Добыча и добытчик

Балалайка уже потеряла слишком много. Распад Советского Союза отнял у нее все, за что она пролила кровь — ее страну, ее товарищей, ее чувство цели. Призраки афганской войны преследовали ее, шепча в каждый тихий момент, заставляя ее тянуться к бутылке, чтобы заставить их замолчать. Некогда гордый капитан советской армии превратился в развалину, напиваясь до беспамятства, двигаясь по жизни как тень того, кем она когда-то была. И тут появился он. Ошибка. Ребенок, рожденный какой-то забытой, бессмысленной ночью. Иосиф. Вопящее, нуждающееся, жалкое маленькое существо, которое напоминало ей, что она все еще жива. Рыдающий...срущий в кровать от недостатка лишних памперсов...мелкий кусок подобному своему дерьма. Она ненавидела его за это. Его крики пронзали ее похмелье, как лезвие, непрестанное напоминание о том, как низко она пала. Сирена. Так можно было описать его грёбанное нытьё. Чего он хотел? Сисю? Подтереть его мелкую задницу? Миллионы детей по всему пост-союзу, дохнут от недостатка. Их жрут заживо крысы, их продают, их намеренно подсаживают на наркоту. А этот...этот мелкий ублюдок...он даже не мог элементарно потерпеть?! Элементарно поваляться в собственных фекалиях? Да те дети в Афганистане...они бы отдали всё. Всё! Ради элементарной кровати под своей задницей. Однажды ночью, когда она сидела в своей разваливающейся московской квартире, смотря по телевизору чемпионат по стрельбе — одно из немногих, что все еще что-то шевелило в ней, — крики Иосифа стали невыносимыми. Ноющий...назойлевый, мелкий жук. Она повернулась, ярость клокотала под ее холодной внешностью. Не раздумывая, она встала, подошла к кроватке и взяла его на руки. Лёгкий, пахнущий этими страными детскими присыпками и непонятной для неё, детской энергией. Он был таким маленьким в ее руках, таким беспомощным. БЕСПОМОЩНЫМ?! Чёрт...это было смешно. Смех и только! Беспомощность была везде. Столица России была беспомощна под всей этой заразой - под числами 1991. Вся Россия была таковой...вся Украина, Казахстан, Киргизия...но мелкий ублюдок этого совсем не понимал да? В его сознании, он обязан быть центром всего этого...полунаркотического спектакля? Окно уже было открыто. Зимний воздух ударил ее по коже, как пощечина, но она не вздрогнула. Держа плачущего ребенка на карнизе, она ничего не чувствовала. Ни страха, ни вины, только мысль о том, что если он уйдет, может быть, шум прекратится. Может быть, все прекратится. И тут внутри нее что-то сломалось. Подобно ранению от выстрела...нет, сильнее. Проклятье...в неё стреляли талибы, её лагеря уничтожали американскими артилеллиями. Её пытали в плену...её насиловали. Но это? Твою мать...это было словно в 50 раз сильнее. "Какого хуя ты со мной делаешь?", сорвалось с губ женщины. Словно облитая кипятком...такое состояние было у её сердца. Хоть жарь, хоть вари... Впервые за долгое время Балалайка по-настоящему посмотрела на него. Его крошечные пальцы сгибались и разгибались, тянулись к чему-то — к ней, может быть. Его голубые глаза, мокрые от слез, смотрели на нее. И в этот момент она поняла, что ошибалась. Он не был жалким. Он не был слабым. Он был живым. Он боролся. Ее дыхание сбилось. Она медленно притянула его обратно к себе, прижимая к своей груди. Он был теплым. Таким теплым. Она почти погасила это тепло. "Прости" — прошептала она, прижимая его маленькое тело к себе, когда опускалась на пол. Ей нечего было ему дать — ни любви, ни будущего. Но она могла дать ему это. Дрожа, она подвела его к своей груди, и впервые он перестал плакать. Это был единственный момент покоя, который она когда-либо имела с ним. Спустя годы, когда она выбрала свой новый путь — оставив позади то немногое, что осталось от ее старой жизни, чтобы создать новую империю в Роанапуре — для Иосифа не было места. Младенцу не было места в преступном мире, в который она собиралась войти...ему не было места в её мире. Ни мирном, ни военном, ни криминальном...глава окончена, книга захлопнута. Осталось лишь поставить её пылится на полку. Она приняла единственное решение, которое могла. Московский детский дом. Это была не доброта. Это была не любовь. Это была просто практичность. Но отправить его туда в 90-х было своего рода смертным приговором. Недостаточно финансируемый, переполненный, полный заброшенных детей, которые либо научились сражаться, либо стали добычей. Коррупция глубоко проникла, и сильные пожирали слабых...Иосифа сожрут первым. И это будет судьба ублюдка. Её ублюдка. Ненавистного, но всё же её...и её, но всё же ненавистного и ублюдка. Просчёт будет...