2: Разложение

      Родион ушёл. Щелчок замка прозвучал как разрешение. Едва дверь захлопнулась, как Алина бесшумно появилась на кухне. Она была в тонкой домашней майке, не скрывающей грудь — соски проступали сквозь ткань. На ней не было нижнего белья. Давид уловил это сразу, едва взглянув.       Алина не сказала ни слова. Она молча подошла, встала вплотную, упёрлась бедром в его пояс, чувствуя, как там уже напрягался член. Медленно, лениво заползла на стол, раздвинула ноги, и взгляд её стал колючим.       — Быстро, — прошептала она, прикусив губу. — Я скучала. Хочу почувствовать, как ты входишь в меня, грубо, как в тот раз. Сделай это так, чтобы я потом вспоминала весь день.       Давид медленно расстегнул ширинку. Его член налился силой, предвкушая. Он подался вперёд и вонзился в неё одним мощным толчком, прорвав скользкое сопротивление её горячей, пульсирующей киски. Её влагалище сжалась на его члене, словно пыталась не отпускать. Он чувствовал, как её влажные стенки подрагивают, как её клитор прижимается к основанию, каждый миллиметр реагирует. Его яйца с глухим шлёпком ударились об её ягодицы. Глухие удары тел отозвались по кухне, как барабаны первобытного ритуала. Стол скрипел, её задница хлопала об его пах с каждым толчком. Он чувствовал, как её клитор трётся о корень члена, как её мышцы сжимаются при каждом его рывке, будто хотели выдавить из него всё семя прямо сейчас. Его яйца болтались снизу, звеня с каждым движением — плотно, тяжело, как капли ярости.       Алина выгибалась, цепляясь за края столешницы. Он трахал её с жаждой, будто всё, что сдерживалось за день, теперь выплёскивалось. Её стоны глушились о плечи, губы прижимались к его уху, горячее дыхание обжигало.       Он кончил в неё, застыв в напряжённой тишине, когда всё слилось в один жаркий момент. Алина осталась сидеть, чуть покачиваясь, словно не насытилась.       — На сегодня это только начало, — выдохнула она, стягивая майку и направляясь в ванну.       На следующий вечер Родион снова ушёл. Алина переодевалась — стояла в белье у стиралки, сгибаясь над корзиной. Давид вошёл, не говоря ни слова. Она обернулась, взгляд хищный, губы тронула полуухмылка.       — У тебя десять минут, — её голос был вызывающим, но в нём слышался трепет. — Сделай это быстро... и по-настоящему. Я хочу, чтобы дрожали колени.       Она сама уселась на крышку машинки, откинулась назад и медленно раздвинула ноги. Он вошёл в неё без прелюдий, резко, глубоко, врываясь в горячее нутро, которое будто ждало именно такого вторжения. Её киска была липкой, тёплой, и тут же обволокла его член — с головкой, набухшей от возбуждения, и тугими венами по стволу. Его мошонка ударялась о неё в ритм каждого толчка. Одна рука держала её за талию, вторая сжимала грудь, будто требовала подчинения от каждой клетки.       Машинка загудела под ними, вибрация усиливала ритм. Алина задыхалась, запрокинув голову, волосы слиплись от пота. Каждый толчок сопровождался её сдавленным всхлипом, переходящим в стоны. Её клитор был набухшим и чувствительным, она терлась им об его лобковую кость, издавая полузвериные звуки. Она вся была мокрой — киска хлюпала от влажности и напряжения, внутренние складки дрожали. Он чувствовал, как её тело вздрагивает, как она царапает его спину ногтями, пока внутри всё натягивается до предела, готовясь сорваться.       Он чувствовал, как она сжимается, как её тело дрожит. Когда он кончил, она прильнула к нему, словно требуя остаться внутри.       — Нам стоит поставить секс на таймер, — выдохнула она, спускаясь с машинки и исчезая в коридоре.       Прошло два дня. Родион снова не ночевал — оставался у друзей. Вечер. Давид лежал на кровати, прокручивая в голове сцены последних дней, когда дверь открылась. Алина — в одной футболке, обнажённые ноги, трусики сдвинуты набок.       — Я не выдержу больше, — её голос стал тише, хриплее. — Хочу, чтобы ты снова взял меня... так, как только ты умеешь. Чтобы я забыла, как его зовут.       Он сел на край кровати и потянул её за руку. Алина повиновалась, медленно забралась сверху, перекинула ногу через него. Он сжал её бёдра, притянул ближе, и её киска мягко села на его член. Он вошёл в неё снизу, туго, с лёгким всхлипом с её стороны.       — Медленно, — прошептал он. — Я хочу чувствовать, как ты вся садишься на меня, до конца.       Алина зажмурилась и начала двигаться, скользя по всей длине его члена. Её грудь прыгала в такт, соски набухли, а между ног слышался влажный хлюпающий звук. Его ладони скользнули вверх — к талии, потом к шее, и в конце он зацепил её за волосы, откидывая назад.       