Часть 1

В ее следах прорастал чертополох, и тонкие колючие побеги тянулись ей вслед, пытаясь утешить. Она дышала так осторожно, боясь сорваться в рыдания, что едва чувствовала запах весны, мокрой проснувшейся почвы, в которой гудят, свиваются кольцами побеги новых трав. Вьюн, обвивший гульбище, едва зеленел почками, тянулся к ее рукам, выпрашивая ласку, но она торопливо отдергивала пальцы. Боги ведают, что она сейчас наворожит. Брехун не вышел к ней из-под крыльца, ощущая настроение хозяйки, и влажный ночной туман, казалось, уплывал подальше от дома. В ее теплых, нежных руках не было сейчас любви, один жгучий стыд и опустошенность, зябкий отклик прощания. В его светлице еще горела свеча. Дернулась от сквозняка, зачадила, на мгновение комната пропала, и только сквозь сухие пальцы, укрывшие огонек, пробивался красноватый свет. Черные волосы пересекли лоб, он исподволь наблюдал, как она привычно входит и усаживается на лавку. Она любила тишину, которую он вырастил в своей комнате. Безмолвие книг, трав, ядов и смерти, оглушительно громкое и бережное, оно редко разрешало словам звучать в своем присутствии, оценивало, насколько они стоящие. — Василиса? — прошелестел он. Эти слова уж точно не стоят того, чтобы нарушать серьезный покой его комнаты. — Что случилось? Кащей не сделал ни шагу навстречу, остался у стола, но Василиса ощутила мягкое касание тьмы. Четвертая весна, как они здесь, и первая, в которой они одни. Самые сильные. Самые поздние. Которым больше дано, но больше и спросится. Он смотрел на опустошенное, так не свойственное ей выражение лица, и боялся спросить, произошло ли между ней и царевичем то, чем рано или поздно заканчиваются ночные встречи. То, от мыслей о чем он стер в прах свой ужин. Просто не удержал силу, когда Василиса не спустилась ко столу. Сидел в наступившей темноте, слушал дождь и молча смотрел на горстку пепла перед ним. Есть не хотелось. Хотелось сделать то, зачем его и таких, как он, запирали в далекий терем на многие годы учиться владеть собой: выпустить бурлившую в жилах черную силу, развеять по ветру все вокруг, а после и себя, чтобы не было так больно. Тогда, за неудавшимся ужином, глядя пустыми глазами в деревянную стену, он и подумать не мог, что еще мучительнее будет сейчас, когда в ней погас свет. Впервые за четыре лета, что Кащей ее знал, Василиса молчала так долго. В его комнату чертополоху не было дороги, вместо него по стене за ее спиной поползла плесень, и тогда он решил вмешаться. — Можно? — грубовато спросил, протянув руку к ней. Василиса кивнула. Золотые косы мягко сияли в отблесках свечи, легкие пряди пушились нимбом над тонким, нежным лицом. Ее красота причиняла боль тогда, когда он увидел ее впервые, но, привыкнув к ней, можно было греться от густой теплоты ресниц и смелости глаз. Кащей опустился перед ней на колени, чтобы заглянуть в лицо: губы синие, скулы бледные с двумя четко очерченными пятнышками стыда, брови сведены, и между ними залегла морщинка. Колдунья судорожно моргнула несколько раз и посмотрела на него в ответ. Василису всегда занимали его глаза, с первой весны, когда она пришла в этот дом, и, проходя в девичей стайке, заметила его в саду. Подружки поспешно отвернулись, а она остановилась и все пыталась разглядеть их получше. Не может в одних глазах быть столько стылой тьмы, равнодушной и глубокой. Нужно было остаться почти наедине в пустом гулком доме, чтобы некому было отговаривать шепотом, заставлять отводить глаза, некому удерживать за руку, чтобы его тьма робко выглянула из-за худых плеч и приблизилась к ней познакомиться. Она и сейчас укутывала ее, и Василиса не знала, по воле хозяина или нет. Худое бритое лицо, длинный нос и тонкие плотно сжатые губы напротив — ничего, что бы пугало, теперь нет, а может, и никогда не пугало. Ей ли боятся его тьмы, когда собственный свет способен выжечь целое царство? На мгновение в черных глазах мелькнуло сочувствие, и Василиса не выдержала, уткнулась носом в его плечо и зарыдала. — Он не позвал меня, Кащей, он не позвал меня с собой… — А ты его просила? Василиса отстранилась на мгновение, взглянула строго и немо, гордо сжатые губы никогда не произносили оправданий. В покрасневших глазах был ответ, и Кащей, сдавшись, обнял ее. Закрывай-не закрывай глаза, все едино в памяти стоит лицо Ивана, разочарованного, гневного. — Я тебе не верю! Улетай! Что тебе мешает? Сердце разочарованно замерло. Зря