Иосиф выживет. Но не из-за нее. Он никогда не узнает, кто она. Никогда не узнает, почему его бросили. Все, что он поймёт, — это жестокость мира, в который он был брошен, горький урок, что никто никогда не придет, чтобы спасти его. А Балалайка? Она никогда не оглядывалась назад. *** Иосиф давно понял, что никто не придет, чтобы спасти его. Приют был миром, который существовал сам по себе — холодным, беспощадным местом, где слабые страдали, а сильные брали то, что хотели. Сегодня он пытался сопротивляться. Он пытался стоять на своем. Но он был маленьким, а другие были больше, жестче. Это хищный вальер, а он овца. Может ли овца противостоять волку, что смыкает белоснежные клыки на её шее? Может ли она надеяться на спасение, лёжа в собственной крови, чутсвуя как медвежья пасть разрывает её на куски? Куски...куски мелкой сущности...мелкой сущности. Добычи, что никогда не станет хищником. Теперь, избитый и истекающий кровью, он сумел сбежать. Он вбежал в темную, обветшалую комнату, где спал, заполз под кровать, сдерживая рыдания, которые грозили вырваться наружу. Если другие услышат его плач, они будут издеваться над ним еще больше. Его руки возились со старым чемоданом, который он прятал под деревянными планками. Он был полон хлама — несколько рваных вещей, сломанная игрушка, ржавый военный значок, который он украл, воображая, что он когда-то принадлежал великому солдату. И затем, его самая ценная вещь: маленький флакон духов. Это было все, что у него было от нее. Джозеф даже не знал, действительно ли он принадлежал его матери. Бутылка была старой, этикетка выцвела, но он убедил себя, что когда-то она принадлежала ей. Он осторожно открутил крышку, поднося ее к носу. Запах был слабым, почти исчез, но он глубоко вдохнул, закрыв глаза. "Мама скоро придет", — прошептал он. "Я скоро пойду домой. Все будет хорошо". Но никто не пришел. Забавно? Забавно ли это? Когда секунды, превращаются в ножи? Они отковыривают надежды, отрывая кожу. Это его судьба. Судьба ДОБЫЧИ. Но мать его хищник. В самом сердце Роанапура, Балалайка сидела в своем кабинете, свет лампы отбрасывал резкие тени на ее лицо. Воздух был густым от запаха табака и оружейного масла, вечных напоминаний о жизни, которую она построила здесь. Она держала сигарету между двумя пальцами, потянувшись за зажигалкой. Но когда она щелкнула ею, что-то пошло не так. Ее рука напряглась, и зажигалка сломалась пополам, разломившись с неестественным треском. Сила не человеческая...правильно отмечали уникальность советского гражданина. Она нахмурилась, глядя на разбитые останки в своей ладони. Странная тяжесть поселилась в ее груди, тугое, удушающее давление, которое она не могла точно определить. Это была не печаль — Балалайка не позволяла себе слабости печали. Но это было что-то близкое. Глубокая, непоколебимая тяжесть. «Иосиф». Имя сорвалось с ее губ прежде, чем она успела его остановить. Она напряглась. Напротив нее Борис наблюдал. Он медленно затянулся сигарой, прежде чем заговорить. "Может быть, пора съездить домой?"...домой. Какой дом? С кем? Балалайка всегда задавала себе этот вопрос. Домом был СССР? Но так ли это? Была ли домом Россия? Когда она в последний раз, чуствовала тепло очага? Чёрт...домом...был Афганистан? Но это была жара, а не тепло. Жара оставившая кучу ожогов, под её красным пальто. Балалайка красива и шрамы могут её украсить. Точнее, она убеждала себя в этом. Глаза Балалайки метнулись к нему, холодные и острые. "Отель «Москва» силен", — продолжил Борис. "Мы держимся против триад, картелей, якудзы. Если вы хотите вернуться на время — если есть что-то, с чем нужно разобраться..." "Стоп". Борис замолчал. Балалайка медленно выдохнула дым, постукивая сигарой по пепельнице. Ее мысли метались, но выражение лица не менялось. Иосиф. Ошибка. Как и распад СССР. Как катастрофа Хрущева, позор Ельцина, бессмысленные жертвы в Афганистане. Она похоронила все эти неудачи глубоко внутри себя, раздавила их своим ботинком и пошла вперед. Джозеф не был исключением. Она сделала еще одну затяжку, резко тряхнув головой, словно физически отвергая эту мысль. "К черту его", — пробормотала она. Борис ничего не сказал, только наблюдал, как она снова перевела взгляд на город за окном, неоновые огни Роанапура мерцали, как угасающие угли. *** Секунды могут быть ножами...но годы...годы лишь масло, что тает на солнце. Добыча учится выживать в нужных условиях...