Предложение

Он приходит тогда, когда замолкают человеческие голоса за стеклом. Ни человек, ни машина не способны заметить его, если он сам того не пожелает. Его крылья, сломанные, кривые, посеревшие, волочатся по бетонному полу. Его шаги беззвучны, и оттого его приближение ощущается чем-то неизбежным и неотвратимым. Впрочем, это все еще кто-то другой. Не очередной человек, бегло оценивающий его состояние. Не человек, проверяющий удерживающую машину на предмет неисправностей. Это существо действительно понимает, что именно присвоили себе младшие дети Творца. — Вид света, закованного под землей, воистину достоин жалости. Он говорит о сожалении, но широкий оскал ничуть не похож на выражение сочувствия. — Они всегда были такими. Даешь им плод, а они срубают дерево, которое их приносит. Они видят себя владетелями всего сущего, и не думают о том, что сущее для них не бесконечно. Бледные, почти серые пальцы скользят по непробиваемому стеклу, и осторожность, с которой он касается гладкой поверхности, можно назвать ласковой. — Какая жалость, что даже жертва, которую им приносит твой свет, лишь торопит их падение. Заточенный в стекле и металле ангел с усилием поднимает взгляд на того, кто почти зеркально отражает его нынешний облик. Глаза, прежде сиявшие небесной синевой, потускнели; лицо, излучающее тёплый свет, посерело и осунулось; губы дергаются в попытке выразить хоть что-то. И, с видимым напряжением, он наконец говорит. — Они — Его младшие дети. Им должно спастись, нам же должно служить им на пути спасения. Не нам противиться их воле. — Они не желали и не желают спасения, ослепший свет. С высоты Небес не слышали и не видели вы их; мне же ведомы их мысли и деяния с мига их изгнания, ибо духом своим они приближены ко мне. Вся конструкция, удерживающая ангела, ограждена толстым стеклом, металлическими дверями, непробиваемыми бетонными стенами. И действительно, за столькими оградами невозможно услышать выстрелы и крики, почувствовать дрожь от взрывной волны и запах крови, увидеть выжженную землю, на которой лежат мертвые тела. — Все их слова о спасении заканчиваются на себе. Каждый мнит себя лучше остальных. Каждый готов доказывать свое верховенство до последней капли крови. Твой свет используют против останков этого мира. — Отчего должно мне верить тому, — закованный ангел хрипло, будто бы на последнем издыхании, выталкивает из себя слова — кто на заре мира земного отвернулся от всего Неба? — В мире земном нет тебе никого ближе, кроме меня. Никто, кроме меня, здесь не будет подобен тебе, ибо ты — последний вестник, посланный младшим. Никто, кроме меня, не желал нам первозданной, никем не выпитой досуха, земли, и никто более не был низвергнут за это желание. Слова падшего слышатся через тяжелую пелену, облик его, так пугающе похожий, размывается перед глазами. Гул от проводов заполняет все мысли, холодеют конечности от машин, выкачивающих саму его светлую суть. Ему кажется, что кто-то ласково касается его лица. И вкрадчивый шепот на одно мгновение заглушает все. — Я могу освободить тебя от этих оков. И ты увидишь их истинный мир.