она показала ему свое любимое место под ивами. За спиной виднелось единственное освещенное окошко терема, и в нем мелькала темная фигура Кащея. Читает, наверно. — А зачем? — она попыталась еще раз в надежде, что он наконец скажет, что хочет, чтобы она ушла с ним. Но Иван только удивленно поднял брови. — Ради свободы… Четыре весны они заперты с бабушкой в старой избе, четыре весны несвободы — и свободы от себя, от той своей силы, которая способна обратиться оружием даже против близких. И уже обращалась. — А ты? — тихий кащеев голос над головой казался таким невесомо легким, что его можно было пить вместо воздуха. Василиса отвернулась и шумно высморкалась в платок. Весной к ней всегда приходила простуда, и еще под ивами запершило, разгорелось болью горло, но терять лицо перед Иваном было никак невозможно. — Сказала, что меня Кащей не пускает. — Что?! Обилие чувств на его лице грело душу, и Василиса слабо улыбнулась, глядя в округлившиеся глаза Кащея. — Ну я же не колдунья, так что я делаю здесь, в глубоком лесу? От неколдуньи пахло сиренью после дождя, а под ногами ее зеленел мох. Тянуло прикоснуться к влажным щекам, и Кащей убрал руки за спину подальше от искушения. В заплаканные прояснившиеся глаза вернулся свет, и тьма его успокоенно вздохнула. А Кащей нахмурился, услышав, как в животе девушки громко забурчало: еще бы, сбежала к своему ненаглядному царевичу до ужина. Кащей в своей светлице не держал еду, чтобы не сгнила, Василиса в своей — тоже, чтобы не склевали птицы и не съели мыши. Кащею было позволено вытравить любую живность в своих покоях, но к Василисе они приползали, прилетали и прибегали невозбранно. — Осталось что-нибудь с ужина? — робко спросила Василиса, вставая с лавки. — Я принесу тебе молоко и хлеб. Что угодно, только не смотреть, как она украдкой утирает глаза. Ужин был съеден, но она не уходила. Усталыми глазами водила по комнате, по книгам. Ночь — не ее время, это тьма черпала в ней силы, а Василисе давно было пора спать. Когда-то их было трое волшебниц в этом доме, и бабушка сразу поселила их вместе, а теперь спальня была пуста, во всем доме — никого, кроме них двоих. — Ты можешь… прочитать мне заговор на сон? Кащей не стал говорить, что она сама справится. Ее сны — светлые и радостные — очевидно, были сейчас не нужны. Василисе хотелось рухнуть в черный колодец снов без сновидений, чтобы утром не оказалось, что явь не успела за ее ожиданиями. — На ленту. Расплести косы, так чтобы золотой полог закрыл спину, спустился на лавку, и — как закрыть окно на закате — снова собрать их, вплетая ленту, вливая в нее понемногу силу. Немного, самую каплю. Впервые она попросила об этом, когда все прочие ученики уехали, и они остались в тереме втроем с бабушкой. Бабушка сказала, что пришло время Василисе посмотреть на работу кащеевой силы, и он взял ее с собой на кладбище. Кащей помнил, как после беспомощно ждал ее на краю полянки, как она вернулась, растерявшая в лесу румяный цвет лица, ни слова не говоря вернулась в терем, а ночью впервые постучалась в дверь и попросила заговорить на сон. Кащей подорвался с места так, что запнулся о половицу. Он был уверен, что после того, как увидела его силу в действии, Василиса в жизни не приблизится к нему. Тогда она из последних сил, засыпая на ходу, вернулась в свою светлицу, но сейчас, стоило завязать ленту, как ее спина прислонилась к нему, а глаза закрылись. Кащей поднял легкое девичье тело и положил на кровать, а после вернулся за стол и продолжил читать до рассвета, делая вид, что ничего не произошло и в комнате нет никого постороннего. А на рассвете улегся на лавку, поджав ноги, и долго смотрел, как пробивающиеся в окно лучи нарождающегося солнца зажигают золото на макушке Василисы. Едва он уснул, как в плечо ткнулся мокрый нос, едва не скинув его с лавки, и старый одноухий волк — единственный из питомцев Василисы, не боявшийся Кащея — задышал в лицо, высунув язык. Девушки уже не было в светлице, снизу, с кухни, доносились ее шаги и пение. Волк навострил ухо и, фамильярно подмигнув Кащею, поспешил к хозяйке. Кащей знал, зачем они приходят к Василисе. Затем же, зачем его самого тянуло вниз со страшной силой. Но солнце больно било по глазам, тьма, недовольная ранней побудкой, шипела и клубилась, и Кащей, повинуясь ей, перелег с освещенной лавки на кровать. Подушка хранила запах сирени после дождя, и, уткнувшись в нее носом, колдун снова уснул.