Он уложил её на спину, не вынимая из неё, и продолжил уже сверху — медленно, но напористо, каждый толчок сопровождался всхлипом.       — Вот так, — шептал он, — вот она ты, настоящая.       Она стонала, выгибалась, сжимала простыню, будто пыталась не исчезнуть. Он держал её за горло, хрипел сквозь зубы: «Ты моя. Только моя. И тебе это нравится, да? Тебе нравится, что именно я в тебе, а не он.»       Он кончил в неё с глухим стоном, схватив её за талию и прижав, будто хотел вдавить в матку саму злость. Его сперма хлынула внутрь горячей, вязкой струёй, и он чувствовал, как её киска пульсирует в ответ — принимает, пьёт, не отпускает. Она выгнулась, губы разошлись, и из её горла вырвался хриплый, почти животный стон оргазма. Её тело выгнулось дугой, когда она кончила следом. Они лежали в темноте, потные, тяжело дыша.       — Не отпускай меня, — прошептала она в полусне, прижимаясь к его телу. — Я не знаю, что ты со мной сделал, но... я больше не хочу по-другому.       Алина больше не пряталась. Наоборот — начала испытывать границы.       Утро. Завтрак. Родион копошился у плиты, жаря яичницу. Давид сидел за столом с чашкой кофе, глядя в экран планшета. Алина зашла в кухню в одной футболке и трусиках, босиком, волосы растрёпаны, взгляд — лениво довольный.       Она встала за спиной у Давида, провела пальцами по его плечу, чуть наклонилась:       — У тебя спина такая... крепкая. Ты, наверное, часто в спортзал ходишь?       Родион хмыкнул:       — Да ладно тебе, ты же знаешь, что он книжный червь.       — Не всё, что тихое — слабое, — обронила она, глядя прямо на Давида. Тот не ответил, но уголок его рта дёрнулся.       Вечером того же дня она прошла мимо Родиона в коридоре. Потом, уже в комнате, прошептала Давиду:       — Он ничего не понял. Это возбуждает, правда?       Давид не ответил. Просто протянул руку, стянул с неё трусики, и опустил на колени. Её рот уже привык к его члену. Она сосала его, пока в соседней комнате играл телевизор. Давид сдерживал стон, глядя на приоткрытую дверь.       На следующий день Алина вошла в комнату Родиона. Он лежал на кровати, уткнувшись в телефон. Она подошла, поцеловала его, села рядом.       — Ты ведь любишь меня, да?       — Конечно.       Она прижалась губами к его уху и шепнула:       — А я сегодня кончала на члене другого.       Он не поверил. Смеялся. Думал — шутка. Она вышла. А через пять минут была у Давида — на четвереньках, с запрокинутой головой, а он трахал её, сжимая бёдра, шепча в ухо:       — Ты больная. И ты моя.       Алина смеялась, глядя на дверь:       — Посмотрим, как долго он выдержит.       Это должно было быть очередным вечером. Родион, как обычно, ушёл — на тренировку, к друзьям, куда угодно, лишь бы не быть дома. Алина знала его расписание до минуты. Давид — тем более. Как только замок щёлкнул, они встретились глазами.       — Хочешь, чтобы сегодня было иначе? — спросила она, стоя у кровати.       Он не ответил. Только потянул её за руку, и она запрыгнула на него, как на скакуна. Села сверху, повернувшись спиной, и опустилась на член, сев глубоко, до самого конца. Её спина выгнулась.       — Вот так... да... — выдохнула она, медленно двигаясь, ощущая, как его горячий ствол скользит внутри, как её киска сжимается от удовольствия.       Он держал её за талию, вбиваясь снизу, наслаждаясь тем, как её задница хлопает об него, как клитор трётся о кожу, и каждый толчок вызывает у неё новый всхлип.       Её грудь дрожала при каждом движении, соски напряжённо торчали, а пот блестел на пояснице. Она была лицом к двери — и именно в этот момент, когда она особенно глубоко опустилась на член, ручка повернулась.       Родион вернулся раньше. Он не планировал. Просто неудачно срослось с планами. Поднялся на этаж, сунул ключ в замок, толкнул дверь. В прихожей было тихо, даже слишком. Он прошёл на кухню — никого. Свет был включён. Странно. Что-то было не так.       Из комнаты Давида доносился звук. Слишком ровный. Слишком ритмичный. Не телевизор. И уж точно не игра в наушниках. Удары. Слабые, но повторяющиеся. Он подошёл к двери, сердце стучало в ушах. Он уже знал. Просто ещё не признал. Рука коснулась дверной ручки, и он едва-едва подтолкнул её. Дверь приоткрыта. Он толкнул её — едва-едва. И замер.       