда запоминаются. антон точно знает, что его одноклассник играет на трамбоне, что четыре девочки, которые сидят позади, собираются на концерт доры, что молодая учительница истории умеет смеяться, а главное, что арсений почему-то до сих пор не покинул его. через его сообщения чувствуется улыбка. не ехидная, а тонко-добрая, будто крошечный звездный лучик. девятнадцатого апреля антону исполняется семнадцать. и он впервые чувствует себя на свой возраст. он впервые за долгое время видит улыбку матери. слабую, но все же настоящую улыбку. антон до сих пор дышит, ходит по улицам, стучит по асфальту, чеканит слова, не разжимая челюстей, туманно затягивает рыбье-блеклыми глазами, в которых все же поселилась маленькая зеленая водоросль. он пытается вспомнить прошлый апрель, но почему-то мозг клинит, как старую пластинку на дефекте. — как думаешь, кого люди больше всего не любят? — внезапно спрашивает арсений в одну из их встреч. — лучше спроси, кого любят, — фыркает антон. его немного тошнит от голода, потому что не поел днем. — свои идеалы любят, — пожимает он плечами. — и то не всегда, чаще ненавидят больше всего. — думаю, люди любят своих антиподов, — мыслит арс. — не знаю, если бы люди любили, было бы вообще заебись, — беззлобно заявляет антон. у него аллергия на начавшееся цветение и из-за того глаза с лопнувшими капиллярами. смотрят воспаленно и бездумно. — главное, чтобы себя любили, а там разберутся. — а ты себя любишь? — а ты? — мгновенно переводит вопрос антон. — не знаю, — усмехается арсений. — мать говорит, что тот, кто ненавидит себя никогда не сможет полюбить другого. — она умная женщина. — да, есть такое, — хмыкает антон, наблюдая за мальчиком на велосипеде, едва не наехавшем на ногу бомжа. — и от этого иногда несчастная. — горе от ума. — горе от сердца, — опровергает антон, пока пепел в грудной клетке греется от лучистого звездного взгляда арса. пускай тепло, но шастун все не снимает свое клетчатое пальто. и раковину. — без сердца ничего и болеть не будет, — антон пожимает плечами. — ум без сердца — ничто, — возражает арсений, едва успев увернуться от несущегося сломя голову подростка. — а если бы я не увернулся? — шутливо возмущается он. — сердце без ума — агония, — пожимает плечами антон. — если бы не увернулся — он бы тебя снес. они бегут только напролом. небо разливается нежно-розовым. шуршат подросшие мартовские котята возле подъездов, бегают дети и носятся подростки на свидания. весна бьет в голову всем без исключения. по-разному. антону хочется на море и нормально поспать, поесть сахарной ваты, помыть голову и говорить с арсом. когда он наконец заходит в ванную и смотрит на себя в зеркало, становится немного обидно. худое, костлявое тело, сероватая кожа, немного тонких шрамы на бедрах и животе. это плохо. это все просто плохо. выглядит неэстетично и неприятно. как свидетельства прошлой дурацкой слабости. арс вот красивый. правда красивый, со своими правильными чертами лица, темными волосами, здоровым цветом кожи и прекрасными пропорциями в теле. у него приятная улыбка, звонкий смех и замечательные глаза. а вот когда антон умывается, синяки под глазами выделяются настолько темными пятнами, что кажется, будто они ненастоящие. шастун выглядит, как наркоман. тонкий — кости на чистом скептицизме — юноша с вечным никаким выражением стертого лица. иногда антон забывает, как выглядят собственные глаза. а в прочем, это не важно. пока жив. мать заставляет съесть полоску шоколада, когда видит нервно улыбающегося, белого антона, просидевшего под одеялом в комнате почти четыре часа после возвращения из лицея. шастун понимает, что надо и неожиданно легко ест. давно такого не было. так проходит почти весь апрель. звонкий, как смех арсения. антон поражен. правда, ему тяжело понять арса, просчитать, как тригонометрическое уравнение. с арсом действительно хочется разговаривать. он слушает и высказывает свою точку зрения. нельзя сказать, что таких людей мало, но такой арсений попов единственный на планете. в апреле теплеет непозволительно быстро. солнце ярким шариком нового начала бегает по мягко голубому небу, сверкая сильно и восхитительно, как блики в арсеньевских глазах. опавшие перышки феникса. деревья рвут свои почки, выпуская острые листочки, покрытые липким соком. близятся экзамены и переводные контрольные работы, школьники медленно сходят с ума. гормоны в подростковой крови шипят, как ретро-напитки или кислые конфетки на языке. все вертится и горит. а в апреле все же теплеет так же быстро, как пепел во все же существующем сердце антона. и наблюдая за лучито-звездными, маняще-разрушающими глазами арсения, за его тонкими и яркими касаниями, почти видными крыльями, антон впервые понимает что-то. понимает, что все это время внутри были не черви. понимает, что больно резались проклюнувшиеся тонкие крылья задохнувшихся бабочек.