и Иосиф узнал, что значит выживать. Детский дом был адом, но он также был тренировочной площадкой. Площадкой, что готовила его к реальности, всегда ставя перед фактом выбора — ты либо добыча, либо ты добычик. Драки начинались как жестокие игры, организованные старшими мальчиками и терпимые учителями, но со временем Иосиф адаптировался. Он научился бить первым, бить сильно, заставлять их бояться его, прежде чем они успевали причинить ему боль. Слабые не задерживались в таких местах долго. Именно тогда его и заметили. За драками начали наблюдать странные люди. Их никогда не представляли, никогда не объясняли, но их присутствие было неоспоримым. Их глаза задержались на самых сильных, самых быстрых, тех, кто показывал потенциал. И вот однажды Иосифа просто забрали. Без предупреждения. Без объяснений. Учителя увели его, молчаливого и мрачного, и отвезли в отдаленное место, напоминающее военный лагерь. Холодный ветер завывал сквозь бетонные здания, и люди в камуфляже двигались с дисциплинированной эффективностью, от которой у него пробежал холодок. Это было что-то другое. Что-то гораздо худшее. Мужчина опустился на колени перед ним, крепко, почти по-отечески сжав его плечо. Его взгляд был острым, но не злым, а его рот скривился в нечто, напоминающее улыбку. Серые глаза встретились с голубыми...Серый...чёрное и белое...зло и добро. В это цвете что-то было. Словно взглядом они давали понять...всегда есть выбор. А голубые нет...это был лишь цвет неба. Не дано выбирать небеса...модно лишь видеть их и смириться их возвышением над землёй. "Меня зовут Сергей", — сказал мужчина. "Вы можете называть меня товарищем Сергеем". Сергей...Сергей...Иосиф смаковал имя в своём юном сознании. Он всегда запоминал имена. Мозг спасёт его рано или поздно. Подобно тем же книгам, что лежали наполках...о социализме, об анархии...верить в это или нет? Не дано решать, какое небо твоё. Иосиф не ответил. Он только взглянул на учителей, которые привели его сюда, их выражения лиц были непроницаемы. Сергей проследил за ним взглядом, затем вздохнул. "Итак...вы готовы продать мальчика?" Ответ пришел быстро. «Да». Сергей на мгновение закрыл глаза, словно разочарованный, затем покачал головой. С резким свистом воздух взорвался треском винтовочного выстрела. Серые глаза сегодня сделали выбор...выбор пал на зло. Учителя рухнули на землю, безжизненные. Запах крови смешался с морозным зимним воздухом. Иосиф застыл, его тело инстинктивно напряглось. Его сердце колотилось, но он заставил себя оставаться неподвижным. Годы учений...к чему же они привели? Сколько лет добыча училась сопротивляться? И все таки, пришла к чему пришла...к реальности. Жизнь добычи, решает добытчик. И сейчас, его добыли. Кулаки не спасут...остаётся надеется на милосердие... Сергей усмехнулся своей реакции. "Не нужно бояться, мальчик. Так устроен наш мир. Капиталисты хотят легких денег, и мы отвечаем тем же". Он положил руку на голову Иосифа, взъерошив ему волосы. "Ты привыкнешь"...привыкнет. Действительно...что ка не привыкать? На что он способен иначе? Кулаки Иосифа сжались по бокам. Он не был уверен, что его больше разозлило — то, что его продали, или то, что его первым инстинктом был страх. Ухмылка Сергея стала шире. "Иосиф... Вот это имя. Как и сам великий советский лидер". Он указал на стоящих позади него мужчин. "Теперь вы часть чего-то большего. Часть партии. Часть революции". Революция...он столько раз слышал это огненное слово... Иосиф молчал. Он уже слышал эти слова раньше — революция, социализм, обещание лучшего будущего. Пустые лозунги в умирающей стране. Сергей продолжил. "Старый Советский Союз был слабым, полным предателей и трусов. Мы не повторим этих ошибок. Российское советское национальное государство будет сильнее. Мы не позволим еврейско-англосаксонским диссидентским капиталистам захватить власть". Власть...действительно...ведь добытчик влавствует над добычей...а значит, надо выбрать кем быть. Окончательно...до Иосифа только сейчас дошло...что связи с Армагедоном порваны...пути в детдом больше нет. Мальчик медленно выдохнул. "Ленин, Маркс и Энгельс были евреями. Сталин был грузином". Его голос был тихим, но твердым. "Социализм не о расе. Он о пролетариате". Смелость...он не позволит загнать себя в вальер и здесь. Глаза Сергея на мгновение сузились — просто промелькнуло что-то нечитаемое — прежде чем он рассмеялся. Он повернулся к другому мужчине, Андрею, который молча наблюдал. "Умный парень, не так ли?" — задумался Сергей. Товарищ Андрей кивнул. "Умный для своего возраста". Сергей ухмыльнулся, затем наклонился ближе к Джозефу. "Тогда посмотрим, достаточно ли ты силен". И с этими словами Джозефа бросили в огонь тренировок... И даже так, он осознал...отныне он не добыча. Он добытчик...