Перед ним открылась картина: Алина — на Давиде, в позе наездницы, спиной к нему. Голая, потная, волосы сбились в беспорядок, а грудь дрожала при каждом толчке. Её ягодицы с шумом хлопали об пах Давида, который снизу жадно вбивался в неё, держась за её талию, направляя, задавая ритм. Он видел, как её киска поглощает член, сантиметр за сантиметром, как она скользит по нему с животной точностью.       Она заметила Родиона первой. Не испугалась. Не сбилась. Улыбнулась. И продолжила двигаться — даже быстрее. Громче. С вызовом. Она стонала, глядя ему в глаза. Родион застыл. Его руки повисли вдоль тела. Лицо обмякло, взгляд стекленел. Он не ушёл. Он даже не произнёс ни слова.       Давид встретился с ним взглядом. Не остановился.       — Садись, — выдохнул он. — Или проваливай.       Родион опустился на стул у стены, как подкошенный. Сел. Смотрел. Не моргал.       Алина выгнулась, закусила губу, и в этот момент Давид вонзился особенно глубоко. Её оргазм был громким, разрывающим тишину. Она прижалась к Давиду, а потом повернула голову к своему парню:       — Ты слышал, как я стонала? Это был не ты. Никогда не был.       Давид резко встал, перевернул её, и продолжил трахать уже сзади, её лицо было обращено прямо к Родиону. Он видел всё. Каждый толчок. Каждый раз, когда она прикусывала губу от наслаждения.       — С этого дня, — сказал Давид, не сбиваясь с ритма, — она здесь остаётся. Но только потому, что платит.       — Сексом. Со мной.       Алина застонала и раздвинула ноги шире, как будто приглашая его довести начатое до конца. Её глаза сверкали, зрачки расширены, на губах играла удовлетворённая полуулыбка. Она встретилась взглядом с Давидом и чуть наклонила голову, будто без слов сказав: «Я твоя». Она больше не сопротивлялась — она тонула в этом, в его власти, в этой тёмной близости, где стыд и возбуждение стали одним.       Он вырвался из неё на последнем рывке, его дыхание сбилось, тело дрожало от напряжения. На её лице уже не было сомнений — только ожидание. Давид сжал член, и тёплая, густая сперма разлилась по её щеке, подбородку, ключицам, оставляя блестящие следы. Она не закрыла глаза — наоборот, смотрела прямо на него, позволяя метке остаться.       Он стоял над ней, тяжело дыша, наблюдая за тем, как она вытирает каплю пальцем и обводит ею контур губ, будто ставя печать на собственный выбор. И только тогда он повернулся к Родиону.       — Теперь ты всё видел.       Родион молчал. Его взгляд был пустым, руки сжались в коленях. Он не мог вымолвить ни слова.       — Ты не вышел. Ты остался. Значит, принял.       Он подошёл ближе, не отводя глаз:       — С этого дня — она с нами. Но не с тобой. И правила здесь устанавливаю я.       Алина, всё ещё лежа, перевела взгляд на Родиона. Её лицо было спокойным. Почти ласковым.       — Всё по-честному.       И в этой комнате, где прежде было трое — теперь остались только двое. А третий сидел в тени. Как наблюдатель. Как фигура, которой больше не ход. Власть перешла. И она приняла её — вместе с ним.       С тех пор всё изменилось. Родион больше не спрашивал. Он просто жил — на кухне, в ванной, рядом. Как тень. Он слышал стоны за стенкой, видел поцелуи в прихожей, замечал влажные следы на диване. И не вмешивался. Он стал тем, кто наблюдает. Тем, кто молчит. Тем, кому не осталось роли.       Алина расцвела. Она больше не играла в девушку кого-то — теперь она была женщиной для того, кто мог её удержать. Она входила в комнату Давида, не спрашивая. Засыпала в его постели. Стирала его рубашки. Иногда — с улыбкой бросала взгляд на Родиона, мимолётный, хищный, будто говорила: «Я выбрала».       Давид стал центром. Его слова не обсуждали. Его желания исполнялись. Он больше не называл Алину своей — не потому, что сомневался, а потому, что это стало очевидным. Все и так понимали, кто здесь главный, кому она принадлежала, и где её дом. Она не нуждалась в ярлыке — она была частью его тени, его тела, его силы. Она уже была его, без слов, без клятв.       В каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждом стоне, звучащем за закрытой дверью — она принадлежала ему целиком. Но она знала — другой такой власти она уже не найдет. И не захочет.       И однажды, когда за окном снова шёл дождь, а телевизор в зале беззвучно показывал какую-то комедию, Родион тихо встал, подошёл к двери и сказал:       — Я уезжаю. Надолго. Вы можете не ждать.       Алина только кивнула. Давид ничего не ответил. Щелкнул замок. И всё стало тише. В доме остались двое. Больше никто не мешал. Их игра теперь стала жизнью.